...и я

…Я медленно открываю глаза, с трудом приподнимаюсь, отталкиваясь от чего-то липкого и мягкого. Обхватываю голову. Лицо неприятно стягивает, руки в засохшей крови... Я озираюсь. Где я? Мне плохо, как будто я перебрал, но я ведь не пил... Я точно помню, что я не пил и это… не моя квартира. Спустя несколько минут какого-то тупого онемения, в голове проясняется, и я начинаю осознавать себя во времени и пространстве. Я в своем загородном доме. Я… Взгляд падает на тоненькое тельце, лежащее рядом, вернее, наполовину висящее на вытянутых руках. Господи… Антон! Я слишком резко поднимаюсь, и меня ощутимо шатает в сторону. Цепляюсь за крепления в столе, как раз там, где надежно зафиксированы кисти рук звереныша и зажмуриваюсь от того, во что превратились изящные лапки мальчика: кожа под железными обручами стерта, суставы неловко торчат синими вспухшими шариками, багровая кожа... Картины всего произошедшего услужливо проплывают перед глазами: я ведь тащил его на себя, совершенно забыв, что это не он держится за стол, а стол держит его. Я наверно, если не сломал, то вывихнул ему запястья. Мне хочется застонать. Прости. Я извиняюсь, видишь? Прости! Я долго не могу найти в своих карманах ключ, а потом стараюсь его вставить в крошечные отверстия, но руки дрожат и это получается далеко не сразу. Звереныш повисает сначала на одной руке, потом валится на пол. Лицом вниз. Я хотел его изнасиловать. Я же не для этого его сюда… может потом, но сейчас… Опускаюсь около мальчика, беру как маленького на руки. Звенящая на его ноге цепь раздражает меня, но открывать еще один замок сейчас я не в состоянии. Я сижу с ним безумно долго - или мне это кажется? - слегка качаю, касаюсь губами бьющейся венки на виске, синяка на лбу. Антон медленно открывает глаза. Он не сразу смотрит на меня, не сразу его взгляд встречается с моим, но когда это происходит, то я вижу какие у него усталые и равнодушные глаза. Он долго смотрит на меня, а потом тихо произносит: - Я ненавижу тебя, - из прокушенной губы, из-под коричневой корочки, появляется капелька крови. Я киваю: сейчас мне хочется с ним согласиться, и погладить по щеке и спутанным волосам, с запекшейся в них кровью, хочется вымолить у него прощение… Но я молчу и не двигаюсь, боясь сделать еще хуже. Звереныш устраивает свою голову у меня на плече и, вздыхая, закрывает глаза. Он не теряет сознание, не издает ни звука, когда я перехватываю его поудобнее (хотя я знаю, что ему очень больно), мы просто сидим на полу – вместе - и я обнимаю его. … Звереныш угрюмо смотрит мне в глаза и все его эмоции отчетливо видны, словно сквозь прозрачное стекло: он и правда меня ненавидит. Потому, что он вспомнил. Я это ощущаю очень хорошо и мне становится почему-то неуютно: я уже привык к получудачествам Антона, даже «приятно познакомиться» не кажется таким нелепым, как в начале. Теперь этого не будет? Передо мной озлобленный похищенный мальчик, а не то видение в красных носках, ждущее меня на ковре в гостиной. Я вздыхаю. Чтобы как-то себя занять и не обращать внимания на давящую тишину, достаю из кармана батарейки от игрушки. Верчу их в руках, смотрю на игру, которая валяется недалеко от звереныша и батарейки ложатся на свои места, щелкает, закрываясь, крышечка. Опускаю электронную штуковинку рядом с Антоном на кровать. Но когда я встречаюсь с мальчиком взглядом, он чуть ли не брезгливо морщится. Я же вернул ему развлечение, почему он недоволен?! Антон переодет в чистую одежду, сидит, прижавшись плечом к спинке кровати, неловко прижимая к груди перебинтованными руками свитер. Он его не надевает - больно, хотя я постарался как можно лучше позаботиться о спине мальчика - просто сидит, пытаясь согреться. С его руками пришлось повозиться: переломов не было, только выбитые суставы и растяжение, но я никогда не вправлял кости, а тут... Когда я взял Антона за левую руку, он даже не отреагировал. Где-то я читал, что чтобы вправить выбитый сустав, нужно резко потянуть за конечность. Я обхватил руку мальчика за предплечье и резким движением дернул за кисть. Раздался негромкий щелчок. Антон мгновенно побледнел и, тоненько запищав, вырвал у меня руку. Он прижал ее к себе, качая как ребенка, тихонечко поскуливая и настороженно смотря на меня из-под челки. Больших трудов стоило расцепить скрещенные руки, чтобы убедиться, что у меня получилось. Но осталась вторая кисть... Мальчик понял, что сейчас последует повторение процедуры и отчаянно замотал головой. - Рука будет болеть, если ты не дашь мне ее. - Нет… нет, не надо. Не надо! Видит Бог, я старался не быть грубым: после непродолжительной борьбы, мне все-таки удалось ухватиться за руку мальчика. Антон сразу как-то обмяк и зажмурился. Его била заметная дрожь и кисть тоненькой веточкой безвольно замерла в моих руках. Рывок и снова тихий звук, встающего на место сустава. На этот раз звереныш не закричал, только дернулся, и из-под зажмуренных век скатилось несколько слезинок. Он больше не сопротивлялся и позволил мне спокойно забинтовать ему руки. А теперь этот сученыш корчит из себя святую невинность и не разговаривает со мной! Только сверлит своими карими глазами и мне начинает казаться, что он прожжет во мне дыру. И все же я стараюсь вести себя спокойно: Антон и так получил. Заслуженно, между прочим! Начинаю разгружать сумки и когда достаю учебники, во взгляде мальчика появляется удивление, но он продолжает упрямо молчать. Передергиваю плечами: только попробуй мне что-нибудь возразить на этот счет - придурковатый домашний зверек мне не нужен. Меня вполне устроит умное, начитанное животное. Улыбаюсь. Антон встречается со мной глазами и отворачивается. Какая поруганная гордость! Ладно, сегодня я буду сама доброта и заботливость. Мне честно стыдно: я перестарался… В сумке с едой я натыкаюсь на пакетик с конфетами. Я выбирал такие, какие бы понравились мне: шоколадные с вафельной начинкой и грильяж. А дети - им все равно, они все одинаковые: лишь бы было сладко. Развязываю узелок, проклиная про себя продавщицу: почему надо завязывать пакетик так, что потом невозможно его открыть? Лучше бы все это рассыпалось в сумке, чем возиться сейчас с этим немыслимым узлом. Черт! Приходится помогать себе зубами. Мысленно морщусь от этого неэстетичного зрелища. Видела бы меня сейчас Ольга... Нет, только не это! Наконец узел поддается, я открываю кулечек и протягиваю его зверенышу. Но Антон только сильнее прижимает к себе свитер, не делая и попытки принять предлагаемое. Пальчики из-под бинтов как-то судорожно вздрагивают: ему, наверное, больно даже просто шевелить руками, не то, чтобы там что-то держать. - Это конфеты. Мальчик отрицательно качает головой. - Да, что?! – если он меня второй раз выведет из себя, то в последствиях пусть винит только себя! Губы Антона сжимаются в тонкую линию и он отворачивается. Я сажусь рядом с мальчиком и ловлю пальцами его подбородок, разворачиваю к себе лицом. Ну, что за выражение? Он презрительно щурится и с вызовом смотрит мне в глаза. Если он мне покажет сейчас язык, я его точно прибью. Уже без всяких сожалений. - В чем дело? Ты не любишь конфеты? – спокойно, спокойно, это всего лишь маленький упрямец. - Ненавижу! – почему мне кажется, что он говорит не о конфетах? - Ты хочешь сказать, что ты их не будешь, так? - Так, - он качает головой, освобождаясь от моих пальцев. На подбородке мальчика остаются красные пятнышки. - А если я попрошу? – выходит даже не как вопрос и Антон это чутко улавливает, судя по сердитому блеску в глазах. - Я. Не. Буду. Есть. Твои. Конфеты. – местоимение «твои» звереныш выделяет особенно. - Послушай, может хватит? Я извинился, я вернул тебе твою игрушку, я позаботился о тебе, я предлагаю тебе конфеты. Что тебе от меня еще надо?! – мое терпение все же начинает сдавать. Я сделал все правильно: ему не за что на меня сейчас сердиться - он ведет себя как идиот! Мальчик резко вскакивает с кровати. Его лицо на мгновение искажается и Антона качает в сторону. Я оказываюсь рядом, осторожно придерживаю за локти, но он справляется с собой и вырывает свои руки, отступив на шаг назад. Его глаза гневно сверкают. Ого! Мне становится интересно так, что даже злость проходит: показываешь зубки? Ну, давай. - Что мне от тебя надо?! Мне?! Мне ничего от тебя не надо! Отпусти меня! Зачем я тебе нужен!? – он кричит, лицо перекашивается от ярости. Чуть наклоняю голову: он очень мил, когда сердится и на щеках появляется легкий румянец. Антон и, правда, красив. Хорошо, что я выбрал именно его. Мальчик продолжает кричать, а я просто сажусь обратно на кровать, закидываю ногу на ногу и скрещиваю пальцы, положа руки на колени. Видимо мой вид его раздражает, еще больше выводя из себя. Кому рассказать: жертва орет на своего мучителя - мне кто-нибудь поверит? - Ты похитил меня, привез сюда - это противозаконно! Ты хотел меня изнасиловать! Избил! Что тебе еще нужно?! Зачем, зачем я тебе??? – он начинает повторяться, - У моей семьи нет денег, если ты надеешься получить за меня выкуп. Я не понимаю! Антон, исчерпав все свои вопросы, тяжело опускается на кровать и снова приваливается плечом к спинке. Голос становится тише, гнев в глазах постепенно гаснет, уступая место усталости: - Отпусти меня. Пожалуйста. Меня ищут, моя мама больна, - у него вырывается вздох, - Нам нечего тебе предложить. И мальчик, не удержавшись, всхлипывает, вытирая нос тыльной стороной ладони. - Прекрати. - Что? – он смотрит мне в глаза. - Прекрати реветь. Антон с силой сжимает зубы так, что на скулах начинают ходить желваки. Я беру с кровати кулек с конфетами и кладу мальчику на колени. Достаю одну конфету, разворачиваю и буквально сую ему ее в рот. Бумажка крохотным шариком отлетает в сторону. Звереныш некоторое время не двигается, потом его губы приоткрываются, и конфета тут же оказывается внутри. - Хорошо. Я отпущу тебя. Антон давится конфетой и начинает кашлять, с трудом сглатывает: - Ты надо мной издеваешься? – его голос хриплый и срывающийся. - Нет, - я вытаскиваю из кармана связку ключей, отцепляю маленький ключик – от цепи – и кладу его рядом с мальчиком. Руки звереныша перестают прижимать свитер, и он пушистой копной опадает на кулек с конфетами. Антон неуверенно тянется к ключу, словно ожидая, что я в любую секунду выхвачу заветную вещицу, обманув. Но я сижу не двигаясь. Неужели ты думаешь, что я так просто от тебя откажусь? Спорить с тобой, ругаться... Зачем? Ты же сам не захочешь уходить: ты сам вернешь мне этот ключ, а я даже сниму с тебя цепь. Такая «свобода» будет еще мучительней. Не правда ли? Антон подтягивает к себе ногу с металлическим обручем на щиколотке. Свитер и кулек с конфетами соскальзывают на пол, но он этого не видит, примериваясь к замочной скважине. Вставляет ключик. - Однако перед тем как ты откроешь замок, я скажу тебе одну вещь. Мальчик замирает, не поднимая головы, но я вижу, как напрягаются его мышцы. Слабая дрожь пробегает по рукам и ключ чуть не выскальзывает из тонких пальчиков. Антон молчит, и я продолжаю, вставая с кровати: - Твоя мать больна: сердце. Это значит дорогостоящие лекарства... Все верно? – жаль, что я еще несколько дней не увижу отчета Аркадия: мне приходится опираться на то, что когда-то сказал сам Антон, но я думаю, что этого вполне достаточно. Он бы не стал упоминать о болезни, если бы там было что-то несерьезное. Звереныш кивает, продолжая смотреть в пол. Хорошо. – Я могу помочь ей: ее поместят в хорошую клинику, сделают все, что нужно, - мальчик, наконец, поднимает голову и внимательно смотрит на меня снизу вверх. Глаза… Боже, какие у него сейчас глаза! - Ты это сделаешь? - Да. Я позабочусь о ней. В обмен на твое присутствие рядом со мной, - я наклоняюсь к Антону так, что чувствую его дыхание. Он не отшатывается, а только закусывает нижнюю губу. – Ты будешь со мной, и не будешь пытаться сбежать: будешь делать только то, что я захочу. Карие глаза становятся черными, и столько всего отражается в них за несколько секунд. Наверное, так смотрят загнанные в угол животные, просчитывая все возможные варианты для бегства, и понимая, что это уже невозможно. Но… надежда умирает последней? Тысячи слов, может быть побои – ничто по сравнению с сыновним долгом, верно, мой хороший? Ты уже сдался: я вижу это. Не можешь поверить в то, что я требую от тебя? - Но ты можешь сейчас открыть замок и уйти. Я не буду тебя удерживать, - в моих устах это звучит как издевка. Отстраняюсь, давая ему время подумать. Антон медленно вынимает ключ из замка и стискивает его так, что пальцы белеют. Это должно быть больно: его пострадавшие руки… Только мальчик этого, похоже, не замечает: столько всего сейчас происходит у него внутри, что я, если честно, просто поражаюсь молчанию и относительному спокойствию этого маленького существа. - Если я уйду, то ничего не будет для мамы, да? - Да. - А если я пообещаю, что буду приходить к тебе? Я сделаю все, что ты захочешь, а? – он торгуется? Пытается найти хоть какую-нибудь лазейку для себя. Я ухмыляюсь, и Антон бледнеет, угадывая мой ответ. По щеке катится одинокая слезинка, он ее неловко смаргивает и поспешно вытирает перебинтованной ладошкой. - Я назвал свои условия. Антон встает, медленно подходит ко мне. Такой тоненький, хрупкий. Такой упертый. Ну, же? Сделай последний шаг: признай за мной право делать с твоей жизнью все, что вздумается. Некоторое время Антон стоит неподвижно, а потом протягивает ко мне сжатый кулачок. Лицо похоже на застывшую восковую маску: звереныш осознает, что сейчас я ни к чему его не принуждаю, что он добровольно, сам подписывается под моими словами. Пальцы, дрожа, разжимаются, и ключ падает на пол - последний жест гордости… или упрямства? Или ненависти... Тихо и четко мальчик произносит два слова, не смотря на меня: - Я согласен. Я наклоняюсь за ключом: он блестящей искоркой лежит около носка кроссовка Антона. Поднимаю лицо: мальчик возвышается надо мной, руки безвольно опущены и глаза подозрительно блестят. Я беру ключ, открываю замок на обруче, отшвыриваю в сторону. Цепь звенит, перекатываясь по полу: теперь он свободен от ненавистной железки. Что ты мне скажешь теперь? Видишь, я тебе доверяю - тебе и твоему слову - я хочу, чтобы ты был несколько больше, чем раб. Пусть ты будешь мне подчиняться и от меня зависеть, только… только я хочу, чтобы ты это выбрал сам. Я хочу, чтобы ты был мне за все благодарен, за все, что я для тебя сделаю. Я поднимаюсь, стряхивая с рук невидимые пылинки. Как мне теперь тебя называть, звереныш? Ты – мой, сейчас уже окончательно мой. Мой мальчик… Я не знаю, что произошло, но именно сейчас, в этот момент мое сердце гулко ударилось о ребра. Что будет, если я протяну руку и поглажу его? Что будет, если он поднимет голову и улыбнется? Господи, до чего же странно иметь власть, иметь большие деньги, иметь любовников и ждать, пусть даже слабой, робкой, улыбки какого-то четырнадцатилетнего мальчишки. Это же неправильно? Так быть не должно. Мои мысли как-то путаются и я уже почти поднимаю руку, чтобы коснуться его волос, передать нахлынувшую нежность, как мальчик тихо произносит: - Я согласен остаться, я согласен тебя слушаться, - он слегка качает головой, отвечая на какой-то свой вопрос, так и не заданный мне, и добавляет, - но в разумных пределах. Ты, конечно, можешь заставить меня делать все, что угодно: ты сильнее, и я вряд ли смогу тебе помешать, но не надейся, что я буду хорошо к тебе относиться. Взгляд карих глаз из-под русой челки обжигает. Я сжимаю руку в кулак, отчетливо понимая, что уже не коснусь его. По крайней мере, не так, как хотел. - Не знаю, что ты от меня хочешь, но я буду тебя ненавидеть так сильно, как только смогу, - он вздергивает подбородок вверх. Наверное, Антон ждет моей реакции: ему ответят словами или ударят? Только я молчу и не двигаюсь. Я удивлен. Когда мальчик продолжает, я окончательно теряюсь: – И так же сильно я буду тебе благодарен. За мою маму… Я могу быть жестоким, заставить его унижаться – проще некуда, но меня смущает одно: звереныш сейчас говорит со мной не как ребенок, а как взрослый. Не может же мальчик его возраста считаться взрослым? И я чувствую неожиданное уважение к этому маленькому человечку. Хм, а я-то думал, что у меня будет домашнее животное, готовое на все, подчиняющееся инстинкту, тому, что связывает его с матерью. Теперь я вижу - это не так: Антон ставит меня перед фактом, что чего бы я ни хотел от него, я этого не получу. Пусть будет растоптана его гордость или изранено тело: он оставит себе самое главное, то, что как только сейчас понимаю, я хотел от него больше всего – душу. Может из-за недавнего приступа, может еще почему-то (мне сейчас сложно трезво оценивать ситуацию), я не хочу наказывать его за своеволие. Пусть это будет последним разговором на равных. Хотя (я усмехаюсь про себя), я же знаю, что этот чертенок будет бороться и дальше. Так даже лучше. Не кукла. Не раб. Звереныш… - Я могу передать маме записку: сказать, что со мной все в порядке? – как выражение этих глаз может так быстро изменяться? От растерянности или жестких металлических искорок до какой-то невероятной теплоты. Адресованной не мне. Черт! Почему это должно меня задевать? Нет, вопрос даже не в этом: почему это меня задевает? - Нет. Мальчик молчит, а потом идет к своей кровати, подбирая на ходу с пола свитер, снова прижимает его к своей груди. И забирается на кровать с ногами... В кроссовках! Вот бестолочь… Это как-то равнодушно проносится в моей голове. Я же именно из-за этого его наказал! Вздыхаю: воспитывать придется долго. Только разве я куда-то спешу? Нет. И Антон тоже никуда теперь не спешит. - Позаботься о ней. - Позабочусь. Сними кроссовки. - Я не могу, - голосок аж звенит, - у меня руки болят. - Ключ ты смог взять. - А шнурки развязать не смогу, - вот ведь упрямый, - Если хочешь, чтобы я был без кроссовок, тебе придется снять их с меня. Антон свешивает ноги с кровати и приподнимает их так, что подошвы кроссовок направлены в мою сторону. От такой наглости позволяю себе громко рассмеяться: я его все же недооценил. - Не забывайся. - Я не смогу снять их. Кажется нелепым, что я буду снимать с него обувь, но, возможно, он и правда сейчас не сможет это сделать. Ладно, один раз можно. Ничего страшного не случится. Я сажусь на корточки перед зверенышем и начинаю расшнуровывать его кроссовки. Мальчик не двигается и смотрит на меня, криво улыбаясь. Боже ты мой, только вот этого мне сейчас не хватало! - Откроешь рот - получишь кроссовкой, - сообщаю я будничным голосом. Улыбка пропадает, но выражение в его глазах остается прежним. Вот же паршивец! - Перестань. - Что? - Ничего. Так смотреть на меня. - Смотрю, как могу. - Антон, – я в первый раз называю его по имени. Он подбирает под себя разутые ноги, смешно сгибает и разгибает пальчики, а после вопросительно приподнимает бровь. Я отбрасываю кроссовки в сторону и даю зверенышу подзатыльник: мне не нравится, когда надо мною смеются. Тем более это не позволительно ему. Голова мальчишки дергается от удара и меня одаривают еще одним выразительным взглядом. Антон поднимает руку, касаясь ушибленного места. Когда он опускает ладонь, то на его пальцах остается несколько пятнышек от крови. Ох, я совсем забыл! Я же пряжкой от ремня разбил ему голову. - Дай посмотрю, - черт бы меня побрал с моими телячьими нежностями! - Не надо! – в голосе звереныша опять звенят высокие нотки, - Не прикасайся ко мне! С силой тяну его за челку вниз, наклоняя голову так, чтобы было удобнее рассмотреть: несколько ранок от моего подзатыльника закровоточило. Переживет. Отпускаю его волосы. Антон отползает в угол кровати, облокачиваясь плечом о ее спинку. Хорошо. Пусть думает в одиночестве над своим поведением. Вот только… - Я привез тебе учебники. Тут должен быть полный школьный курс для десятого класса. Если чего-то не хватает, скажи и я куплю. - Зачем мне учебники, если я не хожу в школу? - Ты не ходишь в школу, но продолжаешь учиться, - все нужно объяснять? - Ни фига! - Помнишь, ты обещал меня слушаться? - В пределах разумного. - Считаешь учебу, чем-то из ряда вон выходящим? - Я считаю все это глупым: ты запер меня в четырех стенах, так зачем мне учиться? Или ты собираешься меня отпустить? – звереныш даже прищуривается, от чего его мордашка приобретает поистине лисье выражение. Так. Началось. - Я тебя и не держу: вон дверь, можешь проваливать. Антон вздрагивает. Потом вздыхает и пальцы начинают нервно перебирать шерстяную ткань свитера. Уже сожалеешь о сказанном? Хм, быстро же. - Ты прекрасно знаешь, что я не могу уйти. Ты обещал, тоже обещал, что поможешь маме! - Помогу. - Блин, ну, почему я еще и учиться должен?! Тебе, что мало меня лупить и унижать? – в голосе слышится негодование, и я невольно задумываюсь над тем, что для него лучше быть избитым, чем засесть за учебник. Интересно, чем учителя вызывают такую не любовь к школе? Это же изначально призвано быть нужным и притягательным – познавать нечто новое. Или это Антон такой лентяй? Ладно, не мои, в общем-то, проблемы… - Каждый должен учиться, тем более я не собираюсь держать тебя здесь вечно и через несколько дней заберу отсюда. Глаза мальчика загораются. Радуешься, звереныш? Он весь подается вперед: - Заберешь? Правда? А куда? - В свою квартиру. Я сейчас уеду, вернусь дня через три, и ты должен будешь мне рассказать все, что выучил. С того момента, на котором ты остановился, когда ходил в школу. Это ясно? - Ясно, - хмуро отвечает Антон, - А если я что-то не пойму? - А ты постарайся понять! Может потом я найму тебе репетитора, - а почему бы и нет: в школу он точно больше не пойдет, один осилить весь курс не сможет, а я слабо во всем этом разбираюсь - только на дилетантском уровне. Почему бы и, правда, не нанять ему репетитора? Звереныш внимательно смотрит на меня: - Это значит, что я пробуду с тобой долго. Да? Насколько долго? – «когда мне можно будет уйти» - слышу я. - Я не обязан перед тобой отчитываться. Все, - я разворачиваюсь, чтобы уйти. И так много сказал из того, что вовсе не собирался говорить. Взгляд скользит по бардаку в комнате. Доставая ключи, тихо произношу: - Чтобы к моему приезду все было убрано и больше такого не повторялось. Ты меня понял, Антон? Молчание. - Ты меня понял? – поворачиваюсь к нему. - Я кивнул. - Я стоял к тебе спиной и не мог этого видеть. - Разговаривать, повернувшись спиной к человеку, неприлично. Да, никто и не обещал мне легкой жизни в компании этого мальчишки. Он думает, что уел меня, да? Нет, мой дорогой, последнее слово всегда будет оставаться за мной. - Это если разговаривать с человеком, - его щеки вспыхивают, в глазах снова появляются злые искорки. Так похож на задиристого воробышка. - Что ты хочешь сказать?! Что я не человек?! Открываю дверь, перешагиваю через порог и перед тем, как закрыть мальчика, отвечаю: - Нет. Ты – моя игрушка. …- Почти двенадцать часов, Егор! – голос Ильи какой-то слишком бодрый для поздней ночи и в нем слышатся, чуть ли не обвиняющие нотки. Похоже, рыжий не ложился спать. По квартире распространяются какие-то вкусные запахи и на полу за Ильей, я вижу, валяющийся фартук. Словно рыжий, услышав звук открывающейся двери, сорвал его с себя и отбросил в сторону. Он что готовил? В такое время? На его реплику мне хочется только пожать плечами: я предупреждал, что могу вернуться поздно. Да и что за претензии: я взрослый человек, в конце концов. И я – свободен. Я, не спеша, разуваюсь в темной прихожей - включать свет категорически не хочется - и одариваю рыжего выразительным взглядом. Илья стоит в дверях моей комнаты, сложив руки на груди и плевать он хотел на мои взгляды. На голове снова этот дурацкий розовый ободок. - Снял бы что ли, - киваю, надеясь, что он поймет, о чем я, но мою реплику игнорируют. Тогда я прохожу мимо, чуть задевая рыжего плечом, но Илья ловит мою руку, разворачивая к себе: - Я тебе звонил. Почему ты не брал «трубу»? - Правда? – я удивленно достаю сотовый, нажимаю на кнопку, смотрю на вспыхнувший экранчик: действительно пять пропущенных звонков. Совершенно не слышал. – Что-то случилось? Илья не отвечает. Мягко освобождаюсь от его рук и проскальзываю в свою комнату, в яркий свет. Невольно морщусь: я предпочитаю бра. - Выключи верхний свет, - разворачиваюсь к своему другу и вижу, как удивленно расширяются его глаза. - Егор, что с тобой? – Илья оказывается рядом, хватает меня за плечи, и его взгляд устремлен куда-то мне в грудь. Не понимаю о чем он. – Егор, ты что подрался? Ты ранен? Разноцветные глаза с некоторым страхом смотрят на меня в упор: - Да не молчи же ты! Опускаю глаза: что его так напугало? И тут до меня доходит: мой свитер весь в крови звереныша. Бурые засохшие пятна уродливо покрывают шерстяную ткань: я испачкался, когда прижимал его к себе, а потом совсем забыл про это. Умывшись и сполоснув от крови руки, я даже и не подумал, что моя одежда испачкана. Черт, теперь вопросов не оберешься. Я досадливо морщусь и стаскиваю с себя свитер. Поспешно, слишком поспешно, чем я бы хотел. Просто избавиться от грязной тряпки, только чтобы Илья перестал смотреть на меня такими глазами. Но что это изменит - он уже все видел. Надо бы унести в ванну всю эту грязь. - Ты мне объяснишь? - А нечего объяснять, Илья. Погаси верхний свет, пожалуйста, я бра включу, - смотрю ему в глаза. Илья медленно разворачивается и идет к выключателю. Раздается тихий щелчок и яркий раздражающий меня свет гаснет, вместо него зажигается мягкий огонек настенного бра. Я даже вздыхаю с облегчением. - Какого-то человека сбила машина: он на красный переходил. Я остановился и помог. Вот что бывает, если нарушаешь правила дорожного движения. Господи, что я несу, а? Мне почти противно, но, к сожалению, ничего больше я выдумать не смог. Главное смотреть на рыжего поувереннее. Но Илья недовольно кривится: - Хватит врать! Я не полный придурок, чтобы поверить в это! – он тянется к моему лицу, ласково проводит ладонью по щеке и уже более мягким голосом повторяет свой вопрос, - Что случилось, Егор? - Я уже сказал и мне нечего добавить, - знаю, что обидится, но что я могу ему сказать? Что я избил мальчика? Нет уж, пусть лучше дуется. Все равно он это долго делать не умеет. Вопрос в другом: как сообщить ему, что мы будем теперь жить втроем? Хотя, что я волнуюсь: квартира моя и то, что думает по этому поводу Илья, не должно меня беспокоить. Определенно. И потом Илья – всего лишь гость. Вздыхаю: кого я пытаюсь обмануть? Блин, ну, ладно, он не просто гость, но я же с ним не встречаюсь: мы просто спим вместе! До Нового Года. Потом он уедет. Я начинаю раздражаться: в последнее время ход мыслей все больше утомляет. Из раздумий меня выводит голос Ильи: - Ну, как хочешь, - он обидчиво поджимает губы и садится на мою кровать. Пожимаю плечами и, выходя из комнаты, я сообщаю ему новость: - Кстати, через несколько дней здесь будет жить еще один человек. Я очень надеюсь, что вы поладите. Что-то громыхает за моей спиной, раздается шлепанье босых ног по паркету. Рыжий догоняет меня около ванной комнаты и пытается протиснуться одновременно со мной в узкий дверной проем. Задетая им дверь громко ударяется о стену. Вижу, что он уже забыл и об испачканном свитере, и о плохом настроении. Потирая плечо, Илья интересуется, удивленно приподняв брови: - Кааак?! – глаза блестят, на губах какая-то идиотская улыбка. Но краешек рта немного дергается вниз. Или мне это показалось? Не удерживаюсь от того, чтобы передразнить его, в тон отвечая: - Вот тааак. Открываю корзину для грязного белья и даже замираю: она доверху забита разноцветным бельем. Двумя пальцами подцепляю, лежащую сверху, розовую вязанную маечку. Оборачиваюсь к Илье. У меня даже нет слов, только и могу из себя выдавить: - Твое? - А чье же еще?! – с искренним возмущением отвечает он. Господи, это кошмар. Мне становится не по себе. Медленно опускаю вещицу обратно. Мой свитер ложится сверху. Туда же отправляются и брюки. В полной прострации захлопываю плетеную крышку корзины. Разворачиваюсь к рыжему. Он выжидающе на меня смотрит. - Что? - И кто она? Когда вы познакомились? Ты ничего не говорил, - Илья улыбается. - А почему ты думаешь, что это она? – я искренне не могу понять этого человека: чему он радуется? - А что нет? - Нет. Илья облокачивается о дверной косяк, перекрывая мне дорогу: - Тебе мало меня? – теперь его улыбка пропадает и нечто странное мелькает в глазах: не могу понять что, но меня это слегка настораживает. - Пусти, - я отвожу его руку, чтобы пройти, - Это что – сцена ревности? Ты кое-что не учитываешь: мы – не пара. Ты у меня гостишь. Правда? - Правда, но я все же думал, что ты… - он прочищает горло и продолжает, - что ты доволен моим обществом. Зачем тебе еще кто-то? Тем более мужчина. - То есть, ты хочешь сказать, что если бы это была женщина, то ты бы не возражал? - я натягиваю на себя домашнюю одежду. Раздраженно встряхиваю головой, пытаясь отбросить упавшие на глаза прядки. У меня это не получается и я завожу непослушные волосы за уши. - Да, именно это я и хочу сказать. - Это бред, Илья. У нас есть что-нибудь перекусить или закажем еду из ресторана? – попытка изменить тему. Тщетная… - Не заговаривай мне зубы: у нас есть, что поесть. Кто он? Мне все это резко надоедает. Я подхожу к рыжему ревнивцу вплотную: - Илья, кто бы он ни был, он будет жить тут. Если тебя что-то не устраивает, то ты можешь уйти. Входная дверь справа по коридору. Провожать надо или сам найдешь? В сером и голубом глазах вспыхивают опасные искорки. Тут же гаснут. Рыжий запрокидывает голову и смеется. Почему его смех мне кажется слегка напряженным? - Егор, ну ты что? – он наклоняется ко мне и легко целует в губы, - Меня все устраивает. Я просто спросил. Только и всего. Ты волен приводить кого угодно, это же твой дом. Значит, будем жить втроем. Я не против. Илья берет меня за руку и тащит на кухню. Усаживает и начинает суетиться, ставя разные тарелочки с едой на стол. Я недоверчиво смотрю на него: ревность закончилась? Дошло? Хм… Он ловит мой взгляд и снова начинает смеяться: - Не гипнотизируй меня. Все нормально. - Хорошо, - я принимаюсь за еду. Илья как-то странно смотрит, словно ждет, что я скажу что-нибудь еще, а потом, так и не дождавшись, направляется к выходу из кухни. - А ты разве не посидишь со мной? – он никогда раньше не оставлял меня одного во время ужина. - Нет, прости, - очаровательная улыбка может обмануть кого угодно, но только не меня: что-то изменилось, я же вижу, - Я устал за день: пойду, пожалуй, прилягу. Он выходит. Мне остается только покачать головой и продолжить свой поздний ужин. Когда я захожу в комнату, Илья уже спит, завернувшись в единственное одеяло и отвернувшись к стене. Я присаживаюсь на край кровати. Похоже, сегодня мне придется спать под пледом. Он все-таки обиделся. Какой-то тихий шорох заставляет меня повернуться к спящему рыжему. Звук повторяется. Я, осторожно перегнувшись через Илью, вижу выглядывающую из-под одеяла руку с зажатым в ней сотовым. Свет от мобильника освещает расстроенное лицо. «Получено одно сообщение». Тихонечко, чтобы не разбудить, вытаскиваю телефон из ладошки Ильи и некоторое время смотрю на погасший экран, а потом не удерживаюсь и… «Не переживай, вы помиритесь: ты же его полночи ждал и, кроме того, он должен оценить твой новый рецепт». Медленно откладываю телефон на прикроватную тумбочку. Он волновался что ли? Видимо да, если поделился этим с посторонним человеком. И … новый рецепт? Мне вдруг становится стыдно: я даже не заметил, что рыжий приготовил что-то новенькое. Протягиваю руку и слегка касаюсь лохматых рыжих волос: «Прости». Илья ворочается и вздыхает во сне. А я иду за пледом. …Я проснулся около двенадцати часов дня. Вставать ужасно не хотелось, впрочем, как и всегда: чем позже я просыпался, тем больше была вероятность того, что весь мой день пройдет в постели. Я просто хочу расслабиться и, перевернувшись на другой бок, спать, спать, спать. А что, собственно, мешает мне так и сделать? Я улыбнулся и, сладко потянувшись, завернулся в одеяло. Стоп! Какое еще одеяло?! Под ним же заснул Илья! Причем, сделал это так, что отвоевать хотя бы кусочек, не представлялось никакой возможности, и я спал под пледом. Только вот он – плед - лежит аккуратно сложенный на кресле. Так. Выходит, рыжий утром встал пораньше и укрыл меня? Хм, странно, учитывая, что он на меня все же обиделся. А еще если Илья и встает, то создает столько шума и возни, что не проснуться невозможно. Я вздохнул. Похоже, придется постараться, чтобы задобрить Илюху: смотреть несколько дней на него, пытающегося делать вид, что все в порядке, мне не очень хочется. А для этого надо, как минимум, встать. Я еще раз потянулся и решительно отбросил одеяло в сторону. Из кухни и ванной комнаты доносились какие-то звуки, которые, при желании, можно было бы индифицировать, как пение и плеск воды. Хотя я бы это назвал брачными воплями мартовского кота (или не воплями, а криками: не знаю, как выразиться точнее) и Ниагарским водопадом. И в квартире опять чем-то очень вкусно пахло... Блин, ну, это же надо было вчера не заметить кулинарных стараний Ильи! Застелив кровать, я вышел в коридор и чуть не был сбит рыжим, пронесшимся мимо меня в ванну и повязывающим на ходу фартук. Похоже, Илья меня даже не заметил. А может, и не захотел замечать… Господи, как ребенок! Из ванной комнаты тут же послышались грохот, плеск и сдавленные ругательства. Я, осторожно обойдя лужу, растекающуюся из-под двери, заглянул внутрь. То, что я увидел, мягко говоря, повергло меня в шок: Илья стирал. Поражали конкретно две вещи: что стирал и что Илья. Я мог представить себе все, что угодно с участием Ильи, но только не стирку. Как заправская домохозяйка, Илья набрал в ванну воды, высыпал туда все грязные вещи из корзины для белья, которая валялась рядом перевернутая, и, судя по громадным пузырям пены, опрокинул не меньше пачки со стиральным порошком. Мне стало слегка нехорошо: в мутной воде мелькали как мои брюки, свитер, так и какие-то шелковые вещи Ильи, краешек моей уже некогда белой рубашки, носки. В общем, те вещи, которые, на мой взгляд, никак нельзя было стирать вместе. Сам рыжий оперевшись о край ванны, что-то сосредоточенно искал на ее дне одной рукой. Голая спина блестела от пота, домашние шорты слегка слезли, так что было видно часть его ягодиц, смешно топорщились завязочки фартука. - Черт! Где же ты, пакость сине-чешуйчатая, чтоб тебя трижды об стену! – босые ноги разъезжались в выплескивающейся мыльной воде, но Илья решительно не обращал на это внимание и продолжал бормотать, прибавив к поискам вторую руку, - Хотя об стену уже не надо... Сволочь, почему ты слетела именно в ванну?! Ой! Он все-таки поскользнулся. Пытаясь удержать равновесие и не упасть, Илья схватился за одежду в воде и, видимо случайно, его руки наткнулись на то, что он так упорно отыскивал. Во все стороны полетели ошметки пены и вода. - Нашел! Аааа!!! – приземляясь на свою пятую точку, закричал безумный рыжий, сжимая в руках мой свитер и флакон с туалетной водой. Комментарий не заставил себя ждать, - Вот же ж блядь! Я не смог удержаться и рассмеялся. Меня заметили. Цепляясь за край ванны, сердито швыряя туда свитер, рыжий поднялся на ноги. Слегка охнув и потерев ушибленное место, он изрек: - Не добрый день! Тебе нужно куда-нибудь в другое место повесить эту полку, - широкий жест в сторону «этой полки» и в ванну полетели еще несколько флакончиков. Илья как-то по-детски обиженно проводил взглядом упавшее и посмотрел на меня: - Да, ебись оно все конем! – он вздохнул, - Чего ты ржешь? - Ничего, - смеясь, произнес я, обходя Илью и наклоняясь, чтобы вытащить из шкафчика, находящегося под ванной, тряпку и ведро, - мне просто смешно. Скажи, а это все, - я показал на одежду, плавающую в воде, - нельзя было отнести в прачечную? На первом этаже, ты же знаешь. С этими словами начинаю вытирать лужу на полу: я, конечно, люблю море, но только не у себя в квартире, а устроить потоп, пожар и маленькую войну – это вполне в духе рыжего. - Знаю, но я и сам могу постирать! – я неопределенно фыркаю, и Илья начинает возмущаться, - Ты что, думаешь, что я даже этого не могу? - Почему «даже»? – удивленно смотрю на него, отрываясь от вытирания пола. - Потому! – зло отвечает он. - Послушай, Илья, просто было бы безопаснее и быстрее отнести это в… - Я могу сам! Ты понял? – он отворачивается и начинает с яростью тереть первую подвернувшуюся вещицу в мыльной воде. Сомневаюсь, что от нее что-то потом останется… - Понял. Только вот ты свалил все в кучу! – я бросаю тряпку в ведро, подхожу к ванной, и, подцепляя пальцами мою рубашку, приподнимаю, и сую под нос Илье, - Вот это было до твоей стирки белым! Что мы видим сейчас? Швыряю обратно и возвращаюсь к луже. Рыжий скрещивает мокрые руки на груди и сердито щурится. Его, похоже, совсем не волнует, что вода и пена впитываются в фартук, стекают на его босые ноги. Хотя, он и так уже мокрый: еще несколько капель не повлияют на его внешний вид. Илья стоит и прямо-таки пожирает меня глазами. Почему мне кажется, что он сейчас сдерживается, чтобы не наговорить мне много «приятных вещей»? Но разве я не прав: кто так стирает?! Готов биться об заклад, что никогда раньше рыжий этого не делал, а сейчас… Назло мне что ли? Или… Ну, конечно, я же приведу сюда другого человека: Илья просто ревнует и старается доказать, что он лучше всех. - Не надо так на меня смотреть. Ты дыру во мне прожжешь, - отжимаю тряпку в уже почти полное ведро. - Так мне уже и смотреть… - он не заканчивает фразу и принюхивается. Его глаза округляются, - Вот блин! Илья срывается с места, около меня опять поскальзывается, и чтобы не упасть с силой опирается на мое плечо. Я в свою очередь, машинально, хватаюсь за ведро с водой. Оно переворачивается. Рыжий отталкивается от меня, его ведет в сторону, но он ладонью шлепает по стене, в попытке не упасть повторно, и, наконец, выровнявшись, уносится на кухню. Через секунду оттуда доносятся шипение, громыхание посуды и возмущенные возгласы. Теперь запах горелого чувствую и я. Уныло смотрю на лужу перед собой. «Я убью его когда-нибудь», - обреченно проносится в голове, вздыхаю, и беру тряпку. …Мы с Ильей сидим на кухне. Рыжий хмуро ковыряет вилкой в своей тарелке. Сегодня он вытащил из настенного шкафчика набор посуды, который мне когда-то дарили на новоселье и я ни разу им еще не пользовался: если честно, совсем про него забыл. Меня вполне устраивала простая посуда, не сочетающаяся друг с другом по стилю и рисунку: в этом я видел уют. Странно, да? Что может быть уютного в белоснежной тарелке с какими-то голубыми цветочками по ободку и кружке с разноцветными клеточками? Только, сидя в темной кухне, смотря куда-то за окно: на город, на ночное небо, - мне хотелось есть и пить именно из такой посуды. Это грело. Но сейчас мне было важно сделать что-то приятное для Ильи, и я промолчал. Посуда из прозрачного термостойкого черного стекла: идеально, стильно, практично. И совершенно безлико. Но он старался… Как я понял, пробуя свою порцию еды, передо мной был очередной кулинарный изыск. Больше я не собираюсь повторять вчерашнюю ошибку, поэтому восхищаюсь вкусом и хвалю стряпню рыжего (совершенно искренне), добавляя тихое «спасибо». Причем, я непросто его поблагодарил, а примирительно протянул руку и коснулся кисти, погладив пальцы. У Ильи тоже красивые руки. Почти такие же красивые, как и у звереныша. Илья вздрогнул от прикосновения и посмотрел мне в глаза. Сталь и лед, серый и голубой... Должно быть, холодно от таких оттенков, верно? А меня почему-то бросило в жар, словно слишком низко к огню наклонился: еще чуть-чуть и пламя лизнет щеку, поцелует, оставит вереницу вздувающихся пузырями ожогов. Расплавленная сталь и обжигающий лед. Черт, и что-то такое было в его взгляде, как будто он меня о чем-то просил, вот так, молча. Рыжий, рыжий, если ты думаешь, что я умею читать чужие мысли, то ты сильно ошибаешься: не умею. И не хочу. Мы смотрим друг на друга и это пронизывающее нечто в его взгляде гаснет, становится безликим, уравнивающим оба цвета. Как в черно-белом телевизоре: без нюансов, без оттенков серого и голубого. Падает невидимая шторка, искорка с шипением гаснет. Илья медленно отодвигает свою руку, берет вилку и принимается за еду. Аккуратность, отстраненность. Черт, рыжий, я хочу жить своей жизнью! Хочу иметь по праву принадлежащее мне! - Ты прав, - отвечает Илья ровным голосом, начисто лишенным каких бы то ни было эмоций. Я что сказал последнюю фразу вслух? Откидываюсь на спинку стула: - Извини меня за вчерашнее. Глаза Ильи на секунду опять становятся разноцветными, но он словно мысленно что-то напоминает себе и взгляд снова тускнеет. - Все в порядке, – и тут же, без перехода, - Я не пересолил? - Нет, не пересолил. И даже не подгорело, - я улыбаюсь, пытаясь шутить, но рыжий не реагирует, тогда я серьезно добавляю, - Очень вкусно. Как и вчера. Мне очень понравился твой… - Не надо мне делать одолжений, Егор, я видел утром смс, - теперь он даже не поднимает голову. Почему мне вдруг кажется, что и кухня становится безлико-серой? Только нелепым ярким пятном огненно-рыжие волосы Ильи. Теперь мы оба молчим. Я заканчиваю есть первым. Складываю грязную посуду в раковину. Рыжий сосредоточенно пытается поймать скользкую маслину в своей тарелке, а я выхожу из кухни. За спиной раздается тихое позвякивание посуды, звук отодвигаемого стула и шуршание пакета в мусорном ведре. Вздыхаю: Илья доедать не стал, предпочтя все выкинуть. Но я же извинился! Упрашивать его я не собираюсь, если захочет помириться, то сам подойдет. Проходя мимо ванной комнаты, я останавливаюсь, делаю шаг в сторону прихожей, и медленно разворачиваюсь: - Чтоб тебя!.. – сдавленно ругаюсь и решительно переступаю порог ванны, зажигаю свет, закатываю рукава и… начинаю стирать. Мало мне наглого маленького паршивца, так еще и рыжий себя ведет, как уязвленная девица! Да, что я сделал такого?! Пришел поздно, не заметил новую стряпню. Что теперь истерики закатывать?! Уроды! И он, и звереныш! Тебе, Илья, еще повезло, что ты не объект моих фантазий! А с того… с того я шкуру спущу! Подумать только, я опять стираю! Я! Меня до того взбесило все это, что я даже не заметил, как вошел Илья. Машинально вытираю тыльной стороной ладони взмокший лоб, и по виску начинает неприятно течь мыльная вода. Ну, прекрасно: теперь я еще и в пене весь! Рыжий внимательно смотрит, а потом его губы разъезжаются в улыбке. Он делает шаг ко мне и отирает ладонью мокрый след с моего лица, наивно спрашивая: - Ну, и как нужно правильно стирать? Злость отступает и я тоже улыбаюсь, возвращаясь к мучению какой-то вещицы: - Я, по-твоему, эксперт? - Да, - рыжий наклоняется, берет плавающие на поверхности, брюки и начинает яростно их тереть. Еще минут пять мы продолжаем это забавное занятие. Потом, не сговариваясь, смотрим друг на друга: - Так ты говоришь прачечная… - На первом этаже… И уже хором: - К черту! Илья весело смеется, а мне становится почему-то легко-легко. И глаза Ильи снова искрятся. Мы, в четыре руки, заталкиваем мокрую одежду в корзину для белья, чтобы положить конец этому безобразию под названием «стирка». …Остаток дня я хотел посвятить подготовке комнаты для звереныша. Можно было, конечно, ничего не делать и поселить его… да, хоть в кладовке. Антон у меня почти месяц и если бы я его забрал сюда раньше, то, возможно, так бы и произошло. Но сейчас он меня бесил и завораживал, он будил во мне какие-то совсем уж не понятные чувства, вызывал мои приступы, внезапно накатывающие и так же внезапно отступающие. Что бы я ни говорил, но Антон - уникальное существо. А уникальное существо достойно жить в приличных условиях. Тем более, если я собираюсь нанять кого-то для его обучения: место обитания мальчика не должно вызывать никаких вопросов. Что ж, попробуем сделать из этого всего приличную комнату для мальчишки четырнадцати лет. Этой комнатой я практически не пользовался: спальня, кабинет, гостиная – этого было вполне достаточно и комната служила мне свалкой для различного барахла, которое по каким-либо причинам оказалось у меня в квартире и которое выкинуть просто не доходили руки. Вот никогда не замечал за собой плюшкинских наклонностей, но каждая ненужная вещь будила какие-то воспоминания: если начинать здесь все разбирать, то это затянется не на один час. А убирать я не люблю. Тут и подарки от моих знакомых, и то, что я сам покупал в силу каких-либо обстоятельств: чаще всего просто на память. Сейчас, сидя около груды различных вещей, сваленных, как попало, я не представлял, что со всем этим делать? - Выкинь, - я не стал оборачиваться и возражать: будь воля Ильи, то половина моей квартиры была бы уже давно отправлена на помойку. Просто взял в руки громадную морскую раковину с резного турецкого столика: она была всех оттенков розового, ребристые бока, не покрытые лаком, хвостики краев, как зубцы короны. В голову пришла мысль: интересно, ведь почти в каждом доме есть такая ракушка и стоит на самом видном месте, а с нее стирают пыль, прикладывают к уху, чтобы услышать шум моря. И у каждой ракушки своя история о том, как она попала к своему владельцу. От банальностей до каких-то героических подвигов и приключенческих историй. Никогда не стал бы выдумывать: я ее купил у какого-то мальчишки, когда ездил в туристическую поездку по Средиземному морю. Мальчик лет девяти почти задаром отдал мне свое сокровище и с громким криком унесся прочь, сверкая голыми пятками. Перед этим он что-то говорил про то, что такие раковины лежат на неимоверной глубине и достать их безумно сложно. Я поверил. Розовое чудо напоминало мне ангела и почему-то всегда было теплым на ощупь. Я приложил ракушку к уху: шорох гальки. А может шелест крыльев? Со вздохом кладу раковину на выложенную мозаикой поверхность столика. Ее тут же подхватывают руки Ильи. Рыжий не рассматривает: он сразу утыкается в ракушку носом. - Раковину надо прикладывать к уху, а не к носу, - не удерживаюсь от риторического замечания. Илья смотрит на меня поверх резных краев раковины, но нос так и не достает: - Она пахнет морем. - Она пахнет пылью. Я уже забыл, сколько лет она пролежала тут. - Нет, морем! Понюхай! - Не хочу. Не отвлекай меня, мне еще все это надо убрать, - от мысли о неизбежности уборки мне становится нехорошо и даже подташнивает. Илья возвращает раковину на место и вздыхает: - Егор, ты – скотина. - Я помню: ты поведал это в первый же день своего пребывания в моей квартире. - Я не напоминаю, а констатирую факт: ты ужасный человек, не знаю, почему я тебя… - рыжий запинается, и я с интересом оборачиваюсь к нему. Губы Ильи как-то иронично изгибаются и он продолжает свою фразу, но… то ли он хотел сказать? – …почему я тебя терплю. Я фыркаю: - Это говорит человек, живущий в моем доме! - Да, пошел ты! – рыжий смеется, - Я тебе помогу. Сейчас схожу за ведром и тряпкой: пылищи тут - слона можно до смерти зачихать. - Турок! Сам-то понял, что сказал? - А мне по фиг, - доносится уже из коридора. - Я так и понял, - тихо отвечаю я, обреченно оглядывая комнату и прикидывая с чего бы начать. Немного постояв, я решительно пересекаю пространство комнаты, с ловкостью какой-нибудь танцовщицы или танцора, обогнув груды из сваленных в кучи вещей и мебели. Тут с легкостью можно переломать ноги, споткнувшись обо что-нибудь. Оказавшись около окна, я потянул за кисти тяжелых штор… Когда-то мне казалось верхом изысканности иметь в комнатах на окнах в качестве занавесей тяжелые парчовые шторы. И именно такого цвета: темно-бордовые. Со временем я сменил их на полотняные жалюзи, полностью пересмотрев дизайн своего дома, но тут, словно кусочек прошлого и хотелось оставить все как есть. Шторы с шелестом распахнулись, впуская в комнату свет зимнего холодного солнца, которое желто-серым пятном висело над городом. Я слишком резко распахнул шторы, и меня буквально окутало пыльным облаком. Не удержавшись, я чихнул так, что длинные пряди волос упали мне на глаза. Я поднял голову и посмотрел сквозь обнаружившийся за шторами тюль на серое небо со снеговыми тучами. Ветер гнал, сминал, менял их очертания. Машинально убирая волосы с глаз, мне вдруг показалось, что это не ветер гонит тучи, а мой дом, моя квартира несется сквозь них, словно корабль, фрегат на полных парусах. Прямо как в книжках про корсаров, которые читал в детстве. Еще немного и я увижу чаек, парящих над неведомой землей за облаками. Мелькнула глупая, смешная мысль отдернуть тюль, залезть на подоконник, распахнуть окно и расставить руки, став похожим на статую Христа на горе Корковадо в Рио-де-Жанейро… Почему-то Роза из «Титаника» мне не вспомнилась, и я усмехнулся: похоже на манию величия. Отвернувшись от окна, я осмотрел комнату. Кусочек застывшего времени: для меня оно всегда здесь останавливалось, смешивалось в какой-то единый душный поток, словно аромат духов в одном из парфюмерных магазинов Парижа, когда за стенами торгового зала творится таинство создания самых завораживающих ароматов - запахи, каждый со своей историей, своей тайной. И можно стоять, вдыхать этот дурманящий коктейль, впадая в состояние близкое к прострации. Помню небольшой магазинчик, в который я забрел по ошибке и где пожилой француз, увидев мой растерянный взгляд при виде множества склянок с ароматными жидкостями, взял на себя обязанности гида по миру духов. Я до сих пор не пойму, как ему удалось уговорить меня на покупку одного из причудливых флаконов с духами. Старичок говорил про соединение в этих духах всего истинно французского, традиций старинной парфюмерии и новейшей моды нашего века. Говорил об изумительном сочетании кожицы черной смородины и смолы из Ирана и что нота «сердца» этих духов – болгарская роза и ирис из Флоренции, соединенные с ароматом дубового мха из Венгрии и пачули из Индонезии. Парфюмер говорил так вдохновенно, что я невольно запомнил до мелочей его речь, смотря вглубь хрустального флакончика. В тот момент я мог предсказать будущее, мог поведать о любой тайне этого мира: вид янтарной жидкости во флаконе мог рассказать мне все, что бы я ни попросил. Смешное детское чувство всезнания. Или сказки. Этот флакончик и сейчас стоит на верхней полке рядом с потрепанными книгами. Стоит несправедливо забытый. Интересно, а в таких флаконах могут селиться джинны, исполняющие желания? Впрочем, какая мне разница: мне нечего желать - у меня все есть. Я слышал, как в коридоре чертыхался Илья, кажется разлив ведро с водой, которое он хотел принести сюда. Отрешенно думал, что второй потоп, за последние сутки, для моего паркета может сыграть решающую роль, но желания сердиться почему-то не было. Илья был всего лишь в коридоре, в нескольких десятках шагов от меня, но вместе с тем так далеко: далеко от меня и от мира этой комнаты. Так выглядят машины времени: как комнаты заваленные хламом, который, если взять его в руки, становится маячком из прошлого? Я подошел к письменному столу, придвинутому почти вплотную к стене. На нем стоял маленький кувшинчик с резными ножками из красного дерева. На кувшине был изображен дракончик, раскрашенный красной и золотой красками. Казалось, что мифический зверь обвился вокруг сосуда, охраняя его содержимое и черный глаз недобро поблескивал лаком, усы разлетались от порывов невидимого ветра, когтистые лапы цеплялись за нарисованные горы. Рядом с кувшином ютился, похожий на стакан из вагонов метро, надсвечник. Я не знаю, как правильно выразиться: никогда не задавался вопросом, как это называется на самом деле: в общем, такая цилиндрическая штуковинка без дна и верха, на трех витых ножках. Стенки ее изрезаны причудливыми узорами, в виде многочисленных солнц, планет с кольцами, звезд и если внутрь поставить свечку, то сквозь щелочки будет литься свет, ложась узорами на стены. Как в детском «волшебном» фонаре. Из коридора опять послышался плеск. Далее последовала короткая пауза и довольно громкая нецензурная отповедь многострадальному ведру, с упоминанием дальней родни несчастного по материнской линии. Я, не выпуская из рук только что откопанную на столе погремушку, протиснулся к двери через груды вещей, лежащих на полу, и выглянув в коридор. Илья стоял посередине коридора в «море разливанном», уперев руки в бока. За край его шорт была заткнута тряпка для протирания пыли, в которой смутно угадывался мой старый носок. Опрокинутое ведро лежало около ног рыжего, и он смотрел на него довольно угрожающе. - Илья, - позвал я, и он сразу повернулся в мою сторону, ожесточенно сдувая со лба рыжую прядь, которая не преминула тут же вернуться на свое место, - Илья, ты в курсе, что этот паркет обошелся мне в целое состояние? Рыжий возмущенно посмотрел на меня и топнул босой ногой по луже, обдав меня брызгами: - Егор, а ты в курсе, что я, вообще-то, тебе добровольно помогаю, пока ты развлекаешься? – Илья слегка качнул головой, указывая на погремушку в моих руках. Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться и мне захотелось немного подразнить своего друга. Я принял скучающий вид и, покачивая погремушкой, произнес: - Нет, я вижу, что ты мне добровольно вредишь. Это уже третье ведро за день, которое ты опрокинул! Совесть есть? Как и предполагалось, рыжий сердито прищурился: - Совесть у меня? Да, ты шутишь: конечно, нет! - Кто бы сомневался, - я вздохнул и отбросил погремушку вглубь комнаты, - Собирай воду и приходи, а то я начну думать, что ты действуешь по принципу: тебе помочь или не мешать? Не дожидаясь, пока Илья мне возразит, я вернулся в комнату и приступил к разбору завалов, стараясь не поддаваться воспоминаниям, которые настойчиво просыпались во мне с каждой взятой в руки вещью. Через некоторое время я услышал шаги Ильи, который, наконец-то, донес полное ведро до «пункта назначения». Мы молча сортировали вещи, а потом я подавал их рыжему, который аккуратно протирал их тряпочкой и вытаскивал в коридор, чтобы они не путались у нас под ногами. Каждый предмет удостаивался комментария со стороны Ильи или громкого фырканья, только я не собирался реагировать на это: да, я люблю экзотические вещи и совсем не вижу повода для слов «ну, и хрень» по отношению к палке для вызывания дождя, или маскам тотемных божков, или барабану в виде вазы с отверстиями. Но рыжего, похоже, совершенно не смущало мое молчание. Через несколько часов совместного труда, комната приобрела некое подобие жилого помещения, а не склада. Я принес пылесос, который у меня тут же отобрал Илья: - Я сам! – он вцепился в него как маленький ребенок и я, улыбнувшись, не захотел с ним спорить. Пока Илья пылесосил, я огляделся: осталось докупить кровать, поставить новую, более прочную дверь и врезать в нее замок, - после этого можно заселять сюда звереныша. Конечно, комната выглядит странновато для четырнадцатилетнего подростка, но зато теперь ему точно будет, чем заняться в одиночестве. Сегодняшний день можно смело отнести к той категории дней, когда по какой-то не понятной даже тебе самому причине никак не сидится на месте, а время тянется, ползет медлительной улиткой. И вот десятый или двадцатый раз за последние пять минут смотришь на электронные цифры часов, а они, словно бы издеваясь, никак не хотят сменяться одна на другую. Сегодня я должен буду привезти звереныша сюда, в мой дом. Как только Антон переступит порог квартиры, он окончательно станет частью моей жизни. Это слишком близко, опасно близко, но я… хочу этого! Я этого желаю… Подобные мысли выбивают меня из колеи, чертовски выбивают. Мне хочется нервно взъерошить волосы, сжать в кулак надоедливую челку, которая без конца лезет мне в глаза, даже если я ее убираю за уши. Раздражает. Я сижу в его, уже его – Антона – комнате и методично выкуриваю сигарету за сигаретой. В пепельнице возле моих ног растет горка сморщенных окурков. Пальцы немного дрожат, и я это замечаю, когда стряхиваю на скорбный холмик «невинно убиенных сигарет», как выразился Илья, пепел. Надо заканчивать с куревом, а то даже за несколько часов запах сигарет не выветрится. Не то чтобы это меня волновало, просто мне совсем не хотелось увидеть, как звереныш брезгливо морщит свой нос. Как он показывает свое пренебрежение… свое отвращение. Мне невыносимо видеть именно такие его эмоции: он – жертва, моя жертва. Однако ему достаточно один раз насмешливо посмотреть мне в глаза, и я понимаю, что это не так. Жертва – я. Он ловит меня на крючок своих взглядов, как рыбак ловит глупую рыбу, позарившуюся на червя. Антон не может быть настолько умен. Мимика звереныша заставляет наплевать на все, и я, изменяя себе, поддаваясь своим слабостям, начинаю специально курить при нем. Есть много людей, которым не нравится запах моих сигарет, но не всем из них придется с этим смириться. Сегодня я добр: это особенный день, и мне совсем не хочется его портить каким бы то ни было неэстетичным зрелищем. А сморщенный нос мальчишки как раз будет таковым. Тогда мне захочется сделать ему больно… Я затушил сигарету и уставился на табло электронных часов: ехать надо было вечером, чтобы Антона видело как можно меньше людей. И тут дело совсем не в страхе быть раскрытым: вряд ли в том доме, в котором я живу, хоть кто-нибудь смотрит объявления по телевизору – вряд ли кому-то до этого есть дело - о пропавших детях или обращает внимание на расклеенные по заборам листки с отвратительно отпечатанными на принтере фотографиями. Тут я усмехаюсь: просто интересно, милиция и правда надеется кого-то найти, опубликовав подобные снимки, которые на оригинал смахивают так отдаленно, что порою не понятно, что на них вообще изображено – по крайней мере, я часто видел вместо лиц какой-то странный набор пятен и клякс. Я мог бы предоставить стражам порядка не одну сотню намного более качественных снимков. Но я не хочу делиться этим ни с кем: они не заслуживают. Если кто-то и опознает мальчика, то… разве не он сам захотел со мной остаться? Сам. Он сам это четко произнес: «Я согласен остаться, я согласен тебя слушаться». Он согласен на все и мне нечего боятся. Кроме того, – улыбаюсь и ожесточенно тру лоб пальцами – я кое-что придумал, и узнать Антона будет сложно. Признаюсь, что я сначала хотел сделать мальчику укол, чтобы он спал, но потом решил, что это не очень хорошая идея: я, несущий на руках безвольное тело подростка, вызвал бы только ненужные вопросы и домыслы. Я поступлю намного… веселее. У меня для этого уже все готово. Это будет своего рода экзамен для звереныша: если он его выдержит - останется тут, если нет… то что мне мешает затолкать его в машину и отправить обратно? Я поднялся с новенькой кровати, которую привезли вчера вечером, и подошел к окну. Я не могу больше ждать. За моей спиной раздались тихие шаги, и спустя несколько секунд на плечо опустился подбородок Ильи: - Нервничаешь? – теплые пальцы пробежались по извилинам ушной раковины, щекоча легкими прикосновениями, потянули за мочку, задели линию скул. Мне захотелось отдернуть голову: более неудачного момента для заигрываний рыжий вряд ли смог бы выбрать. - Нервничаю, - отвечать лучше было честно, иначе Илья бы не отстал, а так он почувствует мое настроение, и не будет приставать. По крайней мере, я на это очень надеюсь. Но сегодня Илья, видимо, не хотел меня понимать. Он отстранился, отошел куда-то в угол, зацепив на ходу барабан в виде огромной вазы с отверстием посередине, и уже оттуда задал настолько неуместный вопрос, что я невольно поморщился: - Что в нем особенного, Егор? Словно и не было совершенно спокойных суток, в течение которых рыжий не спрашивал меня ни о чем, не поднимал ту тему, из-за которой мы поругались, когда я сообщил ему, что теперь нас будет трое. - Я не понимаю, о ком ты, - я все прекрасно понимал, но разговор начинать не хотелось: мне стоило огромных усилий сдерживаться. Да еще и голова начинала болеть. Нехорошо так болеть… Пожалуй, перед поездкой мне нужно будет выпить несколько таблеток. Илья повертел в руках какую-то маску тотемного божка и, отбросив ее в сторону, повернулся ко мне: - Я пытаюсь осознать, что в нем такого, чего нет во мне, - это то, что так тебя беспокоит, рыжий? И что будет дальше, когда ты поймешь положение вещей: выполнишь любой мой каприз или пойдешь и заявишь на меня? - Илья… - Что Илья? Мы вместе живем! - Это легко исправить. - Ты урод! – видимо, он долго решался перед тем, как начать этот разговор. Только мне не нравится, что наши отношения начинают принимать подобную окраску: я никому и ничего не должен. Абсолютно никому и ему в том числе. - Мне очень приятно, что ты меня оцениваешь столь высоко. Рыжий нервно прошелся по комнате, пнул ножку стола. - Знаешь, ты меня поражаешь просто. Неужели так трудно ответить на мой вопрос? Я сложил руки на груди и нахмурился: - Ты хочешь предъявить мне какие-то претензии? Не советую даже начинать. Рыжий хмыкнул: - Серьезный разговор не получается? - Ты догадливый, - голова стала ныть еще сильнее. Илья я прошу тебя, я же не выдержу! - Тогда скажи, просто скажи, кто он? - Ты это увидишь через несколько часов. - А если он мне не понравится? - Значит, ты не понравишься мне. Илья поджал губы и медленно кивнул: - Вот как, - протянул он на редкость противным голосом, - И давно он в твоей жизни, что занял такое прочное положение? Он богат, красив, презентабелен, он хорошо трахается? А может дело совсем не в этом, а, Егор? Просто поразительно: мне не могло это показаться – Илья так не хотел, чтобы я куда-то ехал, что готов был прямо сейчас затеять со мной драку. Я знаю этот его взгляд из разряда «попробуй, отними». Только речь идет не о детской конфетке, а обо мне! Почему я думал, что наши отношения носят формальный характер? Когда он стал воспринимать меня по-другому? Почему-то мне стало страшно и мерзко одновременно: я дал повод, я сам ему дал повод, вынудил так думать. Я подпустил его ближе, чем позволяли рамки моих личных приличий. И Илья этим воспользовался. Внутри, где-то в районе сердца, заныло. Я не хочу слышать, что Илья думает об Антоне. Но я ошибся: Илья не думал об Антоне, он думал обо мне. Слова, последовавшие за заданными вопросами, тяжело толкнули в грудь, заставляя мои руки безвольно опуститься, опереться о темную поверхность стола: - Может все дело в том, что ты его любишь? Горечь в произнесенном не услышал бы разве что глухой. Но в этой комнате глухих не было: был я. Был я, который смотрел широко раскрытыми глазами на рыжего ублюдка, только что посмевшего сказать, что возможно… я люблю Антона. Дыхание со свистом вырывается из моей груди. Я, хватаюсь за край стола, нагибаюсь к нему, утыкаясь лбом в холодную столешницу, и хрипло смеюсь. Илья тут же оказывается рядом, подхватывая меня под локти. Я дергаюсь, вырываясь, и еле удерживаюсь на ногах. Меня ведет в сторону и чтобы не упасть, хватаюсь за гардину. Тюль натягивается, багета жалобно стонет и с грохотом обрушивается вниз. Я не обращаю на это никакого внимания и поднимаю свой взгляд на Илью. Рыжий отшатывается, а я медленно убираю упавшие на лицо волосы: - Зря ты это сказал, - что-то неприятно щекочет верхнюю губу. - Егор, - мое имя становится вздохом, - у тебя кровь из носа течет... - Зря, Илья, - я с силой сжимаю зубы и тыльной стороной ладони стираю влагу с губ. Я не буду ждать вечера. Я еду сейчас, я привезу мальчишку сюда, я швырну его Илье, я… я покажу, что не могу любить это! Чувства орут совершенно другое. И это похоже на красную лампочку тревоги, которая начинает мигать под вой сирены в каком-нибудь сплетении коридоров военного бункера. Идиотское сравнение. Я знаю. Знаю! Но он посмел меня ткнуть носом, как какого-то щенка, в… - Егор… Егор, успокойся! – разноцветные глаза испуганно смотрят на меня. - Не имеет значения! – я выпрямляюсь и решительным шагом, сдерживая себя, чтобы не побежать, выхожу из комнаты, от души хлопнув дверью. «Может все дело в том, что ты любишь его?» Это невозможно. Я не хочу! Вот что меня выводит из себя! Руки дрожат так, что я с трудом открываю упаковку с таблетками. Не могу удержать ни одной, и лекарство высыпается на пол кухни. Это окончательно добивает меня: больше не сдерживаясь, хрипло рыча, начинаю топтать белые кружки таблеток, превращая их в порошок. Я не могу остановиться… Чувствую, что Илья стоит за моей спиной. Он даже не пытается подойти ко мне, не пытается сделать что-нибудь, чтобы я перестал. Я разворачиваюсь и швыряю в него упаковку, от которой он с легкостью уворачивается. Глаза рыжего непривычно серьезные. - Значит, любишь, - эти слова прекращают мою истерику сразу – мгновенно - констатируя некую данность. Так нечестно. Зачем он так со мной? Я смотрю на Илью, глупо моргая, не в силах произнести ни слова. Это удар ниже пояса. - Мне все равно, - неожиданно ровным голосом, словно отвечая на какой-то вопрос, произносит Илья и оставляет меня стоять на кухне в полном одиночестве. Через некоторое время хлопает входная дверь. В голове постепенно проясняется, и я окончательно успокаиваюсь. Отличие Ильи от звереныша в том, что Илья может меня бросить, наплевав на все мои чувства, а Антон – нет. Он – мой, он никогда не оставит меня одного. Мне нужно только привезти мальчика сюда, и я больше никогда не буду одинок: он сможет заполнить собою всю эту пустоту – отвратительную пустоту, сводящую меня с ума. Я медленно иду в комнату звереныша, возвращаю багету с гардиной на место, поправляю сдвинутые со своих мест вещи. Даже если Илья прав - это никого не касается, кроме меня и… Антона. Я хочу быть нужным. Единственным. Неразменным.