happy(?)end

Чонин прикуривает и щурится от дыма, который как-то слишком едок. На выходе из танцевальной студии всегда шумно – кто-то ожидает танцоров после тренировки, кто-то просто вертится, чтобы сделать фото участников нашумевшей балетной постановки. Чонин не прячется, не улыбается, не пытается казаться милым, слащавым и приторным до тошноты, в отличие от других. Чонину, на самом деле, плевать. Он стоит возле двери просто так, широкая лямка черной спортивной сумки давит на плечо, а сырость улицы противно льнет в незащищенной коже. Где-то справа щелкает затвор фотоаппарата, яркая вспышка, как взрыв снаряда. Чунмен подъезжает ровно в назначенное время: как всегда наглажен, одет с иголочки и улыбчив. Чонин садится в его машину и откидывает сидение назад, спина после спектакля болит невыносимо. - Может, к доктору? – осторожно спрашивает Чунмен, не переставая улыбаться, и выезжает на трассу. Машина плавно вливается в общий поток света габаритов. - Нет, лучше домой. Пройдет. Чунмен не спорит, внимательно смотрит на дорогу, блестящую от дождя, и свет от едущей впереди машины. Чунмен помогает выйти из машины, отбирает сумку и почти тащит Чонина на себе на их пятый этаж, а потом возвращается за пакетами с продуктами. Он всегда такой - слишком альтруист, и так слишком неподходящий самому Чонину. Ему вообще не на что жаловаться в жизни – его всегда ждет Чунмен, как верный пес, почти под дверью, целует в губы, нежно смотрит в глаза и никогда ничего не ждет в ответ. Он любит Чонина, пожалуй, так, как никто другой. От этой его любви попахивает мазохизмом, какой-то ненормальностью. Чунмен создает себе идола, кумира, собственный фетиш. И это всё об одном Чонине. Для Чунмена он – религия нью эйдж. А Чонину кажется, что вся его жизнь сплошное восхищение и притворство. Ним. И для него. Все врут, остается только смириться. Все страдают. По нему. И только от собственной глупости. Чонин ни в чем не виноват. Он берет от жизни всё самое лучшее, а Чунмен тоже из этой категории. После почти полпачки таблеток обезболивающего Чонину становится лучше, даже весело. Он приходит на кухню и наблюдает, как Чунмен спешит, чтобы за всем уследить – разговаривает по телефону с начальством по поводу проекта жилого дома, который скоро будет рассматриваться правлением, готовит ужин и улыбается Чонину, так снисходительно, ласково. Смотрит с обожанием, желанием. А ночью он отзывается на все прикосновения Чонина, на все его грубости и пошлости, которые тот ему говорит, когда вдавливает телом в матрас их новой кровати. Чунмен сладко, нараспев, как в церковном хоре, тянет только имя Чонина, выстанывает его, как молитву на исповеди. Чунмен вообще грешник, как и сам Чонин. у Чунмена один единственный идол – Чонин, с которым он, кажется, связан на всю жизнь, а у Чонина – танцы, от которых он никогда не откажется. Чунмен тоже важный, но не так. Чунмен шепчет, просит, умоляет Чонина никогда его не отпускать, потому что их падение вниз настолько завораживает, главное – не разжимать руки. Чунмену нравится падать, если рядом так же летит вниз Чонин. И не важно, что дорога им в ад. Чонин любит доводить Чунмена до исступления, до рваных вдохов-выдохов и хриплого, сорвавшегося, такого мелодичного голоса раньше. Любит жадными, порывистыми движениями брать свое, то, что принадлежит ему. Они оба рады их маленькому безумию. Чунмену идет светлый цвет волос, он весь становится похож на ангела. Чонин сравнивает его с матерью Терезой, в шутку, конечно. А с Чонином всегда наоборот – для новой роли его тоже превращают в блондина, но с его образом ничего не происходит. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Застывает во времени. Это не пугает его, но становится странно – почему тогда так с Чунменом? Может, грязь от Чонина к нему не липнет, не нарастает раз за разом, когда он к нему прикасается, когда берет по несколько раз за ночь и издевается, измывается над ним, как только хочет, потому что Чунмен сам позволяет? Они хоронят друг друга – Чонин безразличием, нелюбовью и жалкой привычкой; Чунмен же, наоборот, любовью и бескорыстностью своих чувств. Они оба жалкие уродцы, маленькие человечки. И так и живут – каждый в своем страхе: Чунмен – потерять Чонина, Чонин – просто потеряться. - Ты веришь в хэппи-энд в нашей истории? – спрашивает Чонин, делая затяжки одна за другой на балконе. Чунмен почему-то молчит, гладит его по светлым волосам и целует в шею, вдыхая родной и до одури приятный аромат Чониновского парфюма. Они оба – уставшие, запутавшиеся люди. Чунмен – в ожидании. Чонин – в поступках, их правильности. - А вот я не верю, - снова говорит Чонин и сбрасывает окурок на улицу, берет ещё одну сигарету из пачки и снова закуривает. – Их ещё ни у кого не было, и у нас с тобой не будет. Я бы не надеялся. - Я тоже, - наконец-то, отвечает Чунмен и тянет Чонина в комнату. Недокуренная сигарета летит вниз и тухнет на полпути к асфальту. Они оба падают, летят вниз, не сопротивляясь. Потерянные люди, разбившиеся на полпути.