Лестница Юкио

      По ночам Касамацу снится Кисе. А еще – лисы-оборотни.       Иногда Касамацу не видит между ними разницы. В темноте предрассветного часа Кисе склоняется над его постелью, и на тонких нежных губах играет улыбка. Плечи обнажены, по пестрой ткани женского кимоно ползут бесконечные оттенки серого. Касамацу скользит взглядом по шелковым складкам и длинным ниспадающим рукавам вниз, туда, где между полами одежды прячутся девять золотых хвостов. Кисе мягко целует его в лоб и откидывает одеяло. Теплые пальцы касаются груди, заставляя Касамацу дышать чаще, выписывают узоры на животе, забираются под резинку пижамных штанов. Член наливается жаром и возбуждением. Ладонь Кисе неторопливо движется вдоль ствола, ласкает подобравшиеся яички, кружит пальцем вокруг головки, задевая ногтем чувствительную плоть, и Касамацу против воли толкается в чужую руку. Сердце тяжело бьется о ребра; Касамацу зажмуривается, но сияющий ореол, которым окружен Кисе, проступает сквозь сомкнутые веки. Его рука движется все быстрее, напряжение в паху становится невыносимым. Касамацу дергается на кровати, зажимает рот ладонью, пытаясь сдержать крик – и когда Кисе невесомо целует костяшки пальцев, кончает.       Оргазм накатывает липкой волной, выматывая, опустошая. Тело делается легким и ломким; там, где прежде было сердце, растекается пустота. Кисе поворачивается и уходит, словно невзначай задевая бедро Касамацу пушистым хвостом. Его силуэт мелькает в окне, и Касамацу проваливается в тягучий сон без сновидений.       Первые лучи восходящего солнца бьют в щель между занавесками. Касамацу садится на кровати и неловко трет лицо тыльной стороной ладони. Грязные и влажные от пота простыни сбиты, одеяло свалилось на пол. Холодно. Касамацу приходится обхватить себя руками, чтобы унять дрожь. Между ног болезненно ноет, засохшая сперма неприятно стягивает кожу. Касамацу закрывает глаза и раскачивается туда-сюда.       – Это сон, это просто странный сон, – шепотом уговаривает он себя. А затем открывает глаза и на секунду задыхается от ужаса: на ковре у окна ему мерещится длинный золотой волос.       На занятиях Касамацу рассеян. Учителя смотрят на него с осуждением, но вслух ничего не говорят: капитану баскетбольной команды простительны маленькие слабости. Касамацу почти не слушает объяснений, а в тетради вместо математических формул появляются острые лисьи уши и опасные пронзительные глаза Кисе. Остается надеяться, что хотя бы на тренировке получится собраться. Не хватает только, чтобы лисы-оборотни помешали ему играть на Зимнем кубке.       Сперва все как будто идет неплохо: бег для разогрева, растяжка. Морияма держит Касамацу за щиколотки, когда они отрабатывают упражнения для мышц пресса, и его руки жесткие, как у манекена. После непрошенных ночных ласк это успокаивает. Касамацу чувствует, что способен провести тренировочную игру. Все будет в порядке.       – Вот, освежись. – Тренер протягивает бутылку с водой, но Касамацу отмахивается. Не хочется отвлекаться.       Он вытирает пот полотенцем и, бросив его на скамейку, выходит на паркет. В ту же секунду накатывает слабость, внезапная и подлая. Касамацу шатает из стороны в сторону, он забывает, за какую команду играет и отдает пасы соперникам. Ноги будто ватные, слишком тяжелый мяч выскальзывает из влажных ладоней. Ни дриблинг, ни передачи, ни броски – сегодня у Касамацу не выходит ровным счетом ничего.       – Ты что творишь, дурень?! – орет тренер.       – Как ты? – тихо спрашивает Морияма и кладет руку ему на плечо. – Что с тобой?       Касамацу дергается, стараясь скорее освободиться от чужих прикосновений. Силы утекают через кончики пальцев. Ему опять холодно, голова кружится, язык с трудом ворочается во рту. Касамацу подбирает мяч, шире расставляет ноги, чтобы не поскользнуться. Это все дурные сны, уговаривает он себя. Дурные сны и девятихвостые лисы-оборотни, чья шкура отливает золотом. Команде и тренеру совсем не обязательно о них знать. Касамацу заставляет себя дышать глубоко и размеренно; поднимает голову, обводит взглядом площадку – и видит Кисе.       Кисе, на лице которого играет лисья ухмылка.       Тошнота подкатывает к горлу. Зажав рот ладонью, Касамацу опрометью выскакивает из зала. «Семпай!» – несется вслед, а потом дверь захлопывается у Касамацу за спиной и обрывает звуки. Кроссовки стучат по грубому деревянному полу коридора, стены качаются. Туалет находится на противоположном конце коридора, и это расстояние вдруг становится бесконечно длинным. Касамацу едва хватает времени добежать до кабинки и закрыть за собой дверь, как его выворачивает наизнанку. Он стоит на коленях, вцепившись обеими руками в грязный унитаз, и сотрясается в рвотных спазмах. Его тошнит мучительно долго. Небо дерет, на губах оседает горький привкус желчи. Перед глазами маячит сияющая улыбка Кисе – улыбка оборотня.       Наконец Касамацу становится лучше. Сплюнув, он вытирает рот тыльной стороной ладони и с трудом поднимается, держась за стену. Сердце стучит так, словно готово выскочить из груди – совсем как ночью, и Касамацу кажется, что Кисе стоит у него за спиной, помахивая пушистыми хвостами и стягивая с плеч кимоно. В паху внезапно тяжелеет, становится горячо и мучительно-сладко. Касамацу осторожно, словно это не его собственное тело, ведет ладонью по бедру и отдергивает руку, нащупав вздувшийся бугор, который натягивает влажную от пота ткань шорт. В ушах звенит тихий смех Кисе.       Это отвратительно – касаться себя сейчас. Стыдно, мерзко. Но эрекция не проходит, а он должен вернуться на тренировку, и поэтому Касамацу тянет шорты вниз. Дрожащими пальцами вытаскивает из трусов член, проводит ладонью по стволу и с трудом сдерживает стон, вспомнив ночные прикосновения Кисе. Возбуждение становится сильнее, как и чувство стыда. Касамацу не хватает духу опустить взгляд, и он смотрит на трещину в старой голубоватой плитке. Руки живут собственной жизнью: скользят все быстрее и быстрее, дергают, мнут. Касамацу хочет причинить себе боль, наказать за желание. Он сжимает себя сильнее, царапает обнажившуюся головку ногтем; член горит огнем. Из глотки рвется вой, и Касамацу почти до крови закусывает нижнюю губу. Он дрочит остервенело, отчаянно, будто от этого сейчас зависит его жизнь: лихорадочно двигает рукой, толкаясь бедрами в кулак. В голове пусто; дернувшись в последний раз, Касамацу чувствует на ладони что-то липкое и только тогда осмеливается опустить голову.       Разрядка не приносит удовольствия, только слабое облегчение. Член уже обмяк в пальцах, сперма на руке влажно поблескивает. Кожу жжет, и Касамацу, оторвав кусок туалетной бумаги, принимается торопливо тереть кисть. Скомканные перепачканные обрывки падают под ноги. Он отматывает ленту подлиннее и, сложив несколько раз, вытирает живот. Потом поправляет одежду и выходит из кабинки.       – Семпай, – раздается совсем рядом, и Касамацу шарахается в сторону, задевая плечом фанерную створку.       В паре шагов от него – Кисе, взволнованный печальный Кисе, чьи янтарные глаза переливаются хищным лисьим блеском. Касамацу страшно.       – Семпай, что случилось? – говорит Кисе. В голосе слышится беспокойство, и это, конечно, обман. Лисы-оборотни едва ли переживают за смертных. – Тебе плохо? Позвать врача?       Что делают лисы-оборотни с теми, кто не отвечает на их вопросы? Бросаются, чтобы перегрызть горло? Или просто смотрят в упор, пока не сведут с ума? Касамацу отступает к раковине, открывает кран.       – Все в порядке, – хрипло отвечает он, подставляя руки под струю. Вода ледяная, кисти тут же немеют. – Вытошнило. Съел что-то не то. Все хорошо.       Холод ползет выше, к локтям, через плечи забирается в грудь. Касамацу беззвучно умоляет Кисе уйти, оставить его в покое. Не мучить его больше. Еще минута, и Касамацу не выдержит. Расплачется, упадет на пол, сделает или скажет что-то непоправимое. Краем глаза он замечает движение и невольно сжимается: Кисе подходит ближе. Протягивает руку, собираясь дотронуться до плеча, и крик застревает в горле Касамацу. Лисья лапа замирает в миллиметре от него, и Кисе отступает, решив, должно быть, сегодня проявить милосердие.       – Возвращайся в зал, – произносит он, прежде чем скрыться за дверью.       Какое-то время Касамацу бездумно смотрит на искрящийся поток, который разлетается вдребезги о пожелтевшую эмаль раковины. Потом закрывает кран, проводит мокрыми ледяными руками по щекам. Выползает в коридор, шаркая ногами. Обратный путь схож с дорогой на плаху. Пот заливает глаза, холод гирей свернулся внизу живота. Касамацу требуется вся его воля, чтобы перешагнуть порог зала.       – Явился! – Тренер встречает его упертыми в боки кулаками и бровями, сошедшимися на переносице.       Касамацу сбивчиво бормочет извинения. Ему очень жаль, съел что-то не то, больше не повторится, простите. Ледяная гиря внутри разрастается, пускает ростки в ноги, и Касамацу боится, что целиком превратится в сосульку. Тренер качает головой и толкает его на лавку:       – Ладно, отдохни. Попей водички.       Перед носом Касамацу появляется бутылка, и он послушно пьет. Подходит Морияма:       – Ну как, пришел в норму? Не выхлебай все, дай и мне глотнуть, во рту пересохло…       Не успевает Касамацу протянуть ему бутылку, как на них коршуном налетает тренер.       – С ума сошел? – выговаривает он Морияме. – А если он болен? Захотел весь Зимний кубок в постели проваляться?       Тренер уже пару недель заставляет их пользоваться только своими бутылками. Эпидемия гриппа, говорит он. Смотрите, позаражаетесь друг от друга, кто играть будет? Это немного непривычно: раньше они просто брали питье из общей кучи и не задумываясь передавали по кругу – но, наверное, правильно. Гигиена, все дела.       Касамацу допивает последний глоток и встает. Ему лучше. На сей раз – действительно лучше, силы возвращаются, мир вокруг обретает четкость и краски. Касамацу отдает мяч Кобори, бежит под кольцо, принимает пас... Тренировка, на которой все шло наперекосяк и мяч норовил удрать из рук, была сотни лет тому назад. Она случилась с кем-то другим, не с Касамацу. Или ее вообще не было. Касамацу бросает трехочковый.       Главное – не встречаться глазами с Кисе. Не видеть плутовской лисьей усмешки.       Игра заканчивается. Касамацу устал, но доволен собой. Он справился с дурными снами и девятихвостыми лисами. Он в норме. Нужно лечь сегодня пораньше, выспаться – и завтра наваждение пройдет. Касамацу направляется к выходу, и тут тренер останавливает его, поймав за локоть:       – Постой-ка. Вот, хочу проверить, все ли с тобой хорошо. – В руках у него – маленькая пластиковая баночка с красной крышкой. В такие собирают анализы.       У Касамацу дрожат колени, кровь шумит в ушах. На языке вертятся глупые оправдания: "Я же нормально играл", "Я справился", "Со мной все хорошо". "Пожалуйста, не надо меня проверять". Тренер толкает его к дверям.       Касамацу заполняет страх; он медленно растекается от макушки до ступней, пробираясь в каждую клеточку. Пустой пластиковый пузырек вдруг становится тяжелым, и руку ломит от напряжения. Больше всего на свете Касамацу хочется выкинуть баночку, но вместо этого он опять идет к уборной вдоль шатающихся грязно-бежевых стен.       К счастью, в туалете никого. Касамацу останавливается напротив той кабинки, где его рвало сорок минут назад. Он не может заставить себя двинуться дальше. Это сродни дару предвидения, божественному откровению: Касамацу знает наверняка, что если сейчас зайдет внутрь, обратного пути в команду не будет. Он болен. Болен. К здоровым не приходят лисы-оборотни. Он болен, а значит, нужно приложить все силы, чтобы это скрыть – больных отправляют в лазарет, а не выпускают на площадку в стартовом составе. У Касамацу плывет перед глазами, и приходится ухватиться за раковину, чтобы не упасть. В этот момент хлопает дверь и сухой шепот наждачкой проходится по барабанным перепонкам:       – Семпай?..       Напротив стоит Кисе, все еще одетый в форму, и хмурится. Сейчас в нем нет ничего лисьего – он опять похож на того парня, который пришел в баскетбольную команду Кайджо в начале года. Касамацу скользит взглядом по бедрам Кисе, но под синими шортами не уместится даже один хвост, что уж говорить о девяти.       – Семпай, – повторяет Кисе и делает шаг навстречу, – что случилось? Морияма видел, как тренер тебе что-то говорил. Что такое?       Касамацу молча раскрывает ладонь, показывает баночку для анализа. Если Кисе больше не лиса-оборотень, то, наверное, ему можно доверять?       – Он хочет убрать меня с площадки, – одними губами шепчет Касамацу. – Он что-нибудь найдет и не даст мне играть, он…       Секунду Кисе стоит неподвижно. А затем неведомая сила бросает его вперед, к Касамацу: он хватает пластиковую баночку с раскрытой ладони и стремительно исчезает в кабинке. Касамацу смотрит на захлопнувшуюся дверь. В голове пляшут обрывки мыслей, по шершавой поверхности фанерного листа бежит молочная рябь. Он не знает, сколько времени проходит до того, как Кисе выходит и ставит на край раковины теперь уже полный пузырек.       – Я совершенно здоров, – говорит Кисе и, не оборачиваясь, выходит, оставляя Касамацу один на один с маленькой баночкой, закрытой красной крышкой.       Из коридора доносятся звонкие голоса: кажется, несколько девочек спешат домой. Их смех выводит Касамацу из оцепенения. Он трясет головой, трет кулаком глаза, кое-как укладывая в голове то, что произошло. Кисе спас его. Подменил анализ. Но… зачем? И зачем запирался? Неужели потому, что под баскетбольными шортами все-таки прятались пушистые золотые хвосты? Касамацу тянется к баночке дрожащими пальцами и, не выдержав напряжения, в последний момент отдергивает руку, хотя баночка не собирается его кусать. Она смирно стоит рядом с мутным зеркалом, и Касамацу мимолетно скользит взглядом по отражению. И тогда, словно в ответ на потаенные мысли, из глубин зазеркалья вдруг выныривает лисья мордочка с чертами Кисе.       Касамацу захлебывается ужасом.       Раздается стук, затем слышатся шаги и кашель – кто-то заходит в туалет. Рядом с призрачной лисой, парящей в зеркале, появляется грузная фигура тренера.       – Что ты так долго? – раздраженно спрашивает он, и звук голоса разрушает магию: морок пропадает. – Я уже пятнадцать минут тебя жду! А, так ты готов? – Тренер замечает анализ и кивает сам себе. Брезгливо морщась, он вытаскивает из кармана полиэтиленовый пакетик и набрасывает на баночку, как на скользкого дождевого червя, которого противно брать в руки без перчаток. – Ну и чего ты тут застрял, если давно все сделал?       Он завязывает узел, а Касамацу давится неуместным смехом, думая о том, может ли моча оборотня отличаться от человеческой. Тренер награждает его тяжелым злым взглядом.       – Простите, – бормочет Касамацу, кланяясь. В ответ он получает усталое хмыканье и небрежно брошенное через плечо: «Иди к остальным».       В раздевалке почти никого нет. Касамацу сталкивается с Мориямой, который забрасывает сумку на плечо. В душевой тихо; другие игроки, похоже, уже разошлись. Касамацу хочется спросить, давно ли ушел Кисе, но он сдерживается.       – Подождать тебя? – неожиданно предлагает Морияма, одергивая рукава куртки, и Касамацу торопливо мотает головой.       Ему нужно остаться одному. Нужно побыть в тишине, успокоиться, убедить себя в том, что все закончилось благополучно, что пол в раздевалке светло-желтый, а шкафчики – коричневые, и в мире вовсе нет невыносимо-золотого цвета, каким светятся по ночам волосы Кисе. Морияма наконец уходит, и Касамацу долго стоит под душем, смывая с себя прошедший день.       А ночью Кисе-оборотень опять приходит к его постели.