Офицеры. Червовая дама

1996 год. Иваново. Декабрь. Ночь выдалась морозной. Звёзды висели низко, колючие и яркие, а снег скрипел под ногами так, что казалось, каждый шаг слышен за версту. Патрулирование вдоль забора части — занятие муторное и однообразное, но Гранин относился к нему со свойственной ему педантичностью. Данилов, шагающий рядом, то и дело поглядывал на часы. — Полпервого, — выдохнул он облачко пара. — Шут, наверное, уже где-нибудь в обнимку с очередной кралей. Павел хмыкнул, но ничего не сказал. Самойлов удрал в самоволку еще вечером, перемахнув через забор в том месте, где прутья были погнуты. «Я на часок, мужики, вы даже не заметите!» — шепнул он перед тем, как раствориться в темноте. Прошло уже три часа. — Догоним — наряд вне очереди обеспечен, — констатировал Павел. — Если вернётся. — Вернётся, — уверенно сказал Степан. — Шут — он такой. Прошмыгнёт. Они прошли еще один круг вдоль периметра, как вдруг Данилов замер. Павел остановился тоже, прислушиваясь. — Слышишь? — шепотом спросил Степан. Откуда-то со стороны частного сектора, что начинался сразу за забором части, доносились крики. Женские. Истеричные, захлёбывающиеся. И следом — глухой удар, звон разбитого стекла. — Это не пьяные гулянки, — тихо сказал Данилов. Он уже скидывал автомат с плеча. — Ты куда? — Павел перехватил его за руку. — Мы на посту. Самовольное оставление — это трибунал. — А если там убивают? — Степан посмотрел на него в упор. В темноте его глаза блестели странным, незнакомым блеском. — Помнишь, я рассказывал про Михалыча? Он бы не стоял. И ты не стой, если хочешь быть человеком. Он развернулся и, не оглядываясь, побежал вдоль забора к тому месту, где можно было перелезть. Павел остался стоять. В голове бились слова присяги, устав, голос отца: «Порядочность, Паша, это хорошо. Но порядок — лучше». А в ушах — женский крик, от которого кровь стыла в жилах. Он выругался сквозь зубы и побежал следом. Данилов уже ждал его метрах в десяти от забора. Увидев Павла, он замахал рукой — жест отчаянный, требовательный: быстрее, сюда! — Там, — выдохнул он, когда Павел подбежал. — Вон тот дом, с палисадником. Дом как дом — одноэтажный, деревянный, с резными наличниками. Только окна светились тревожным жёлтым светом, а из распахнутой двери валил пар. И крики. Теперь уже отчётливые, страшные в своей беспомощности. — Заходим, — сказал Павел, и голос его звучал так, как никогда раньше. Спокойно. Мертвецки спокойно. То, что они увидели внутри, выжглось в памяти на всю жизнь. В тесной прихожей, сбившись в кучу, сидели трое девчонок. Старшая, на вид лет четырнадцать, зажимала ладонями уши и раскачивалась. Средняя, лет десяти, ревела в голос. Младшая, совсем кроха, лет пяти, просто смотрела огромными глазами, в которых не было ничего — только ужас. В комнате, на полу, лежала женщина. Молодая, симпатичная, с разбитой губой и кровоподтёком под глазом. Над ней стоял мужик в кожанке — здоровый, накачанный, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами. Он замахивался ногой, чтобы пнуть её ещё раз. — Сука, — цедил он сквозь зубы. — Где бабки, я спрашиваю? Где муж твой, козёл? Вокруг стояли еще четверо — такие же морды, кто-то с битами, кто-то просто с кулаками. Павел шагнул вперёд и сказал: — Отойди от неё. Голос прозвучал в тишине как выстрел. Мужик обернулся. Увидел двух пацанов в военной форме, с автоматами, и на миг опешил. Потом его губы расплылись в ухмылке. — О, патруль местный. — Он сплюнул на пол. — Щенки, валите отсюда, пока целы. Это не ваше дело. — Я сказал — отойди, — повторил Павел. Автомат он держал стволом вниз, но пальцы уже лежали на спусковом крючке. — Паша... — шепнул сзади Степан. — Их пятеро. — Вижу. Главарь — это читалось по тому, как другие смотрели на него, — сделал шаг вперёд. В его руке блеснул нож. — Ты чё, петушара, выкупиться решил? Герой? — Он обвёл взглядом своих. — Пацаны, гляньте, у нас тут десантура нарисовалась. Ща мы им быстро крылья обломаем. Он шагнул ещё раз, и Павел понял: сейчас начнётся. У них автоматы, но стрелять в безоружных — пусть и бандитов — он не мог. А битой по голове получить — запросто. И тут входная дверь, которая так и осталась распахнутой, с грохотом распахнулась ещё шире. В проёме, на фоне звёздного неба, возник силуэт. — Всем стоять, мусора едут! — гаркнул Владимир Самойлов так, что стекла задрожали. Он влетел в комнату, как ураган, сбив с ног одного из бандитов, и в два прыжка оказался рядом с главарём. В руке у него блеснуло лезвие — где он взял нож, история умалчивала, но в такой ситуации это был не главный вопрос. — Нож на пол, — процедил Володя, приставляя лезвие к горлу главаря. Тот дёрнулся, но лезвие только сильнее вжалось в кожу. — Я сказал — на пол, быдло. Главарь замер. Злость в его глазах боролась с холодным расчётом. Нож звякнул об пол. — Вяжите их, — скомандовал Володя, не выпуская главаря. — Степан, глянь женщину! Дальше всё было как в тумане. Бандитам скрутили руки ремнями, полотенцами — всем, что нашлось в доме. Женщина пришла в себя и, увидев, что дети целы, разрыдалась. Старшая девочка смотрела на Павла так, будто он был богом, сошедшим с небес. — Довезите их до УВД, — попросила женщина сквозь слёзы. — Там наши... там участковый свой, он знает... они весь район терроризируют, а поймать их не могут... — Довезём, — коротко ответил Павел. Когда бандитов вывели на улицу, к дому уже подъехала милицейская «буханка» — кто-то из соседей вызвал. Из машины вышли капитан и двое сержантов. — Ну что, герои, — хмуро сказал капитан, оглядывая троих парней в военной форме. — С вами потом разбираться будем. А этих, — он кивнул на бандитов, — забираем. Бандитов затолкали в машину. Главарь, уже сидя в «буханке», вдруг подался вперёд, вцепившись пальцами в решётку. — Вы хоть знаете, кого повязали, щенки? — прошипел он, глядя прямо на Володю. — Я вас запомнил. Всех троих. Особенно тебя, весёлый. Володя усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то холодное. — Ага, запоминай. Вдруг на зоне пригодится. Главарь криво усмехнулся и бросил уже на прощание, когда дверца захлопывалась: — В Чечне бы вам со мной встретиться. Там другие правила. Машина уехала. Павел и Степан переглянулись. Володя стоял, глядя вслед, и молчал. И тут младшая девочка выскочила из дома и подбежала к нему, крепко прижавшись. — Дядя солдат... спасибо вам. Вы нас спасли. Володя густо покраснел — чего с ним отродясь не бывало. — Да ладно, — буркнул он, осторожно погладив её по голове. — Не за что. Вы это... держитесь там. В часть крались под утро, перелезая через забор в том же месте. Уже в казарме, когда все трое лежали на койках, Степан тихо спросил: — Шут, а что он про Чечню? Володя помолчал, глядя в потолок. — Мало ли что уголовник плетёт. Спи давай. — Шут, — позвал вдруг Павел негромко. — Колись. Ты ж не просто так там оказался. Володя вздохнул. Помолчал, собираясь с мыслями, потом повернулся к друзьям. — Ладно. Правду хотите? — Он приподнялся на локте. — Я эту семью ещё раньше приметил. Гулял тут по окрестностям в свободные минуты... — он криво усмехнулся. — Ну, вы понимаете. Город невест всё-таки, надо ж было окрестности разведать. — Разведчик хренов, — хмыкнул Степан. — Ага. — Володя не обиделся. — И вот однажды прохожу мимо, смотрю — эта женщина, Маша, бельё развешивает. А рядом девчонки бегают, три штуки, мал мала меньше. И так это... по-домашнему, по-простому. У меня аж сердце сжалось. Он отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с друзьями. — Вы не думайте, я не с подкатом каким. Просто... — Он сглотнул. — На мать мою похожа. Покойную. И девчонки... ну, как сёстры, которых у меня не было. Сиротки же, без отца живут. Я и приглядывал. Тихо, издалека. Павел молчал, слушая. — А вчера, — продолжил Володя, — она с дочкой старшей на рынок ходила. Я случайно видел. И заметил, как один из этой шайки на них зыркал. По-звериному так. Ну я и подумал: а вдруг? Решил сегодня ночью покараулить. Не спать, а так... побдеть маленько. Для охраны. — Он помолчал. — И не зря, выходит. Он резко отвернулся к стене. — Давайте спать. Завтра разнос будет. Утром их вызвали к прапорщику. Разнос был знатный — за самовольное оставление части, нарушение устава, порчу имущества (когда через забор лезли). Но все трое молчали как партизаны. Ни слова про бандитов, про женщину с детьми. — Молчите, щенки? — кипел прапорщик. — Ну ничего, я из вас душу вытрясу! И тут дверь открылась. Вошёл подполковник из штаба дивизии, а с ним — мужчина в чине полковника. Ребята переглянулись, догадываясь, о чём пойдёт речь. — Вольно, — сказал подполковник прапорщику. — Выйдите. Когда прапорщик вышел, полковник внимательно оглядел троих. — Значит, это вы тех головорезов повязали? — спросил он. — Молодцы. Давно за ними охотились. Он сел на табурет, машинально полез за папиросой, но, вспомнив, где находится, убрал. — Главарь этой банды, Козловский, — продолжил он. — Это не просто бандит. Он из бывших военных. В Афгане был, потом в горячих точках ошивался. В девяносто втором его из армии попёрли — за торговлю оружием. С тех пор по криминалу пошёл. Но связи у него остались. Серьёзные. — А при чём тут Чечня? — спросил Павел. Полковник посмотрел на него внимательно. — А вы что, не слышали, что там сейчас творится? Такие, как Козловский, туда потянутся. Кому война, а кому мать родна. — Он встал. — Вы это запомните, ребята. Может, ещё встретитесь. Уже у двери он обернулся: — И ещё. То, что вы сделали этой ночью... это дорогого стоит. Не каждый офицер решится. А вы — пацаны. — Он покачал головой. — Я ваши фамилии запомнил. И не только я. Дверь закрылась. Подполковник, всё это время молчавший, коротко кивнул: — В часть вернётесь — получите наряды. Но это так, для порядка. А вообще — молодцы. Продолжайте в том же духе. Он вышел. Трое друзей остались стоять, переваривая услышанное. — Чечня, — тихо сказал Степан. — Если встретим — значит, встретим, — пожал плечами Павел. — Мы теперь вместе. Володя молчал. В кармане он всё ещё сжимал свой нож. Второй — тот, что бросил Козловский, — он передал милиции вместе с остальными уликами. Трофеи не для него. Он тогда не знал, как крепко это слово аукнется всем троим. С этого дня к ним действительно начали присматриваться. Сначала просто отмечали: эти не подведут. Потом стали давать задания посложнее. А к концу службы, когда приехали люди в штатском и долго беседовали с каждым по отдельности, Павел понял: это не просто так. — ГРУ, — сказал он тогда Володе и Степану, когда они втроём сидели на крыльце казармы и смотрели на закат. — Нас на карандаш взяли. — И что? — спросил Данилов. — А то, Кот, — усмехнулся Гранин. — Что жизнь только начинается. Они замолчали. Каждый думал о своём. Но знали одно: то, что случилось той ночью, связало их намертво. Не кровью — её они не пролили. Но чем-то более важным. Тем, за что потом будут отдавать жизни друг за друга.