...и я

…Я свободно вздохнул, только когда вышел из здания. Морозный воздух приятно влился в легкие, отгоняя совершенно не нужные мысли и образы. Господи, неужели можно закурить? Я с наслаждением затянулся: рай на земле существует. Правда, от него бывает рак легких, но это сейчас не важно… это потом… может быть… Шел небольшой снег, хмурый, почти зимний денек вступил в свои права. «Скоро декабрь, а уже градусов пятнадцать ниже ноля, - мои губы растянулись в улыбке, - Зима - самое уютное время года, если найти с кем ее провести. Черт, старею что ли?» Когда я сел в машину, мне в бедро уперлось что-то твердое. Привстав, я выудил из недр сиденья свой сотовый. Совсем про него забыл и он благополучно «сдох» тут в гордом одиночестве. Я погладил серебристый бок телефона: - Ну что, пищалка, будем реанимироваться? – зарядку я всегда вожу с собой. Стоило мне только воткнуть проводки, как засветился неоново-голубым светом маленький экранчик. Да, если бы только это: телефон стал нетерпеливо попискивать, отсчитывая целый рой смс. Вот кому я так срочно понадобился? Неделями не вспоминают, а потом в самый неподходящий момент, прямо распирает всех! Ладно, потом прочту. Только я собрался отложить телефон на панель под лобовым стеклом, как раздалась мелодия звонка. - Да. - Ты просто скотина! - Я тебя тоже люблю, рыжий. На том конце трубки возмущенно произнесли несколько… не совсем цензурных слов: в основном что-то про моих родственников по материнской линии. - Ты знаешь, что я уже несколько дней живу у вахтерши в твоем доме? - Не знаю. Если бы знал, то не включал бы телефон еще минимум неделю. И это не вахтерша. - Как не вахтерша? - Это называется секьюрити, Илья. - Да пошел ты знаешь куда? - Ты меня просветил минуту назад, приложив подробный адрес. Так что, знаю. - Нет, ты, правда, скотина. Когда ты приедешь? Я тут блох подцеплю! - Не преувеличивай, - мне стало смешно, - они все разбегутся, едва тебя завидев: не дай Бог каждому. - Ты специально меня злишь… - Нет. Так почему ты там живешь? - Ну, понимаешь… я опоздал на самолет, а потом… потом вспомнил, как нам было весело и решил остаться у тебя на немного. До нового года… - Очень мило. - Я буду готовить. - Хн… - Убирать квартиру. - М? - Ходить за продуктами. - … - Тереть тебе спинку! - Заткнись, - улыбаюсь: шут. - Ура! Я знал, что ты согласишься. Поторопись, я сейчас вещи перетащу наверх, к твоему порогу. - Погоди… - иногда меня убивала расторопность Ильи, - я… - Чудо! Жду! – короткие гудки. Просто слов нет. Усмехаясь, я завожу машину: представляю, в каком бешенстве будет рыжий, когда я приеду. Ждать часов пять под дверью моей квартиры, когда он и минуты не может высидеть спокойно... Я рассмеялся: месть сладка, даже маленькая и своему другу. …Сумка тяжело опустилась на пол. - Это твоя еда на время моего отсутствия, а приеду я завтра или послезавтра, но должно хватить. Теплые вещи у тебя теперь есть. Пока, - мне не хотелось говорить что-то еще: все уже было сказано перед этим. Я просто хотел спокойно уехать и отдохнуть от этого места, от аскетизма и от него. Звереныш сидел на кровати с игрушкой в руках и даже не посмотрел в мою сторону, сосредоточенно нажимая кнопочки. Уверен, что как только за мной закроется дверь, он отложит игрушку и будет смотреть на черный крашеный прямоугольник двери. Сейчас же Антон усиленно делал вид, что ему все равно. Я лишь передернул плечами: как будет угодно. Дверь закрылась с легким щелчком и через секунду в металл, с той стороны, с шумом что-то врезалось. Нет, мальчик не стал бы кидать игрушку и лишать себя почти единственного развлечения - наверняка, полетел один из его кроссовок. Я тихо рассмеялся: с этим ребенком меня все время швыряет в крайности. Я готов его жалеть или убить, злиться или смеяться. Слишком много этих «или» для одного звереныша. С потерей памяти или что там у него в мозгах переклинило, он изменился: молчание сменилось каким-то сплошным бунтарством и шквалом эмоций - от слез до «приятно познакомиться». Я фыркнул и достал сигарету. А может, он таким и был: в своей обычной жизни он являлся отнюдь не тихим мальчиком. Еще меня удивляло то, что… в общем, мне нравится смотреть, как человеку больно, нравится кровь, жалкие попытки все прекратить или хотя бы приспособиться к тому, что его терзает. Но Антона мне совсем не хочется мучить. Вернее, не больше, чем он этого заслуживает. Когда я смотрю на мальчика, то ловлю себя на мысли, что мне было бы приятно видеть его улыбающимся, чуть встрепанным, развалившемся на ковре в моей гостиной, болтающим в воздухе ногами в этих дурацких красных носках: «Я ждал тебя, хорошо, что вернулся. Будем ужинать?» Не знаю почему, но именно это я хотел бы услышать. Не крики, не стоны, а «хорошо, что ты вернулся». Черт, о чем я думаю? Я его похитил, причинил боль и хочу, чтобы он был мне благодарен? Я тогда не менее чокнутый, чем он! Эти слова мне может сказать любой из моих любовников или любовниц, это может сказать рыжий, когда я доберусь до дома, но только звереныш может это произнести так, как я бы хотел. За окном машины тянулось бесконечное снежное «в никуда». Пушистые белые холмы, черные кромки леса у горизонта, далекие огоньки редко разбросанных домиков-светлячков. В мозгу поселяется предвкушение праздника, ощущение детства и сказки. Хочется свернуть с дороги, остановить машину и упасть в снег. Просто упасть, раскинув руки, и лежать. И чтобы над головой было небо: серое, хмурое, с бегущими снеговыми тучами, клубящимися около горизонта. Хочется ощутить себя частью этого всего, почувствовать волчий взгляд или самому обернуться волком, стать оборотнем и в зимнюю ночь, до утра с лесным народцем устраивать игрища около высокого костра в далекой глуши леса. Я вздохнул и включил ближний свет: из-за снега рано стемнело. Ну и мысли в голову лезут… Я часто стал замечать, что думаю не о том, или я просто отвык от обычной жизни? Последний месяц у меня был напряженным из-за звереныша: слежка, «обустройство» его на новом месте... Я уже и забыл, как это думать о чем-то кроме него. Снежная пустота стала сменяться высотками, и скоро моя машина влилась в поток других машин с вечно спешащими горожанами. Я и сам такой - человек мегаполиса. Машина благополучно встала на свое место на парковке, послав мне прощальный всписк сигнализации. Теперь можно забыться денька на два. Поднимаюсь на свой этаж в зеркальном лифте. Интересно, для чего в лифтах делают зеркала по всему периметру? Хм, если честно, то в голову приходят не вполне приличные объяснения, потому что для того чтобы поправить прическу или макияж достаточно и одного зеркала. Но это фешенебельный дом, следовательно, даже лифт должен быть максимально удобен. И создавали все это вуайеристы. Не иначе. Створки лифта мягко разъезжаются, и я вижу прямо перед собой Илью. Мне страшно представить, что в лифте мог быть не я: другой стал бы заикой до конца своих дней - с таким лицом только праздновать День Всех Святых. - Ты мог бы и предупредить, - процедил рыжий сквозь зубы. - А ты мог бы не бросать трубки, - пройдя мимо с невозмутимым видом и достав ключи, я с любопытством скользнул взглядом по горе сумок, сваленных около моей двери. - Мне казалось, что вещей у тебя в прошлый раз было меньше. - Нет, тебе не казалось: я прикупил… кое-что... - Понятно, - открываю дверь и делаю приглашающий жест рукой, - Только после вас. Он косится на меня: - Ты мне не поможешь все это занести? - Нет. - Ты – скотина. - Я помню. Илья, пыхтя и тихо ругаясь, обвешивается сумками и пакетами и пытается протащить все это в дверной проем. В результате происходит «обыкновенное западло», как он сам любит выражаться: несколько пакетов падают, один рвется и по полу прихожей и коридора желтыми солнышками рассыпаются апельсины. - Нет, ну не мудоблядское пиздопроебище? Я начинаю смеяться: все-таки хорошо, что он пропустил этот свой самолет в неизвестно куда. - Илья, ты так ругаешься… - Тебе нравится? – он ерошит рыжую челку освободившейся рукой. - Безумно. - Маньяк. - Думаешь? - Я уверен, - он тоже широко улыбается и уже не сердится на меня. - Ладно, - я снисхожу до «простых американцев», - я тебе помогу. Теперь он хохочет: - Егор, ты бесподобен: все на хрен рассыпалось - хочешь помочь учинить еще больший беспорядок? Не стоит беспокоиться: теперь для этого есть я! Уберу все сам. Поставь лучше чайник, а то пить очень хочется, - Илья наклоняется и начинает собирать вещи, скинув уцелевшее под вешалку с одеждой. - А я думал, ты сдержишь свое обещание готовить, - говорю я и все же, разувшись, послушно иду на кухню. Пить действительно хочется. - Готовить – да, но не заваривать чай. Ты же помнишь… - О, да! – это старая история, когда Илья чуть не спалил мне дом. «Да, я лишь хотел чаю попить!» , - Заканчивай быстрее. - Слушаюсь! Зануда... - Неряха… Что ж, беспокойное соседство мне обеспечено. Почему-то именно сейчас от этого хорошо и спокойно: видимо, я слишком привык за эту неделю быть… с кем-то. …Музыка играет слишком громко, не смотря на то, что уже довольно поздно. Это то, в чем мы с рыжим похожи: ночью музыка приобретает совсем другие очертания, и даже самые простые мотивчики порой похожи на пророчества. Илья сидит около кровати на полу и курит мои сигареты. Я иногда протягиваю руку, и он вкладывает в мои пальцы белый цилиндрик, который через десяток секунд возвращается обратно. - Ты стал любить попсу? Он слегка вздрагивает, и я вижу на его губах кривую улыбку: - Нет, но согласись, сейчас это не раздражает. Да и песня не заезженная, - Илья ерошит свою непослушную челку и пальцы на секунду задерживаются в огненных волосах, а потом рука бессильно опускается на коленку. Мне не хочется возражать рыжему и я молчаливо соглашаюсь с его доводом. Женский голос в динамиках надрывается и открывает страшные тайны своей владелицы: получается очень убедительно. Что-то про то, что она уже не больна человеком, с которым только что разорвала отношения. Красиво спетая ложь, выдающая боль в сердце и желаемое за действительное. Но хочется поверить, что именно так оно и есть. Рыжий пристально смотрит на стену. Я не сразу соображаю, что он опять рассматривает фото звереныша. Черт! Надо было снять: слишком много вопросов вызывает этот снимок... Но Антон такой красивый на нем… - И все же, кто он? - Любопытство сгубило кошку. Илья смеется и разворачивается ко мне лицом. Его рука подпирает подбородок, локоть ложится на край кровати и упирается мне в бок. - Я не кошка, Егор. - Нет, но так же любопытен. - А просто ответить ты не хочешь, - констатация факта. Я делаю такое выражение лица, что он понимает: попал в точку. Илья снова смотрит на фотографию, задумчиво проводит пальцами по своей щеке, а мне вдруг становится ужасно грустно. Так грустно и одиноко, что на глаза наворачиваются слезы. Я поспешно их смаргиваю, не хочу, чтобы Илья заметил: потом замучаюсь объяснять причину, да и не смогу этого сделать. Откуда я знаю, что на меня нашло?! Появляется обида на весь мир. Просто так. Потому, что я один! Звереныш где-то далеко и тоже, наверное, скучает. Не по мне, конечно, просто ему скучно и страшно в пустом доме. Я украл для себя не одиночество, которым нужно научиться пользоваться: теперь я – хозяин этого чувства. Почему у меня такое впечатление, что я – безумен? Интересно, что бы сказал мой психоаналитик в дорогом костюме? «Признание пациентом своей болезни - половина лечебного процесса» . Ненавижу всех этих идиотов! - Егор… Я вздрагиваю и понимаю, что Илья смотрит прямо мне в глаза. У меня внезапно перехватывает дыхание: он такой рыжий, похожий на ребенка… не как Антон, а по-другому... Разного цвета глаза слишком внимательны и не отпускают. Делаю над собой усилие и перевожу взгляд на длинную шею с бьющейся жилкой. С каких пор мой друг стал таким дотошно-внимательным? Раньше ему было все равно: легкие и ровные отношения, не предусматривающие копаний в душах друг у друга. Зачем все менять сейчас? Наверное, рыжий что-то у меня спросил, и я, задумавшись, пропустил. Прямо-таки чувствую, как мои глаза приобретают испуганное выражение, когда наши взгляды вновь встречаются: я не хочу впускать в свою жизнь никого! Никого кроме… кроме… Лицо Ильи немного расплывается и дрожит. Черт, сейчас он точно заметит! Поворачиваюсь так, что лицо утыкается в подушку и, не сдержавшись, всхлипываю. Я тоже человек. Я тоже могу иногда плакать, даже если это и кажется странным. По спине проходят теплые ладони, кровать прогибается под весом тела рыжего, когда он на нее садится. Илья молчит, и я ему благодарен за это. Он молчит и просто гладит меня: ничего возбуждающего или интимного в этом нет, просто утешающие касания. И они будто что-то ломают во мне: удивляясь сам себе, я начинаю рыдать в подушку и не могу остановиться. Мои плечи вздрагивают, я громко всхлипываю и в груди сжимается сердце от жалости к самому себе. Противно немеют руки, тысячи невидимых иголочек впиваются в подушечки пальцев, заставляя стискивать изо всех сил ткань наволочки. Я пытаюсь зарыться поглубже в подушку, сдержать себя, но все выходит наоборот. Именно выходит – какое точное слово – от него хочется рассмеяться. А я почему-то кричу… в подушку, так громко, как только могу и вздрагиваю всем телом, когда рыжий слегка приобнимает меня за плечи, касаясь грудью моей спины. Илья всегда знает, как показать, что он не уйдет, если потребуется помощь. А мне требуется помощь! Я справлюсь с собой, только вот слезы закончатся, и я справлюсь. Я должен справиться. Я так много всем должен! Перед глазами встают образы тех, кто был у меня до Антона. И это больно. Это впервые больно, черт возьми! …Я успокаиваюсь спустя минут пятнадцать. Лежу, невыразительно смотря на фотографию звереныша: карие глаза, чувственные губы, распахнутая куртка и темно-синяя футболка. Я буду хорошим хозяином, я постараюсь тебя не обижать. Только слушайся меня, только не говори мне о прошлом, только, правда, будь чокнутым, а не притворяющимся таковым. Звереныш… Антон… Музыка так и играет, но сейчас я не вслушиваюсь в слова. Голова слабо кружится, и я не смогу, наверное, даже руку поднять из-за навалившейся на меня слабости. Я устал, просто устал. Так ведь? Мои предыдущие жертвы не отбирали у меня столько времени и нервов, сколько этот мальчик, у которого носик «уточкой» и такие красивые тонкие руки, длинные пальчики… За окном опять пошел снег. Белые хлопья, сливающиеся с моей белой занавеской, колышущие ее, растворяющие стену и начинающие заполнять все пространство комнаты. Рваными зигзагами белый свет погребает предметы мебели и… тает на фотографии на стене, стекает вниз, смывая глянцевую поверхность снимка, заставляя звереныша передергивать плечами от холода и смешно морщить нос, когда на него опускается одна из снежинок. Что он сейчас делает без меня? …Илья осторожно отстраняется, отводит челку с моих глаз, наклоняется и целует. Я пытаюсь сфокусировать свой взгляд на нем, но это плохо получается: я не вижу его за той метелью, которая сейчас бесчинствует в моей комнате. Поцелуй кажется мятной конфетой с привкусом табака (такие тоже бывают?), а потом начинает жечь меня и я сначала не отвечаю, но Илья нежно-настойчив и не остается ничего, как приоткрыть губы и позволить делать все, что эта бестия хочет. Может Илья и хотел чего-то намного большего, только я засыпаю раньше, чем он отрывается от моих губ. Сквозь полусон я слышу тихий вздох и шорох снега, падающего на паркет. А потом тепло одеяла заботливо ползет по моему телу и сворачивается клубком в районе сердца, которое засыпает вместе со мной. И нам снится звереныш, в красных носках и моем свитере, сидящий на кровати, теребящий в руках коричневые кисточки пледа… …Когда я проснулся, было еще темно. Рядом, свернувшись калачиком, спал Илья. Стараясь его не разбудить, я тихонечко выбрался из-под одеяла и подошел к окну. Город неохотно просыпался, начиная мигать огоньками окон, над горизонтом висели снеговые тучи. Похоже, будет метель. Такая, какая мне снилась. Хм, странный сон, большую часть которого я не могу вспомнить. Не важно. Быстро приведя себя в порядок, позавтракав и оставив рыжему записку: «Уехал на работу», я вышел из квартиры. Почему-то от того, что мне нужно будет провести дома весь день, я ощутил тошноту. За вчерашнее было откровенно стыдно: разреветься, как сопливая девчонка - это ж еще суметь надо! Я не стал спускаться в гараж: вопреки всему мне захотелось пройтись по улице. Доехать я и на метро могу. Если бы это увидел мой генеральный директор, ему бы стало плохо: он решительно отвергал всякие передвижения на своих двоих, уж не говоря про поездки на общественном транспорте. У каждого свои заскоки. Я ухмыльнулся: у меня-то точно. В офисе я обнаружил Ольгу - ту самую секретаршу, которой гордился Кирилл, и которая раздражала (в последнее время) меня. Она посмотрела на меня так, словно мое появление на работе было чем-то из ряда вон выходящим. - З-здравствуйте, Егор П-Павлович, - слегка заикаясь, официальным тоном проговорила Ольга, пряча в ящик стола пудреницу и трубочку туши для ресниц. Я улыбнулся как можно приветливее. Получилось несколько натянуто. - Здравствуйте. Как появится Кирилл, пусть зайдет ко мне в кабинет. - К-конечно. - Что-то не так, Ольга Владимировна? - Викторовна, - совсем тихо прошептала секретарша, выкладывая перед собой какую-то стопку с бумагами. Боже, какая дешевая декорация: Ольга практически никогда не работала на работе, но чем больше бумажек, тем больше видимость кипучей деятельности, незаменимости и вообще. Детский сад. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть подобного. Однако… - Викторовна, - повторил я без выражения. - Все в порядке, Егор Павлович. Я киваю и скрываюсь за дверьми своего кабинета. Не очень большой, даже маленький, но обставленный так, что иногда мне кажется, что я попадаю в рабочую комнату в моей квартире. Жалюзи на окнах опущены, и я поднимаю их, заполняя пространство сумрачным серым светом. Мой стол завален бумагами всех видов и сортов. Я даже не знаю с чего начать, поэтому со вздохом придвигаю кресло и беру первую попавшуюся бумажку: «Смета расходов на…» Откладываю. Следующими попадаются бухгалтерский баланс за прошлый квартал, приказы о назначениях, увольнениях, разного рода докладные, сводки по фирме и так далее. Решительно отодвигаю все это от себя. - Ольга! Двери распахиваются тут же, как будто секретарша только и ждала, что я ее позову. - Да, Егор Павлович? – в руках блокнот и ручка. Ну, надо же, прямо образцовый помощник. - Прекрати официоз, выкать будешь Кириллу… Юрьевичу, - глаза Ольги округляются, но она молча кивает, - Скажи, что все это делает на моем столе? - Я думала, что вы… ты захочешь это просмотреть. - Тогда зачем мне генеральный директор? Убери все бумаги и отнеси в кабинет к Кириллу. Перед тем, как он ко мне зайдет, пусть разберет и принесет действительно то, что мне требуется подписать и просмотреть. Поняла? - Да, - девушка сделала пометку в своем блокнотике, - Что-нибудь еще? - Личное и очень важное поручение. Я думаю, что ты справишься. Такого счастливого лица я у нее не видел даже после секса. Тон моего голоса видимо уже нарисовал перед воображением Ольги задачу государственной важности. Я улыбнулся: с каких пор решения хозяина фирмы не приравниваются к таковым? - Мне нужно, чтобы ты нашла и купила полностью комплект учебников для десятого класса. Блокнот с громким шлепком приземлился на пол. За ним последовала ручка. - Ч-что? - Что? – я делаю невинное выражение лица и откидываюсь на спинку кресла, и выжидательно смотрю, пока Ольга придет в себя, – Что именно тебе не ясно в произнесенном мною предложении? - Зачем тебе учебники? Ты хочешь поступить куда-то? – большей глупости, признаться, я от нее не слышал. Хотя, нет, слышал. Это было, когда мы только переехали в этот офис, и она спросила возившегося с проводами компьютерщика, указывая на цветные квадратики ковриков: - А картинки зачем? Парень и ответил: - Под мышки. Ольга взяла два коврика, засунула их себе в подмышки, подошла к зеркалу и спросила: - И что это дает? Как парень смог продолжить работу, я не знаю: ржал он долго и до слез. Потом похлопал Кирилла по плечу и сочувственно произнес: - Удачи и… - очередной взрыв хохота, - процветания вашей фирме. Сейчас глупость была примерно такая же, то есть граничащая с маразмом: - Оля, скажи, в какой вуз поступают по учебникам десятого класса? - Ну… - она что, всерьез задумалась?! Боже, сегодня же скажу Кириллу, что с этим пора завязывать, пока и, правда, не прогорели. Пусть только все же учебники мне найдет! - Ольга! Я не прошу тебя задумываться над вещами, явно для тебя непостижимыми. Я жду список учебников и номер заказа на своем столе через полчаса. Доставка в офис. Девушка стояла столбом и просто смотрела на меня. - Быстро! – для верности я стукнул по столу кулаком. Ольгу как ветром сдуло из моего кабинета. Но надо отдать ей должное: перечень книг и, правда, лежал у меня на столе через (смотрю на часы) двадцать две минуты и тридцать восемь секунд. - Ты умница, - пробормотал я, читая, что мне должны были привезти. Хм… «Русский, литература, алгебра, геометрия, история, основы правовых знаний, география, биология, эстетика, мировая художественная культура, физика, химия, английский язык, французский язык, черчение, информатика». Многовато... Впрочем, не я же это буду учить! Неужели до меня Антон сидел над всеми этими учебниками? Мировая художественная литература… Да, я охотнее представлю его за каким-нибудь порно журналом под одеялом с фонариком! Эстетика? Я вспомнил лицо звереныша около витрины с роликами. Неееет. Мои размышления прервал робкий стук в дверь. Я поднял голову: - Да? В приоткрытую щелку просунулась Ольгина мордашка: - Кирилл… - Так пусть заходит! – я слишком редко тут появляюсь: мои сотрудники стали меня бояться. В следующую секунду, начинаю сомневаться в таком суждении: дверь с треском распахивается так, что ручка ударяется о стену и на пороге моего кабинета появляется Кирилл. Как всегда в хорошем настроении, как всегда (это я определяю по мелькнувшему покрасневшему лицу Ольги за дверью) только что отпустивший какую-то пошлую шутку. Не факт, что не в мой адрес. Радует одно: со мной он ведет себя несколько иначе. - Рад тебя видеть, Егор, - лучезарно улыбаясь, Кирилл присаживается в кресло около окна. В его руках кожаная папка, которую он несколько небрежно бросает мне на стол, - Вот то, что требует лично твоего одобрения. По его улыбке понимаю, что Ольга описала мое настроение во всех красках. Вздыхаю и придвигаю брошенное к себе. Молча раскрываю и начинаю просматривать: с чем-то я не согласен, что-то подпишу сразу. Кирилл перестает, наконец, изображать вселенскую радость и принимает серьезный вид: если я не ответил на приветственную реплику, то лучше не ерничать в моем присутствии. Я продолжаю разбирать документы, а Кирилл начинает машинально комментировать: его, видимо, гнетет тишина. Молча киваю, подписывая листочки. Когда, наконец, с этой работой все закончено: я складываю бумаги обратно в папку и придвигаю ее ближе к краю. Мой генеральный внимательно на меня смотрит: - Ты хотел только это? - Нет. Что ты думаешь на счет того, чтобы заняться благотворительностью? – глаза Кирилла становятся круглыми от удивления, и он машинально поправляет свой бежевый галстук, тянется к отложенной мною папке, но рука замирает на середине движения. - Прости, я, наверное, тебя не так понял: что значит заняться благотворительностью? - Скажем, помогать детским домам, перечисляя определенные суммы на их счет, или взять шефство над какой-нибудь школой, - я делаю вид, что рассматриваю свои ногти, мягко подводя к тому, что собственно хочу сказать, - или помогать людям с тяжелыми недугами, выделяя деньги на операцию. Это могут быть больные с различными сердечными заболеваниями, например… Насколько я знаю, государство дает организациям, занимающимся благотворительностью, некоторые поблажки в налогах. Кирилл изумленно уставился на меня: - Признаться, когда Ольга сказала мне, что ты не в себе, я не поверил. Бедняжка даже решила, что ты выпил. Но я вижу, что все намного хуже. Ты можешь мне сказать: в чем дело? Зачем тебе все это? - Ты невнимательно меня слушал, Кирилл Юрьевич, - я добавляю в свой голос немного иронии, - Налоги. Понимаешь? - Понимаю. Но ты так резко все это… Мне надо подумать, - он откинулся на спинку кресла и стал теребить веревочку от жалюзи: он дергал ее, опуская и поднимая пластиковые планки до тех пор, пока меня это не вывело из себя. - Кирилл, тебе не нужно думать, тебе нужно исполнять мои решения. Я хочу, чтобы ты узнал по этому вопросу все, как и что лучше делать. Я озвучил тебе свое желание. Нужно что-либо еще? - Нет, - Кирилл нехорошо прищурился, и я вздохнул: конечно, обиделся. Почему все, начиная с секретарши и заканчивая генеральным директором, со мной спорят и по сто раз переспрашивают? Разве я мало плачу? Мне кажется, что вполне достаточно, чтобы мои распоряжения выполнялись беспрекословно. - Кирилл, - я подождал, пока он на меня посмотрит, - я не умаляю твоих достоинств как директора. Ты можешь выполнить мою… - я слегка запнулся, - просьбу? Он медленно кивнул: завуалированное извинение было принято. - Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Егор. - Знаю. Есть еще один момент, - Кирилл настороженно на меня посмотрел. Я несколько колебался, стоит ли спрашивать подобные вещи у него, но Кирилл, до того, как мы создали с ним совместный бизнес, занимался частными агентствами, знал множество важных людей, как среди частных сфер, так и в официальных кругах. Иногда нам это здорово помогало. Сейчас я хотел, чтобы это помогло лично мне. Мне странно, как подобная мысль пришла мне в голову: никогда не испытывал жалость к кому-либо. Впрочем, я не испытывал ее и сейчас, но… появилось нечто для меня новое: мой звереныш сейчас нуждался во мне. Почему-то мне казалось, что это не только потребность в еде, общении, нормальном развитии его умственных способностей, но и потребность, чтобы… чтобы все было правильно. Я даже не знаю, как это объяснить... Я забрал его от всего мира, он теперь будет принадлежать только мне и делать, что пожелаю я - это тот подарок, который я насильно вырвал у всех остальных. Не сказать, что я задумывался о такой чепухе, как «каждое действие встречает противодействие» или каждый поступок влечет за собой последствия, но… Он сказал, что у него больна мать, что-то с сердцем: если я его отобрал у нее, то… я могу хотя бы позаботиться о ее здоровье. Это будет моя плата. За него. Потому что меня бесит, что в его жизни есть нечто важнее меня! Я сделаю так, что я буду единственным, на кого мальчик будет молиться. Когда придет в себя… Если память к нему вернется, то он останется со мной добровольно. Но мне нужно знать все до мелочей: кто владеет информацией, тот владеет миром. - Егор, - Кирилл тихо напомнил мне о своем присутствии, - и?.. - Мне нужен человек, умеющий добывать информацию. Тот, кто не задает лишних вопросов, делает все четко, а потом забывает о проделанной работе. За хороший гонорар, разумеется. Кирилл задумчиво кивнул. - Да, кажется, я знаю такого человека. Ты хочешь, чтобы я с ним связался? - Нет, будет вполне достаточно, если ты дашь мне его номер: я поговорю сам. Это возможно? - Да. Только я должен буду его предупредить, что ты от меня. - Конечно. -Тебе когда это нужно? - Как можно быстрее. - Я понял, - Кирилл встал и, подхватив папку, пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он повернулся ко мне: - Ты мне больше ничего не хочешь сказать? - Только спасибо. И… - Да? - Отдай Ольгу на курсы секретарей или уволь к черту! Он кивнул, уже ничему не удивляясь, и вышел, тихо притворив за собой дверь. В кабинет тут же впорхнула Ольга: - Егор, там книжки принесли. - Какие книжки? Ах, да… расплатись с курьером и принеси все сюда. И кофе, пожалуйста. …Снег, снег, снег… Наверное, когда наступит календарная зима, город совсем занесет. Поднимаю лицо, и крупные снежинки щекочут мне щеки, задевают губы, касаются полуприкрытых век. Я встряхиваю головой так, что волосы, разлетевшись, ложатся на плечи веером, и улыбаюсь: это будет удивительная зима. Я иду домой, плечо оттягивает большая сумка с учебниками звереныша: учебниками, а по ощущениям, словно кирпичами. Тяжелая. Я поправляю широкую лямку и сворачиваю в парк, чтобы сократить дорогу. Уже совсем недалеко от моего дома: еще минут пятнадцать и я буду дома. Вокруг никого и я решаю немного отдохнуть: ставлю сумку на лавку, стряхиваю перчаткой снег и сажусь, откидываясь на заледеневшую спинку. За редкими деревьями видна гладь замерзшего пруда… И на меня вдруг внезапно находит, падает, наваливается оцепенение, придавливая своей тяжестью: такое впечатление, что в легких закончился воздух, кровь в жилах превращается в лед, застывает, прекращая течь. Мне становится страшно и глаза широко распахиваются, хочется закричать: «Боже, боже, боже!!!» - но губы лишь беззвучно шевелятся и я не могу выдавить ни звука. По льду пруда идет женщина: я не знаю, кто она. Я не знаю ее! Почему меня это пугает? Она машет мне рукой, и я чувствую, что должен что-то сделать, как-то ответить ей. Это важно. Но я не могу пошевелиться! Сердце колотится внутри, и я чувствую себя пойманным, загнанным в угол. Мне вспоминается звереныш со своим монстром в темноте: сейчас я ощущаю шипящее дыхание на коже, и острые когти сдирают кожу, с силой проходя по линии позвоночника. Почему я не могу пошевелиться?! На лице женщины застывает недоумение и голос: голос звучит у меня в голове так громко! «Почему ты не идешь ко мне? Почему ты не идешь ко мне, зачем ты прячешься от меня?.. Ты такой непослушный мальчик…» Я дергаюсь так, что падаю с лавочки. Ноздри что-то щекочет, течет по верхней губе, я облизываюсь и чувствую привкус крови. Нет, я не хочу!!! Не подходи! «Сынок». Нет!!! «Сыночек». Весь мир переворачивается, и взрывается дикой болью. Отталкиваюсь ботинками от земли, пытаясь отползти как можно дальше, а она идет медленно ко мне, но я… я не успеваю спрятаться! Я не смогу! Господи, убери ее! Убери!!! Я не хочу!!! Не сразу соображаю, что в голос вою, как раненый зверь, как сумасшедший в палате-камере дурдома. Закрываюсь руками, загораживаюсь локтями, а волосы противно лезут в глаза и рот, и привкус крови становится все сильнее. Не могу заставить себя не видеть ее: даже под закрытыми веками этот образ не исчезает и она уже рядом со мной. Я ощущаю приторно-сладкий запах духов, ее лицо становится непомерно большим, заслоняя собою все, склоняясь надо мной, перечеркивая линию горизонта своей улыбкой с идеально белой полоской зубов и я… я… Такое впечатление, что в голове одна за другой рвутся какие-то ниточки сосудов: как будто кто-то щелкает выключателем гася свет. Все вокруг медленно подрагивая погружается в темноту и я чувствую облегчение, потому что вместе с миром исчезает и это ужасное лицо... Кто-то трясет меня за плечо: - Эй, парень! – я вздрагиваю и открываю глаза, невольно отшатываясь. Передо мной улыбающееся лицо какой-то девушки: - Ты что пьяный? Не спи, замерзнешь, - она смеется старой шутке и проходит мимо меня. Я замечаю у нее в руках поводок и светло-коричневого спаниеля, деловито следующего за своей хозяйкой. В отупении смотрю на пруд, на лавку подо мной, на стоящую рядом сумку, касаюсь пальцами ноздрей. Мне показалось. Я медленно встаю. Мне приснилось. Я скоро забуду. И дома в шкафчике таблетки... Все будет хорошо. И Антон не узнает, как я ее ненавижу... Последняя мысль кажется мне наиболее важной и мое лицо передергивает судорогой. Я оборачиваюсь и смотрю на девушку с собакой. Видимо, она чувствует мой взгляд и, развернувшись, машет мне концом поводка. Подавляя желание побежать, я с силой сжимаю ручки сумки: - Тебя нет, - поворачиваюсь и быстрым шагом иду домой. …Дома пахнет чем-то вкусным. Из кухни доносится негромкое фальшивое пение рыжего и стук посуды. Я вздыхаю и ставлю сумку на пол, присаживаюсь на низенький стульчик в прихожей. Руки зарываются в волосы: что со мной происходит? Я же нормальный! Просто нервы, да, нервы - точно! - вот и мерещится разное. А я заснул в парке, конечно, заснул и ничего не видел. Кошмары снятся всем. Киваю сам себе: не стоит переживать, нужно просто зайти на кухню и открыть настенный шкафчик, где находится аптечка. Снимаю куртку и шарф, вешаю на крючочки вешалки, расправляю складки. Руки на секунду останавливаются, и пальцы сжимаются, сминая ткань одежды. Я перевожу взгляд на зеркало, а потом на фото в верхнем его углу. Что ты видишь, когда смотришь на меня? О чем ты думаешь?.. Завтра я тебя увижу и, знаешь, рядом с тобой я постараюсь забыть обо всем. И она не посмеет тронуть, когда рядом ты. Настроение немного улучшается: мне незачем бояться призраков – их не существует. Существует запертый в моем загородном доме мальчик, и он более чем материален. На кухне горит верхний свет. Илья пританцовывает около плиты. Моих губ поневоле касается улыбка: он в каких-то цветастых шортах, босиком, его вечно лохматая челка забрана назад розовым ободком (где только такой нашел?), прямо на голое тело нацеплен фартук. Он не замечает меня: в ушах поблескивают наушники и даже от дверей слышно, что музыка в плеере играет на полную мощность. Илья вычерчивает витиеватые дуги в воздухе деревянной лопаточкой. Хлопает в ладоши и - как на дискотеке - движение рук, движение плеч: сначала в одну сторону, потом в другую и, словно по волне, туловище, бедра. Он очень пластичен. И красив… Прохожу мимо и берусь за дверцы шкафчика. Илья замечает меня, вздрагивая от неожиданности. Неосторожное движение приводит к тому, что лопатка вылетает у него из рук и падает в мусорное ведро. Мы оба, проследив полет лопатки, не сговариваясь, смотрим друг на друга: - Ах, ты ж блядь, дерьмо мохноногое! – наконец изрекает рыжий, выдергивая наушники из ушей. Понимаю, что адресовано не мне и замечаю, как бы, между прочим, доставая нужные мне таблетки: - Оно не мохноногое… - Да, оно и не дерьмо, - Илья вздыхает, выражая свою скорбь, и с опаской заглядывает в мусорное ведро, – Как это теперь оттуда достать? Я глотаю таблетки и запиваю минералкой из холодильника: - Руками. - Ха-ха-ха, - раздельно произносит рыжий, - Ты предлагаешь мне копаться в мусорке? Я молча пересекаю кухню, наклоняюсь над мусорным ведром и извлекаю оттуда лопатку. Снайперский бросок и она падает прямо в раковину. - Проблема решена? Он скрещивает руки на груди. Из-под розового ободка выбиваются несколько огненных прядок. - Более чем. Что-то ты бледный. Я пожимаю плечами. - Ну, как хочешь. Я ужин приготовил. - Съедобно? – я отзываюсь уже из комнаты. - Нет, конечно, но ты съешь. Я появляюсь на пороге кухни, натягивая через голову домашнюю майку с длинными рукавами: - Почему? Он подходит ко мне близко-близко, чуточку наклоняется: - Потому что я тебя очень хорошо попрошу, - отвечает с ехидной улыбкой Илья. Я невольно тянусь за поцелуем, но он успевает приложить пальцы к моим губам: – Неа! Быстрый какой... Лучше музыку послушай. Мне в уши тут же заталкиваются букашки наушников и музыка оглушает. Я невольно начинаю говорить громче: - А как же «очень хорошо попрошу»? – удобно устраиваюсь на стуле, подгибая под себя ногу. Привычка. - Так потом и попрошу, - из-за музыки я почти ничего не слышу, но угадываю по движению губ. - Странная логика: сначала скармливать невесть что, а потом просить это съесть, - не смотря на свой скептицизм, все-таки придвигаю поставленную Ильей тарелку, – Что хоть едим? - Рагу. И перестань орать, - улыбка рыжего сейчас необыкновенно широкая. - Сам нацепил на меня наушники. Он только пожимает плечами и отворачивается. …Готовит Илья вкусно, что бы я ни говорил. Вечер проходит тихо и мирно: я сижу, медленно потягивая вино, и думаю о предстоящей встрече со зверенышем. Внутри разливается приятное тепло, и я не знаю: то ли оно от вина, то ли… Я уже почти не сержусь. Привык что ли? Или смирился… Он – мой, сидит и ждет меня. Начинаю улыбаться, и на плечи тут же ложатся теплые ладони: - А сейчас я буду просить, - тихий шепот обжигает ухо. Я чувствую, как Илья отводит мои волосы с шеи и касается губами кожи. Отставляю бокал. - Я готов тебя выслушать, - я искренне улыбаюсь… уже ему… …Не был тут всего два дня, а кажется, что вечность. Когда я нахожусь в городе, загородный дом мне видится чем-то ирреальным: нет этих стен, нет звереныша, и время бежит совершенно по-другому. Словно другая планета, другой мир. Стыдно признаться, но когда я еду сюда, то готов ждать чего угодно и мне немного не по себе от той неуверенности, которую я начинаю ощущать. Я стараюсь душить в себе это странное чувство. Мне неприятно: я ведь хозяин положения и только от меня зависит развитие дальнейших событий, а я заморачиваюсь над всякой чушью. Вчера звонил человеку, которого посоветовал мне Кирилл. Я ожидал больше вопросов, но Аркадий (так он представился) не стал спрашивать ничего лишнего: он вообще не стал у меня ничего спрашивать. Я дал ему лишь тот минимум информации, которым располагал сам и, не вдаваясь в подробности, объяснил задачу: узнать про женщину, живущую в таком-то доме и в такой-то квартире все, что только возможно. Причем, меня не интересует ее прошлое - только настоящее: где работает, с кем живет, какие у нее болезни и так далее. Аркадий попросил неделю, после чего, он мне предоставит все, что я хочу. Если меня это устроит, то мы рассчитаемся и забудем друг о друге. Я согласился. Когда я нажал на кнопку отбоя, то увидел стоящего в дверях комнаты Илью. Он внимательно смотрел на меня, ничего не спрашивая. Так продолжалось довольно долго, но я выдержал его взгляд. В полном молчании мы стояли друг против друга, после чего, так и не сказав ни слова, он вышел из комнаты. Я знаю Илью давно: он ждал, что я объясню и был уверен, что я это сделаю. Как и тогда, когда спрашивал про фотографию на стене. Только я упорно промолчал. Рыжий, рыжий, ты слишком привык быть в курсе всего: тебе придется потерпеть, потому что я не хочу делиться с тобой своим хобби. Это личное пространство, в которое я не впущу никого. Сейчас, идя по коридору своего загородного дома, почти склада, почти тюрьмы, я думал о том, что даст мне информация о матери Антона, и что я с ней сделаю. И как мальчик на это отреагирует, если я расскажу ему. Возможно, я сказал бы уже сейчас, только звереныш не отдает себе отчет в том, что происходит. А это неинтересно: мне хочется увидеть его глаза. Я же помню, с каким видом Антон говорил, что у него мама болеет. Глаза – зеркало души и можно прочесть по ним абсолютно все, что скрывает человек. Желание увидеть безысходность и отчаяние от понимания, что, жертвуя собой, он поможет близкому человеку, что лишь подчиняясь, унижаясь передо мной, заработает благополучие для своей семьи... О, боль бывает разной: страдания могут быть физическими, но ничто не сравнится с душевным терзанием. Он же сам себя вымучит, если откажется. А он не откажется. Кто еще добровольно будет что-то делать для его семьи? Никто. Я остановился около металлической двери, за которой сидел Антон. Перехватил поудобнее ручки сумок с едой, одеждой и учебниками. Рука невольно потянулась к волосам: я пригладил непослушные прядки, заправил челку за уши. Он скучал без меня, его мучило одиночество и тишина, но сейчас я войду, и все изменится: привязанность начинается с ожидания - ожидания моих визитов. Я улыбнулся и повернул ключ в замочной скважине. Потом слегка толкнул дверь и она распахнулась. То, что я увидел, заставило меня чувствовать себя, по меньшей мере, идиотом. В комнате стоял жуткий бардак: немногочисленные вещи разбросаны как попало и где попало. Остатки упаковок из-под еды, скомканные бумажки, около двери валялся кроссовок, а сумка, в которой я оставлял продукты, лежала чуть ли не посередине комнаты. Я сделал шаг, но, споткнувшись обо что-то, опустил глаза. Мне стало не хорошо: под ногами у меня была одна из книг, которые я привез зверенышу. Наклонившись, я поднял книжку: такое впечатление, что ею играли в футбол. Играли?! Во мне постепенно начинала просыпаться злость. Черт возьми, как он смеет так обращаться с тем, что я ему привез?! Что за свинство вообще! Тут как ураган прошелся - это такая форма протеста?! Я посмотрел на кровать: маленькая сволочь лежала на спине с задранными ногами, положенными на стену и играла в электронную игрушку. Он даже не обернулся и никак не отреагировал на мое появление! Тонкие пальчики быстро нажимали на кнопочки, высунутый, чуть прикушенный между зубами язык, сосредоточенное лицо - словно нет ничего важнее того, чем он занимался! Я аккуратно опустил привезенное мною на пол, подошел к кровати. Скучал, да? Звереныш, не прерывая своего занятия, негромко произнес: - Ты мне загораживаешь свет. Я не пошевелился: просто стоял над ним и смотрел. Русые волосы рассыпались по одеялу, челка закрыла половину лба, и звереныш немного хмурился, не имея возможности поправить непослушные пряди. Что если я сейчас отберу игрушку и разобью ее к черту о его тупую голову? Впрочем, какой же он тупой, совсем нет… Вот только это ему так кажется, что я шутил перед своим отъездом. Игрушка оказывается у меня в руках, и я одним движением открываю крышечку, вынимая батарейки. Бесполезный теперь кусок пластика падает на постель рядом с головой Антона, ошарашено смотрящего на меня. Батарейки я молча убираю в карман. - Эй, я же играл! – он пытается перевернуться, чтобы встать, но я не даю ему это сделать и, немного меняя свое положение, несильно придавливаю коленом его горло. Звереныш хватается за меня руками: - Ты… что? – его пальцы задевают край моего ремня и оттягивают вниз карманы брюк. Я чуть наклоняю голову и усиливаю давление. Шея у него тонкая, как у цыпленка, ничего не стоит прямо сейчас ее свернуть: достаточно перенести вес моего тела на согнутую ногу. Это будет так просто. И этому сучонку я хотел помочь с мамашей? Я криво улыбаюсь, и мальчик пугается: его руки яростно пытаются оттолкнуть, соскальзывая с моей одежды, глаза распахиваются. Странно: звереныш не боится того, что я практически душу его сейчас, но боится, когда я начинаю улыбаться. Что же ты за маленькая дрянь такая? - Вставай, - я отстраняюсь от Антона. Он тут же переворачивается и отползает к стене, прижимая руки к горлу. Красивые руки, изящные пальчики... Ты сам напросился. А я ведь говорил: никогда не становись мне в тягость. Я говорил. Это твоя вина, что ты меня не слушаешь и не надо смотреть на меня своими огромными глазами: мне все равно. Под моим пристальным взглядом звереныш медленно, словно раздумывая, сползает на край кровати, становится на пол. Тихо звенит цепь. И я только сейчас замечаю, что он в одном кроссовке (ну, да, второй же лежит около двери и вне пределах его досягаемости). Перевожу взгляд на лицо мальчика: так ты еще и в обуви на кровати валялся? Почему, когда относишься нормально к людям, они такие неблагодарные? Риторический вопрос… - К столу, - я стою и смотрю на него, держа руки в карманах. Точно знаю, как я выгляжу сейчас в глазах Антона, но удивляет другое: он совсем ничего не понимает? Я думал, что мне не хочется его мучить. Я ошибся. - Снимай свитер. Он косится на меня, но выполняет то, что я прошу. Хотя, нет - приказываю. Если он понимает только такой язык, то пусть получает то, что заслужил. Антон мнется около стола, оставшись в одной тоненькой маечке с короткими рукавами. - Руки положи на стол. Звереныш кладет ладошки на металлическую поверхность стола. Его пальцы чуточку подрагивают. Я замечаю, что ногти слишком отросли и кое-где явно обкусаны. Дурная привычка или просто уже стало неудобно? Сквозь тонкую бледную кожу рук просвечиваются ниточки вен, и я непроизвольно облизываю губы, с трудом подавляя желание коснуться его хрупких кистей, ощутить насколько он беззащитен против меня. - Что ты хочешь сделать? – в глазах Антона страх. Ничего, мой маленький, чего бы ты не хотел получить. Так я мог бы ответить, но я молчу, не собираясь удостаивать его ответом: разговаривают с адекватными людьми, а не с… Я сглатываю и подхожу к мальчику. Прежде, чем он успевает среагировать, слегка выворачиваю его руку и застегиваю на запястье замок крепления. Антон пытается отстраниться от меня, но поздно: его рука надежно зафиксирована, без ключа он не сможет освободиться. Ловлю вторую его руку. Теперь звереныш отчаянно сопротивляется: - Пусти! Пусти меня! Зачем?! – он старается выдернуть руку, но я только сильнее сжимаю свои пальцы и Антон охает от боли, тут же подтверждая это словами, - Больно! Ну, пусти же! Егор! Мое имя, произнесенное зверенышем, заставило на миг замереть. Черт, мне же начинает нравиться, когда он так делает! Теперь я начинаю злиться и на себя: никто из моих игрушек не произносил мое имя - они его просто не знали. Не смели знать. Сейчас… чего я хотел, если сам сказал, как меня зовут?! Да Антон все равно бы узнал, если б начал жить со мной. Другое дело: разрешил бы я ему себя называть по имени? Вторая рука мальчика оказывается в креплении. Антон дергается, упирается ногой в стол, пинает его. Глупый, ты же видишь, что это не поможет. Русая челка падает на глаза, но он не оставляет своих попыток освободиться. С легким шуршанием кожаный ремень выскальзывает из петелек на моих брюках. Звереныш, будто в замедленной съемке, поворачивает ко мне голову. Я смотрю ему в глаза, уголки моего рта начинают подрагивать и губы растягиваются в улыбку. Слегка прикусываю клыком нижнюю губу. Почему-то в этот момент я чувствую себя графом Дракулой. Сейчас я наполню высокий бокал содержимым твоих растерзанных вен и выпью его за свое здоровье. Смеюсь про себя: мечтать не вредно. Я всего лишь проучу тебя. Зрачки в карих глазах звереныша поглощают радужку. Продолжаю улыбаться и клянусь, что никому и никогда я так не улыбался, как ему. - Нет, - тихо произносит Антон, его руки сжимаются в кулаки. - Да, - так же тихо отвечаю я. Размахиваюсь, и ремень опускается на спину зверенышу. Мальчик дергается и отворачивается от меня. Я бью со всей силы, и каждый удар швыряет Антона на край стола. Он сгибается, опускает голову к сжатым кулакам, вздрагивает, но не кричит: вообще не издает никаких звуков, кроме громких рваных вздохов. А мне так хочется, чтобы он кричал. Хочу слышать его голос. Ремень охаживает его бока, лопатки, поясницу, ягодицы и мои движения становятся сильнее, размашистее. Полоска дубленой кожи словно вычерчивает в воздухе покосившийся крест. Наказывает? Благословляет. Мое дыхание сбивается, воздух с трудом попадает в легкие, превращаясь в вязкую жидкость, но я не обращаю на это внимание, предпочитая задыхаться, тонуть – наслаждаться – этим удушьем. А мальчик передо мной пытается стать как можно меньше, сжаться: он неловко опускается на корточки, задевая лбом край стола, коленки касаются пола. И мне в голову приходит ассоциация: кающаяся Мария-Магдалина. Похож. Руки Антона оказываются поднятыми вверх и тонкие пальчики теперь не сжаты: они смешно разведены, топорщатся в разные стороны, словно лепестки какого-то диковинного цветка. У боли много оттенков, но предел всего один. И я хочу, чтобы ты перешагнул через него, звереныш. Мальчик утыкается в свое плечо, пряча лицо, и наклоняет голову. Я перестаю бить и тянусь к вороту его майки. Тонкая шея с выпирающими позвонками, русые волосы прилипли к влажной коже, и из-за уха вниз стекает капелька пота. Я отчетливо слышу тяжелое дыхание, вижу судорожно расходящиеся и опадающие движения ребер под тканью майки. Ты прекрасен и, наверное, не будет ничего удивительного, если ты… когда-нибудь… От моего прикосновения звереныш ощутимо вздрагивает, но это все, что он себе позволяет. Да, как он смеет?! Я резким движением разрываю майку и края как, белые безвольные крылья свисают вдоль щуплого тела. Кожа на спине мальчика красная, чуть блестящая от выступившей испарины. Я провожу кончиками пальцев по ней, оставляя гаснущие белые полосы. Еще раз… ногтями... На коже появляются капельки крови, которые я размазываю ладонью. Антон прогибается вперед, стараясь избежать моей «ласки», но по-прежнему молчит. Вид крови завораживает, и пальцы чертят прямые линии и завитки, буквы, слова, цифры, помечая, делая его моим. Ты прекрасен, маленькая тварь, как же ты прекрасен… восхитительно вкусен… ты сводишь меня с ума. Ты заставляешь меня желать. Я отшатываюсь от мальчика и перехватываю ремень. Надо выбить эту дурь и из него, и из меня. Я знаю, чем заканчиваются подобные вещи. От первого же удара звереныш дергается так, что мне кажется, что он сейчас сломает себе руки, и голова мальчика откидывается назад. Я вижу его бледное лицо и закушенные губы. Что изменилось: после недолгого перерыва тебе стало больнее? Второй удар и Антон снова выгибается. По подбородку течет струйка крови и слабый стон вырывается сквозь сжатые зубы. Меня будто засасывает в душное красное марево: чувствую, как над верхней губой проступают капельки пота. Лицо Антона – это все, что я сейчас вижу. Мир сужается настолько, что просто исчезает, сосредотачиваясь на совершенно черных глазах звереныша, на мокрых ресницах, на дрожащих губах. Мой… мир? Бьющая мальчика рука словно живет отдельной жизнью: я перестаю контролировать то, что делаю, и ремень превращает рассеченный со свистом воздух во влажные звуки ударов. Стоны вскоре переходят - я, правда, это слышу? – в скулящие звуки, а после Антон кричит и его голос (очаровательно) по-мальчишески хрипло срывается. Я бью, бью, бью… Звереныш извивается у стола, пытаясь чуть ли не заползти под него, но колени разъезжаются и он заваливается на бок, не прекращая верещать так, что уши закладывает. Голова дергается из стороны в сторону... Зачем ты зажмуриваешь глаза? Они так прекрасны, когда переполнены болью, сочащейся вместе со слезами. Не надо… не закрывай… Ты не знаешь: я тебя сейчас почти люблю. Мне кажется, что воздух темнеет, но я не останавливаюсь и мелкие разноцветные точечки, давно уже танцующие вокруг меня, сходятся в центр черноты, распускаются тропическими цветами, окрашиваются в лиловый цвет, стекают по стенкам черепной коробки куда-то внутрь меня. На уши давит, начинает звенеть, начинает кружиться, поднимает на немыслимую высоту и срывается вниз. Что это? Господи, я не испытывал такого даже при оргазме. Кричи! Кричи!! Я прошу тебя, кричи!!! И Антон кричит. С шумом втягиваю воздух: я как наркоман, так отчетливо это понимаю сейчас. Как быстро я подсел на тебя, звереныш. Смотрю на мальчика: что-то кажется странным, не таким, что-то выбивается из общей картины. Рука замирает и опускается. Антон продолжает вскрикивать, хотя я уже не бью и до меня доходит: вся его спина в кровавых ранах. Кровь стекает с лопаток, с боков, впитываясь в ткань брюк, а края некогда белой майки уже ярко-красные, тяжелые. Как? Я смотрю на ремень. Медленно, тупо доходит, что я, взяв ремень поудобней, бил мальчика металлической пряжкой. Сколько раз я ударил, чтобы на Антоне не осталось живого места? Замечаю, что волосы мальчика кое-где слиплись в красные сосульки: видимо, я попал и по голове. Ремень выпадает из внезапно ослабевших пальцев, и я опускаюсь перед Антоном на колени. Запах… этот запах пота и крови – запах страха... Провожу руками по своему лицу, словно умываясь, смотрю сквозь пальцы на влажно блестящую спину. Звереныш просто плачет: голова безвольно опущена, плечи вздрагивают, тонкие руки уходят двумя ниточками вверх. Он не сказал ни слова за это время, не попросил остановиться - только кричал. И то, потому что я выбил это из него. Выбил, вырвал, заставил течь вместе с кровью… Стойкий оловянный солдатик… кающаяся Мария-Магдалина… Антон… Крепкое вино – желание, похоть, страсть – ударяет в голову и руки сами тянутся к зверенышу, ласково проводят ладонями по бокам. Мальчик замирает и перестает всхлипывать. Я обхватываю его за талию, притягиваю ближе. Он что-то бормочет, но я не слышу: я могу только чувствовать близость этого тонкого тела, его боль. Нежно дотрагиваюсь губами до шеи, легкими касаниями, невесомыми поцелуями по цепочке позвонков, опускаюсь к местечку между лопатками, чтобы прижаться к нему щекой, потереться, впитывая в себя стук сердца. Я хочу стать тобой, моя игрушка. Или нет, не так: я хочу сделать тебя собой. Мальчик начинает дергаться, а я, оторвав щеку от влажной кожи, снова целую его между лопаток. Антон кричит – уж не знаю, почему на этот раз - и у меня все внутри обрывается от этого крика: я стискиваю звереныша, тащу на себя, впиваясь зубами в и так израненную кожу спины. - П-пожа-а-улуйста… Не опошляй словами, я прошу тебя. Я снова кусаю и начинаю слизывать текущую кровь, затем опять, и еще… Наслаждение так велико, что мои глаза закрываются: он восхитителен. Звереныш уже даже не дергается, не вырывается: его движения похожи на судороги и он бьется в них как запутавшаяся в сети паука бабочка. Мышцы напрягаются, перекатываясь под кожей. Глупый мой… Мне хочется прижать мальчика как можно сильнее к себе, и я тяну Антона, но он упирается. Как он может быть таким сильным? Я обхватываю его брыкающиеся ноги, заставляя их выпрямиться, подминаю под себя, и туловище мальчика провисает в воздухе. За что он там так держится? За края стола? - Отпусти их, - я с силой притягиваю его к себе. Антон кричит, давится всхлипами, а я дергаю его на себя еще и еще, вжимаюсь лицом в дрожащую спину, и крики из его легких просачиваются в мои уши, в меня, в мою кровь: - Отпусти стол, - голос похож на глухое рычание, но я не уверен, что звереныш его слышит, извиваясь в моих руках. Нащупываю края его брюк, тяну их вниз. Хочу видеть, хочу видеть все. Но мальчик начинает так отчаянно сопротивляться, что ниже коленей стащить брюки у меня не получается. Под тканью кожа не искалечена ремнем и я на секунду замираю, а затем кладу руки на его ягодицы. Пальцы оставляют на белой коже кровавые разводы. Ягодицы тут же подбираются, и Антон начинает рыдать в голос, крича на одной ноте: - Не нааадо! Не нааадо! Не нааадо! – такое впечатление, что он не может остановиться, повторяя одно и то же. Что же ты делаешь, а? Твой хриплый голос... Ты меня хочешь? Хочешь, маленькая шлюшка?! Ты просто притворяешься, что тебе больно и неприятно. Ты притворяешься… - Заткнись! – рывок на себя. - Нет!!! - Заткнись! – я дергаю еще, и слышится неприятный хруст. Мальчик надрывно кричит и его тело тяжело повисает: теперь он не сопротивляется. Я провожу пальцем до ложбинки между ягодиц. Нежно опускаюсь чуть ниже, но резко отдергиваю руку и на несколько секунд замираю. А потом мне становится смешно: я начинаю смеяться и не могу остановиться. От смеха по щекам текут слезы, я глажу вытянувшееся передо мной тело, оно восхитительно влажное и красный мой любимый цвет. Так смешно… Головная боль слишком резко ударяет по вискам, и я падаю на звереныша, сжимаюсь, зарываюсь мокрыми пальцами в волосы, пытаясь выцарапать боль. Воздух снова темнеет, смыкается надо мной морской толщей, душно давит. Последнее, что я вижу, это наклонившееся надо мной лицо улыбающейся женщины: «Зачем ты прячешься от меня?» Несколько мучительно сильных толчков сердца и темнота милостиво уносит ее образ за пределы моего сознания.