Лестница Юкио

      Уличный фонарь светит сквозь неплотно задернутые шторы – подглядывает в приоткрытое окно. Касамацу выгибается, хватает ртом воздух, но по легким вместо кислорода прокатывается углекислый газ. Глаза застилает мутная пелена, и кажется, будто сразу три девятихвостых лиса склоняются над кроватью.       Кисе улыбается плотно сомкнутыми губами; алый полумесяц перечеркивает фарфорово-белую кожу, золотое сияние стекает с кончиков волос и жжет грудь Касамацу. Он мечется, сбивая комом простыни, но разве можно увернуться от чужих настойчивых рук, которые мягко скользят по животу? Кисе кладет ладони ему на бедра, тянет вниз пижамные штаны. Пожалуйста, не надо, молит Касамацу. Пожалуйста, хватит. Кисе склоняет голову на бок и раздвигает его ноги, а Касамацу не может даже прикрыться – руки больше не слушаются.       – Семпа-ай, – тянет Кисе – и накрывает ртом его пах.       Болезненный жар растекается по телу. Касамацу горит изнутри – мышцы в огне, кровь кипит и пенится. Кисе скользит губами по члену, обводит языком головку, дразнит. Поглаживает по животу, ведет пальцем по промежности. Наслаждение граничит с болью. Кисе наклоняется, берет глубже. Горячий язык движется по стволу, острые лисьи зубы задевают кожу. Касамацу закусывает губу, пытаясь заглушить стоны, а из глаз течет кипяток, оставляя на щеках ожоги. Кисе лукаво смотрит из-под челки и выпускает член Касамацу изо рта. В ту же секунду становится невыносимо холодно, так холодно, что Касамацу безмолвно умоляет снова согреть его. Сжечь его без остатка.       – Семпай, – шепчет Кисе, кроваво-красные губы влажно поблескивают. Касамацу выгибается, приподнимает бедра. Потемневший от крови член сочится смазкой.       А потом Кисе снова обхватывает головку губами, и Касамацу кончает, содрогаясь всем телом и проваливаясь во влажное дурманящее пекло.       Он приходит в себя утром – голый, перепачканный собственной спермой, разметавшийся на сбившихся простынях. Касамацу сжимается в комок и плачет, уткнувшись лбом в колени. Ему страшно. Он сходит с ума – его сводят с ума. Девятихвостый лис-оборотень с золотой шкурой и ярко-красными губами, Кисе, хочет украсть его рассудок.       Собираться в школу неожиданно тяжело. Касамацу путается в одежде, едва справляется с расческой и зубной щеткой. Неловко роняет коробку с завтраком, которую протягивает ему мать – бенто рассыпается по полу, а она со вздохом качает головой:       – Ты так нервничаешь из-за Зимнего кубка… Юкио…       – Пойду… – невпопад бормочет он, сметая рисовые шарики вперемешку с пылью обратно в коробку. – Электричка…       Он нервничает из-за Зимнего кубка?.. Кажется, да. Он ведь должен. Зимний кубок – это важно, и Касамацу так хочет победить. По дороге на станцию он пытается вспомнить, когда у них первая игра.       Он все-таки опаздывает на первый урок. Дверь предательски скрипит, когда Касамацу заходит в класс. Пожилой учитель откладывает мел, одноклассники поднимают головы от тетрадей, и Касамацу пронзает страх: а что, если кто-то из них догадается?.. Кто-то поймет по его глазам, что по ночам к нему приходит Кисе, ослепительно-золотой Кисе с девятью хвостами? Что будет?       Касамацу требуется вся сила воли, чтобы добраться до своего места; руки дрожат, когда он раскладывает на парте учебники. Узнай кто-то о его снах, и его отправят в клинику. Упекут в психушку и никогда не выпустят на паркет. Он не сыграет на Зимнем кубке. Ему навсегда запретят играть в баскетбол – кому нужен сумасшедший капитан? Касамацу делает глубокий вдох, до боли стискивает ручку.       Все будет хорошо. Никто ничего не узнает.       Он сидит на занятиях с идеально прямой спиной. Старательно выводит в тетради иероглифы, что-то бубнит в ответ на вопросы учителя. На перемене Морияма осторожно трогает его за плечо:       – Эй, ты как?       – Порядок, – цедит Касамацу, не отрывая взгляда от темной столешницы. С шероховатой, запачканной чернилами поверхности ему улыбается Кисе.       Уроки заканчиваются; ноги сами несут Касамацу к раздевалке. Пальцы опять дрожат, и он сжимает кулаки, заставляя несносное тело слушаться. Ногти впиваются в ладони, боль отрезвляет. Все будет хорошо – эта мантра вертится в голове, вытеснив все прочие мысли. Все хорошо. Никто не узнает. Касамацу кидает пиджак на лавку и расстегивает рубашку.       – Семпай, – раздается над ухом. Касамацу оборачивается, удивленно хлопает глазами: Кисе стоит рядом и улыбается. Алый мазок губ полумесяцем сияет на фарфоровом лице-маске.       Инстинкты срабатывают прежде разума. Касамацу отшатывается, вскидывает руку – и бьет наотмашь. Растопыренные пальцы впечатываются в чужую щеку, голову Кисе отбрасывает назад. Касамацу замахивается для следующего удара.       – Стой! – кричит Морияма, перехватывая его запястье. – Стой, что ты делаешь, зачем?!       Кисе прижимает ладонь к лицу. На светлой коже проступают красные следы.       – Семпай… – испуганно шепчет он, а девять золотых хвостов бьются друг об друга под одеждой.       Из хватки Мориямы вырваться невозможно. Касамацу и не пытается – он тянется к Кисе свободной левой рукой, сдирает ногтями проклятую маску. Кисе ахает от боли.       – Прости, – бормочет он, отступая на шаг назад. Глубокая царапина на скуле наливается кровью. В глазах Кисе стоят слезы, но Касамацу не проведешь. Это все – лисьи уловки. – Прости… Это я виноват, – обращается он к остальным и быстро отворачивается к своей сумке.       – У тебя крыша поехала? – шипит Морияма.
       Где-то за спиной Кисе виновато бормочет: "Это я... Это еще утром... Семпай прав, мне не надо было к нему...", и от звука голоса Касамацу почти трясет. Он смотрит Морияме в глаза и больше всего на свете хочет выкрикнуть: "Оборотень! Как ты не видишь?! Кисе – оборотень!" Касамацу набирает в грудь воздух – и давится собственным дыханием.       Никто не должен узнать. Никто. Даже Морияма. 
       Касамацу облизывает губы.
       – Прости, – выталкивает он, с трудом ворочая непослушным языком.
       Морияма разжимает пальцы, отпуская Касамацу. Делает шаг назад. 
       – Ладно, – тихо говорит он и сглатывает, глядя на отметины на запястье Касамацу. – И ты меня, я тоже погорячился. Ты просто волнуешься из-за Зимнего кубка. Я понимаю. Я тоже волнуюсь. Игра ведь уже послезавтра. – Он переводит дух. – Ну, нам пора на тренировку?       Это подсказка. Касамацу поворачивается и зовет остальных:       – Парни, пошевеливайтесь! Тренер уже заждался.       Голос почти не дрожит. Слова, почти такие же, как и всегда, сами ложатся на язык. Команда тянется к выходу из раздевалки, и Касамацу гордится собой. Он справился. Никто ничего не узнал.       Он выходит последним; на пороге на него вдруг накатывает тошнота. Мир вертится вокруг, сливаясь в единое серое пятно. Касамацу всматривается в сизое марево коридора, и ему кажется, что на самом деле он стоит на лестнице. На шаткой лестнице, лишенной перил, которая спускается из мира людей прямиком в обитель демонов.       Половину пути Касамацу уже преодолел.       – Семпай! – И из густого серого тумана появляется яркий золотой силуэт. Кисе. Проводник в мир злобных духов.       Касамацу смотрит в тягучие янтарные глаза. Он еще может сбежать. Не все потеряно, нужно просто повернуться и кинуться обратно, к позабытой привычной жизни... Но вместо этого он протягивает Кисе руку. У Касамацу не осталось сил карабкаться наверх.       Стены и пол становятся на свои места; туман рассеивается, и в мгновение кристальной ясности ума Касамацу понимает: он должен пойти к врачу. А потом страх и усталость накидывают плотную вуаль на его измученный рассудок, и только что принятое решение исчезает без следа.       Тренер в зале встречает их гневной отповедью. Сколько можно переодеваться, вечно опаздывают, как работать с такими людьми.       – Марш на разминку! – командует он и удерживает Касамацу за локоть: – На вот, попей. Не тошнило больше?       Касамацу делает пару глотков, отрицательно мотает головой. Вода, сладковатая и нежная, приятно смачивает пересохшее горло. Мир становится не ярче, но четче. Углы теперь острее, корзина, подвешенная к стойке – заметная и выпуклая. Тренер задумчиво хмыкает.       – Анализы нормальные, – сообщает он. – Ладно, иди.       Касамацу присоединяется к товарищам по команде. Они бегут десять кругов по залу, и чуть впереди светится старым потемневшим золотом Кисе. Касамацу опускает голову, пряча улыбку. Кто бы мог подумать, что моча лис-оборотней ничем не отличается от человеческой.       После бега – растяжка, упражнения с мячом. Потом – очередная тренировочная игра. Касамацу пасует Морияме и думает о том, что послезавтра начинается отборочный тур Зимнего кубка. О том, что анализы в порядке – и о том, как скоро он вместе с девятихвостым Кисе спустится в преисподнюю. Мяч становится все тяжелее, в уши набивается сотканная из тумана вата: когда тренер подзывает их всех к себе и принимается что-то объяснять про тактику, Касамацу не слушает.       – Да что ж такое! – сердится тренер и утирает пот со лба сложенным вчетверо платком. – Перестаньте болтать. Так вот…       Касамацу скашивает глаза: Морияма замер, склонившись к уху Кисе. Оба напряжены, оба беспокойно поджимают губы.       – По местам! – Тренер звонко хлопает в ладони, и их отбрасывает друг от друга, словно звук вдруг превратился в пощечину.       Касамацу плетется к центру площадки, а в груди колотится страх. Что за разговоры могут вести человек и кицунэ? Может быть, Кисе запутал Морияму, заморочил ему голову? Или… они в сговоре?! Ноги подкашиваются, Касамацу спотыкается на ровном месте.       – Куда! – ахает тренер. – Касамацу, что я тебе только что втолковывал? Так, ладно, перерыв пять минут. Отдохните.       Касамацу проводит языком по сухим растрескавшимся губам. Хочется пить: приступ жажды так силен, что кружится голова, и стены зала вновь пускаются в пляс. Касамацу оглядывает скамейки, отыскивая бутылку с водой. Та скатилась на пол и теперь прячется на пластиковой ножкой. Когда Касамацу наклоняется, чтобы поднять бутылку, в ушах шумит кровь, и где-то далеко, за треском и шелестом, слышится голос Кисе. Касамацу упирается рукой в скамейку, поднимает голову: Кисе взволнованно обращается к тренеру.       Может быть, они говорят о том, что Касамацу не следует выпускать на площадку?       Он опрокидывает бутылку, вливая в рот последние капли; резко встает, подходит ближе:       – Что такое? Кисе! В чем дело?       – Ни в чем, – быстро отвечает тренер и кладет руку Касамацу на плечо, но он стряхивает чужую липкую ладонь. – Все в порядке.       Кисе бледнеет, испуганно втягивает голову в плечи. На лице – сомнения и страх. Интересно, успел он рассказать про анализ? Или про то, что он приходит и мучает Касамацу каждую ночь? Кулаки сжимаются сами собой.       – Все хорошо, семпай, не волнуйся, – торопливо шепчет Кисе. – Тут пресса…       Он указывает вверх, на галерею для зрителей, которая опоясывает зал. Журналисты в самом деле иногда приходят, чтобы сделать репортаж о баскетболистах из старшей школы Кайджо – кажется, их считают претендентами на победу. Одна беда: мужчина, который сейчас облокотился о высокие металлические перила, вовсе не журналист. Нет ни бейджа с именем, ни диктофона или блокнота, ни камеры. И мужчина не смотрит на площадку. Его не интересуют парни, которые отрабатывают броски и блоки. Ему, должно быть, вообще плевать на баскетболистов из Кайджо – на всех, кроме Касамацу. Он смотрит Касамацу прямо в глаза.       – Идите играть, – приказывает тренер. – Кисе, больше двигайся. А ты, Касамацу, сейчас попробуй держаться ближе к кольцу. Давай, не считай ворон.       Они возвращаются на размеченный белой краской паркет, но Касамацу уже не до баскетбола. Тело живет двигается само по себе. Ноги перемещаются, руки ловят и бросают мяч, но в голове – только неизвестный наблюдатель. Касамацу знает: кем бы ни был мужчина на галерее, человеком или демоном, он пришел за ним.       – Хватит на сегодня, – устало командует тренер и потирает переносицу.       Парни из баскетбольной команды Кайджо тянутся к выходу, мужчина на галерее отступает в тень. Касамацу пытается рассчитать, сколько у него времени.       В раздевалке Морияма смотрит на него долгим пытливым взглядом:       – Подождешь меня? Поедем домой вместе.       – Конечно, – обещает Касамацу. Он готов пообещать что угодно, лишь бы поскорее закончить разговор.       Морияма кивает, стягивает футболку, отходит к своему шкафчику медленно, как будто нехотя. Переглядывается с Кисе. Не таясь, Касамацу наблюдает за ними: они знают, что он знает, что они знают… А что они знают? Мокрая от пота футболка липнет к телу, резинка гетр впивается в ногу под коленом. Касамацу подташнивает от напряжения.       Морияма складывает одежду и, в последний раз обернувшись, берет полотенце и идет в душевую. Кисе исчез за дверью пару минут назад, значит, путь свободен. Касамацу натягивает куртку, запихивает школьную форму в сумку – неважно, если помнется, кому есть до этого дело? – и выскакивает из раздевалки.       Он готов встретить кого угодно, но коридор пуст. Касамацу стремглав бежит прочь, бежит так быстро, как только может. Он не уверен, что именно стоит на кону: Зимний кубок или его душа, но Касамацу не хочет потерять ни то, ни другое.       Сердце тяжело бьется о ребра – то ли усталость, то ли страх. Касамацу кусает губы, заставляет себя двигаться дальше. Вниз по лестнице, через школьный двор, на улицу.       – Эй, парень, постой!       У школьной ограды стоит тот самый соглядатай. Касамацу спотыкается и падает на асфальт. На ладонях – ссадины, колено, не защищенное даже тканью, разбито в кровь. Касамацу вскакивает и мчится вперед, не отвечая, не оглядываясь. Улица выгибается под немыслимыми углами, деревья вдоль дороги качаются из стороны в сторону, но он все равно бежит. Так просто им его не поймать.       За спиной – топот и крики. Погоня.       – Лови его! Кенджи! Кенджи, за ним!       Совсем близко тарахтит мотор, и Касамацу сворачивает в узкий проулок – сюда машина не протиснется. Он бежит, не разбирая дороги; теряет кроссовок в вязкой канаве, перепрыгивает низкую ограду, карабкается на гаражи. Дыхания не хватает, зрение давно уже заволокло кровавой пеленой – но он ни за что не остановится. Касамацу падает снова, поднимается, тяжело подволакивая ногу. Из последних сил ковыляет вдоль глухого бетонного забора – до угла еще несколько метров.       – Сюда, сюда! Он где-то здесь! – кричат на соседней улице, и Касамацу едва сдерживает отчаянные злые слезы. – Ищите его, его нужно осмотреть!       – Тут проход! – шепчут ему прямо в ухо, и на запястье ложится горячая рука. Касамацу рвется прочь, но Кисе тянет его за собой: – Идем, скорее, я уведу тебя отсюда! Ну же, семпай, я знаю этот район! Все будет хорошо.       Он тащит Касамацу потайными ходами, проводит сквозь стены и запутывает следы. Наконец звуки погони затихают вдали, и Кисе останавливается, чтобы перевести дух. Он все еще держит Касамацу за руку, и кожа под жаркими пальцами плавится, словно лед.       – Ты как? – хрипло спрашивает Кисе. Он подходит вплотную, осторожно гладит Касамацу по плечу свободной рукой. – Я так испугался, когда ты исчез из раздевалки. Но теперь все в порядке. Они нас не найдут.       У Кисе – густые, янтарные глаза и мягкие губы, волосы еще влажные после душа. Он обнимает Касамацу за плечи, проводит ладонью по спине и шепчет:       – Давай вернемся в школу? Пожалуйста. Знаешь, семпай, мне кажется, тебе стоит…       Он же оборотень, вспоминает Касамацу. Девятихвостый лис-оборотень с золотой шкурой. Тот самый, который приходит по ночам. Тот самый, который хочет заманить в свои сети. Тот самый, который только прикидывается другом. Касамацу бьет Кисе коленом в пах.       – Я все знаю! – шипит он, склонившись к сжавшему в комок Кисе. – Ты – оборотень, девятихвостый лис-оборотень! Я знаю!       Касамацу отступает к проходу между домами, выбирается на широкую улицу. Оказывается, станция совсем рядом: женщина в темной куртке указывает пальцем в нужную сторону. Прихрамывая, Касамацу поднимается в горку; спиной он чувствует ее неодобрительный взгляд, но эта женщина – простая смертная, не демон и не дух, так какое ему до нее дело?       В электричке он забивается в угол. Откуда-то дует. Холодный воздух щиплет голые ноги и забирается под куртку. Касамацу стучит зубами и дышит на замерзшие ладони. Дорога до дома превращается в пытку.       – Юкио! – всплескивает руками мать. – Что случилось?       – Все в порядке, – отвечает он и сбегает в свою комнату.       Одежда комом падает на пол: Касамацу не в состоянии дойти до шкафа или корзины с грязным бельем. Все, что он может – это забраться в ванну и сидеть под горячими струями. Когда он вылезает, груды тряпья больше нет – должно быть, мать забрала вещи в стирку. Школьная форма вынута из сумки и аккуратно развешена на ручке шкафа. Касамацу разглаживает пальцами стрелки на брюках и с дрожью вспоминает сегодняшнее приключение. При мысли о погоне и о Кисе сердце начинает частить, на лбу выступает испарина. Касамацу вдыхает полной грудью – и надрывно кашляет. Воздух в комнате до невозможности спертый.       – Пожалуйста, – безнадежно просит Касамацу, до упора открывая окно. – Пожалуйста, не приходи ко мне сегодня. Дай мне отдохнуть.