Роза и крест

Кажется, получилось… Лиз до сих пор (а минули с того памятного разговора почти сутки) не могла поверить в это. Сутки, целая вереница сумрачных и рассветных часов, порой кажущаяся бесконечной. А стоило лишь воссоздать в памяти недавнее — и вновь начинали ныть чуть ссаженные о твердый пол колени, запинаться голос и дрожать отважившиеся на дерзость руки, словно произошло оно только что, минуту-другую назад. И ведь для души, по сути, так и было. Конечно, святой отец ничего напрямую не обещал и, уж тем более, не клялся на какой-либо святыне (большой грех, это знала даже она). Но ведь и спорить, искать новых веских слов не стал также. Лиз знала, сколь хрупки, ненадежны подобно весеннему льду ее рассуждения, но была же и в них толика здравого смысла. И как же хотелось в нее верить! Вместе с хрупкой надеждой в тот день она приобрела и кое-что еще, о чем изначально даже и не гадала. Милостивый дар небес, не иначе, пусть и поднесенный не столь открыто. Когда, в миг ее отчаянной мольбы, святой отец был всерьез встревожен ее здравием и, кажется, был готов даже, невзирая на сан и звание, помочь ей подняться, Лиз испугалась не менее и как могла постаралась убедить его, что совсем не нуждается в этом. Нет-нет, подобная милость определенно была бы излишней и даже в чем-то святотатственной. Единственное, чего ей не хватает — дело, чтобы занять себя в бесчисленные праздные часы, и если отец инквизитор соизволит определить ее помогать… ну хотя бы кухарке Мартине, это станет наилучшей помощью ей. Поверил ли ей отец Пабло, Лиз до сих пор не знала. Но помогать на кухне все-таки дозволил, видимо, про себя надеясь, что там подопечная откормится получше — уж больно долго, недоверчиво оглядывал ее перед тем. Девушка тихо хихикнула, тут же, впрочем, прикрыв ладонью рот. Как корову перед покупкой, вот же ей-Богу! Впрочем, чтобы наконец занять руки и душу и перестать чувствовать себя дармоедкой, она согласна была и на более нелестное сравнение. Конечно же, не все прошло гладко. Не то чтобы Лиз рассчитывала на это, ведь согласие святого отца уже было редкостной удачей. Девушка подозревала, что Мартина винит ее в погибели кузины — ведь и сама до сих пор ощущала себя повинной, — но все же надеялась помощью в разных хозяйственных мелочах, кои так сложно удержать в памяти и успеть все, как-то искупить вину, облегчить каждодневные труды кухарки, смягчить искренней заботой ее горюющее сердце. Не сразу, отнюдь, и наверняка далеко не полностью, но хотя бы получить шанс на это. Увы, Мартина сразу и довольно четко дала понять, что не желает ни ее заботы, ни помощи, и в целом не хочет иметь с ней ничего общего. Нет, женщина не переходила на крик, не позволяла себе жалоб или оскорблений — но все время разговора продолжала начатые дела, заканчивая одно и тут же начиная другое, не уделяя незваной гостье и взгляда, так, словно обращалась не к ней, а к печи или же корзинам в кладовой. Тихий невыразительный голос ее и намеренно, с усилием выпрямленная обыкновенно сутулая спина были незримой стеной, через которую Лиз не могла пробиться, как ни пыталась. И мало-помалу впадала в отчаяние. — Я нимало не сомневаюсь в ваших умениях и навыках, синьора Мартина, — решила все же попытать счастье еще раз она. — Вы прекрасно могли бы справиться и без чужой помощи, но я… мне стыдно получать от вас пропитание ни за что. Я просто очень хотела бы быть вам полезной — чем смогу. Конечно, мне никогда не сравниться с вами в умении готовить, но я могла бы… — и Лиз начала было перечислять, чем могла бы оказаться полезной, не забывая и самой черной, неблагодарной работы. Но Мартина перебила ее, не дослушав. — Не надо нам ничего от тебя, ни дурного, ни доброго, — холодно отрезала она, наконец подняв на девушку глаза — с покрасневшими, почти лишенными ресниц веками, они сухо блестели, как при лихорадке. Голос также впервые за время всего разговора обрел подобие чувства. Мартина окинул девушку взглядом — сверху вниз, с плохо скрытым презрительным раздражением, и наконец соблаговолила пояснить: — С тобой в наш город пришла беда. Всем будет лучше, когда ты наконец нас оставишь. С этими словами она отвернулась, давая понять, что разговор закончен. И Лиз не решилась настаивать.

***

Вот и вся милость. Вот и все доброе утро. Подавленная Лиз возвращалась к отведенную ей комнату, по пути кратко и очень вяло отозвавшись на приветствие Беттины. Просить о чем-то ее она уже и не пыталась — помнила, как переживала добрая экономка, отпуская ее даже на кухню или в сад. Что уж говорить про город, гораздо более опасный и непредсказуемый? Девушка хотела была незаметно проскользнуть к себе, ничего не объясняя, но мыслимо ли было утаить чувства от внимательной старушки, всегда неравнодушной к ней? Волей-неволей пришлось объясниться, попутно растолковывая, что огорчил ее вовсе не строгий святой отец и не «охламон» Николо. — Вот ужо я этой старой выдре! — наконец не выдержала Беттина, сердито сжала кулаки, стоило лишь разобраться в сути дела. — Тоже мне нашла виноватую. А я-то ее, воблу сушеную, жалела… Экономка решительно развернулась на лестнице, где они и столкнулись с Лиз, намеренная, кажется, прямо сейчас идти выяснять отношения с обидчицей Лиз. Та едва-едва успела поймать ее за локоть. — Нет, тетушка Беттина, не надо, пожалуйста, — Лиз даже запыхалась от волнения, едва не больше, чем пока поднималась. Отступила от коварной верхней ступени, однажды уже подведшей ее, и Беттина, ворча, таки последовала за ней. Убедиться в безопасности подопечной было все же важнее, чем урезонивать кухарку. — Она… ей и так сейчас нелегко, — переведя дух, Лиз грустно вздохнула. — Она потеряла самого близкого человека, я знаю, каково это. — А кто не терял? — ворчливо-сердито возразила Беттина. — Всяка живая душа мимо беды не прошла, даже ты. Я вот сына на прошлой войне схоронила, да дочку малюткой еще. Что ж теперь, на людей кидаться? — Она не будет, — Лиз снова тяжело выдохнула. — Мне не стоило сейчас к ней подходить. Просто… мне так стыдно жить, ничем не умея отдарить за добро. Хоть ее, хоть святого отца… хоть вас. И чудо свершилось повторно. Конечно, перед этим Беттина почти так же, как отец инквизитор, придирчиво-пристально осмотрела Лиз, постояла над ней, прижав кулак к подбородку, что-то для себя решая. Но потом все же решилась — и отпустила-таки ее на базар, прикупить зелени да еще кое-чего по мелочи. Она же снабдила ошарашенную такой щедростью Лиз корзинкой, поясной сумочкой с деньгами и кое-какой одеждой, не новой, но еще крепкой и чистой. — Смотри мне, ничего тяжелого, — ворчливо напутствовала она Лиз уже у порога. — Да не задерживайся, я ж переживать буду. Ну, с Богом, дитятко, ступай, — и она порывисто обняла Лиз. Та ответила объятьем на объятье, нашла и нужные теплые слова, хотя мыслями была уже далеко. В городе, который оставила так давно, что он казался далеким и чуть-чуть пугающим.

***

Стоило лишь выглянуть за двери дома, и полуденная жара сомкнула на ней свои удушающие объятья, вынудив быстро укрыться в тени. Вытерев пот со лба, Лиз быстрым шагом пересекла двор, кивком приветствовала садовника, трудившегося подле калитки, и, аккуратно притворив ее, поспешила по улочке в сторону, указанную Беттиной как место рынка. Когда-то она хорошо знала и помнила и его, и множество других — но сейчас припоминала с трудом. Сказывался и незнакомый дом, и квартал: конечно, Лиз знала, где живет падре Антонио, но никогда не бывала там. Да и сам город… Сейчас, оглядываясь по сторонам, Лиз не могла не замечать, как изменился, опустел и притих город. И немудрено: последнее, что ей помнилось — позорное шествие до тюрьмы, а после от нее на допрос. Крепкие жестокие руки стражников, каменистая мостовая и множество чужих враждебных глаз, обвиняюще тыкающих ей вслед перстов, брошенные огрызки и прочий мусор. Казалось, весь Санто-Доминго собрался, чтобы поглазеть на обвиненную в ведовстве, чтобы поучаствовать в суде и казни. Лиз немного боялась повторения этого — хотя и знала, конечно, что никто не будет караулить ее возле дома отца инквизитора. Но противоположность ожидаемого страха оказалась почти такой же жутковатой. Город словно вымер: улица за улицей ей не попадалось на глаза почти никого, а немногие встреченные прохожие спешили скрыться, едва завидев ее. Но при этом Лиз казалось: за ней следят, пристально наблюдают из-за закрытых ставней, из-за полуотворенных дверей. Следят во все глаза, скрывая страх и враждебность. Она тихонько гадала про себя, так ли будет на рынке и не зря ли напросилась сюда, но отступать было поздно. Да и отступать ли, не завершив дела? По счастью, идти до рынка и правда оказалось не так далеко. Девушка не успела даже устать и испугаться всерьез. Торговцев на рынке оказалось значительно меньше, чем обычно в базарные дни, но все же были. Лиз невольно съежилась под пристальными взглядами нескольких женщин, но те, поглазев, начали вперебой окликать ее, позабыв о недоверии. Видимо, торг шел не слишком бойко, и, как бы они не относились к самой Лиз, она была покупательницей. С самыми настоящими деньгами. Первые несколько мелочей, названные ей Беттиной, Лиз удалось приобрести без проблем. Пожилой торговец, хоть и косился на нее чуть настороженно, в сторонние беседы вступать не спешил и быстро отмерил ей необходимое. Негромко поблагодарив его, Лиз спрятала приобретенное в корзинку и прошла дальше, высматривая торговку зеленью. Их на пути оказалось аж целых две, но зелень одной из них показалась Лиз свежее. Да и сама торговка приветливее. — Надо же, нашлась наша потеря, — всплеснула руками ее товарка, рослая фигуристая девица с тугим узлом светло-каштановых волос, небрежно спрятанных под платок. Она кивнула в сторону Лиз, стоило той поравняться с ней. Девушка лишь покрепче сжала пальцами корзинку. Торговка же продолжала громким, хабалистым тоном, словно нарочно привлекая внимание: — А мы-то, сирые, убогие, уже и не чаяли тебя увидеть однажды. Удушающий жар, кажется, сжег весь воздух в глотке. Лиз задохнулась, силясь — и не умея найти достойных слов. Единственным правильным ответом казалось отсутствие его. Пусть невежливо, пусть грубо — но все же лучше, чем пусть нехотя ввязаться в спор. Не помогло. Кажется, болтливая торговка давно искала, кого бы поддеть острым язычком, и найдя, отнюдь не собиралась упускать. Не дожидаясь, пока Лиз пройдет мимо, она наклонилась ближе к девушке, словно собираясь поделиться секретом, — и зашептала — тоже нарочито громким, таинственным шепотом: — Ну как, славно голубит святой отец? Вот поди и перепутала день с ночью. — Анжела, — одернула ее соседка — более низкорослая и плотная и, кажется, более осторожная, — но не слишком настойчиво. Глазами же нет-нет да косила в сторону Лиз — смотрит ли та. Весь торговый ряд ждал ее ответа, а она… стыд сказать, Лиз сразу даже и не поняла, что имела в виду настырная баба. Лиз отвернулась, старательно делая вид, что ее ничто не интересует, кроме клятой зелени. И ведь угораздило ее напроситься за покупками именно сегодня! Впрочем, что изменилось бы назавтра? — А что Анжела? Я уже почитай как двадцать лет Анжела, — нисколько не смутилась та. — Не вчера родилась и знаю, сколь благочестивы святые отцы. А ты небось и рада стараться! — обернулась она снова к Лиз, и та запоздало вспомнила, что несносная Анжела, кажется, водила дружбу с Карлоттой. И уж конечно, не упустит случая сквитаться и за обиду подружки, и за потные трясущиеся руки ее муженька, однажды подкараулившего ее, Лиз, здесь же, за торговыми рядами. И кому какое дело, что муженька того она нисколько не привечала и сама была рада отвязаться от его докучливого внимания. — Анжела! — уже более сердито одернула еще одна торговка, низкорослая и чуть сгорбленная смуглая селянка на вид старше их всех. Потом, не дожидаясь ответа, потянула за локоть Лиз к своей лавке на противоположном ряду; та малодушно последовала за ней, стараясь не замечать сердитого взгляда торговки зеленью, которую невольно прошла мимо. Торговка же, гордая проявленным вниманием, радушно-щедрым жестом обвела все содержимое своего лотка. — Не слушай Анж, — в голосе ее отчетливо звучали нотки страха, как ни старалась она держаться уверенно. — Горе помутило ее разум. Почитай как два дня только мужа схоронила. — И он тоже?.. — Лиз со страхом не закончила, прикидывая мысленно, скольких из этих женщин посетила в эти дни смерть. Сколько из них недосчитались сестру, мужа, сына… И сколько на совести святого отца — и ее. — Нет, лихорадка, — торопливо заверила ее пожилая торговка. — Ты не смотри на это солнце, — она истово перекрестилась. — Осеннему солнцу нет веры, да и господь повелел теплу быть летом. Холода близятся, и скоро всем нам понадобится твоя подмога, — она наклонилась к Лиз, голос стал вкрадчивым, — а уж я пособлю — продам недорого, как сестре родной. Только поведай, что надобно. Беттина завсегда только у меня и закупается, — добавила она не без гордости. — Потому что ее племяш у тебя в зятьях ходит, — насмешливо бросила Анжела, но уже без былого задора. Точно! Беттина! Лиз совсем забыла про обещанное ей натирание. В конце того страшного дня все масло, да, почитай, и почти все продукты, бывшие на кухне, безжалостно были выброшены. Успела ли Беттина купить с тех пор еще масла, Лиз не знала — и твердо вознамерилась исправить давнюю оплошность. Вот только… она окинула взглядом прилавок, уже зная, что ничего молочного тут не увидит. — Мне бы масла, — вырвалось у нее прежде, чем она успела поразмыслить. Торговка огорченно развела руками, но тут же оживилась ее соседка. Кажется, с Карлоттой они были соперницами. Лиз благоразумно отбросила эту мысль в сторону. — Щас, щас, — торговка озабоченно переставляла в сторону кринки и мешочки, добираясь до низа, где, переложенные соломой и кувшинами с холодной водой, сохранялись от жаркого солнца самые капризные из ее продуктов. Но, вспомнив кое о чем, вскинула голову: — А тебе какого, дочка? Коровьего али постного? — Коровьего, — и тут Лиз тоже кое о чем вспомнила и добавила: — Мне бы попробовать поначалу. Напрасно! Она поняла это сразу, еще не успев договорить. Вскинув голову, торговка уставилась на нее с такой обидой, будто бы Лиз только что обвинила ее в торговле младенцами. — Не веришь, значит? — Лиз торопливо помотала головой, но это не помогло. Торговка уже завелась, и остановить ее было почти невозможно. — Пожила, значит, в богатом доме, значит, можно и нос задирать, да? Думаешь, все мы тут жадные до монет воры, готовые собственную мать продать? — Я этого не говорила, — попыталась оправдаться Лиз, но торговка ее не слушала. — Да я, если хочешь знать, масло это вот этими самыми руками делала, — она сунула почти под нос девушке покрасневшие мозолистые ладони — почти вдвое шире ее собственных. Лиз показалось, сейчас она, разбушевавшись, схватит ее за волосы, перевязанным хвостом свисавшие из-под косынки, и на полшага отступила. К сожалению, почти столкнувшись с прилавком крикливой Анжелы. — Полегче тут, — та толкнула Лиз, — думаешь, коли краля самого епископа, то можно грабли распускать, да? Лиз сжала в руках почти пустую корзинку, затравленно озираясь. Сделала шаг назад, еще один. — Да тише вы, трещотки, — одернула их еще одна недавно подошедшая женщина, по одежде — явно жена зажиточного мастерового. — Она же сейчас обратно к нему пойдет. И… Что следовало за этим многозначительным «И», Лиз слушать уже не стала. Задохнувшись непролитыми слезами, она развернулась и почти бегом бросилась прочь. Но, не пробежав и пары шагов, споткнулась о неприметный камень, выступавший из мостовой, и почти рухнула на руки встречного прохожего. — Лиз? — обхватив ее плечи, тот удержал девушку на ногах. Только тут, осознав всю неловкость ситуации, она задергалась, пытаясь освободиться. — Тысяча извинений! Я не заметила вас! Ради бога, простите. Я… — Лиз! — он встряхнул ее сильнее, и только тут, через пелену проступивших-таки слез Лиз рассмотрела Гвидо — чуть неуклюжего, робкого сына сапожника, пытавшегося прежде за ней ухаживать. Сейчас неудачливый ухажер выглядел более представительно — в новой свитке, аккуратно причесанный и даже с кошелем на боку. — А я вот тут с мамой, — Гвидо огляделся и, найдя взглядом мать — ею оказалась та самая женщина, чьи слова оказались последней каплей для Лиз, — кивнул ей и оживленно продолжал: — А ты уже закончила, домой? — Я… да. Я… — Лиз беспомощно развела руками, надеясь, что он не заметил почти пустую корзинку. Даже в таком простом деле от нее никакого проку! Видно, и правда всем было бы лучше, если бы ее не было. — Заклевали наши вороны? — тут же догадался парень. Решительно приосанился — и уверенно, непохоже на себя прежнего, взял Лиз под руку. — Ну-ка пойдем. При мне небось не посмеют. Лиз вовсе не была в этом уверена, но сейчас как никогда ей был нужен защитник. И она согласилась.