...и я

Она прошла мимо меня к окну, раздернула шторы, впуская в комнату свет хмурого дня. Включила телевизор: какую-то веселую развлекательную программу. Она думает, что это помогает мне: телевизор, ее бесконечные разговоры, дешевые газеты и журналы... Я заочно знаю всех ее подруг, чем они живут: пересуды, домыслы, кто с кем встречается, что сказал, поссорился, помирился. Иногда мне даже интересно, что вчера делала Соня и пришел ли к Катерине Вадик. Моя жизнь… моя жизнь теперь _это_. Ее зовут Саша, она приходит каждый день, проводит рядом положенные восемь часов или чуточку дольше, и уходит, оставляя за закрытой дверью меня с моим смехотворным одиночеством и свежими сплетнями. Сейчас я отношусь к этому философски, а раньше - боялся оставаться один, унижаясь до просьб побыть со мной еще чуть-чуть, хватаясь за подол ее вязаного платья. Раньше… как далеко было теперь это «раньше». Целую вечность назад или всего несколько секунд – время становится странным, когда останавливается, сосредотачиваясь где-то за грудиной, защищенное ребрами, мерно бьющееся. Разбивающееся на куски… Все пошло не так. Мне хотелось умереть, перестать существовать, защитить себя от того, что могло произойти. Почти произошло… Падение в бездну, в собственноручно вырытую яму, превратилось в пафосный фарс. Трагикомедия с одним неизвестным и несколькими константами. Я не смог. Шагнув с крыши, я надеялся, что ставлю точку. Я ошибался – это было жирное многоточие. И смерть превратилась в мучительное безвременье – вязкое, липкое, опутывающее все словно паутина. Я провалился вникуда. Там было серо, безлико, холодно и страшно. Огромное пространство, состоящее из ни-че-го: ни неба, ни земли… В бесконечных поисках выхода, иногда мне слышались голоса: кто-то смеялся, звал меня, плакал, проклинал. Я шел в ту сторону, бежал, падая и спотыкаясь, в надежде встретить хотя бы одно живое существо, но… попадал в свое прошлое. Картинки – разноцветные, яркие – мелькали вокруг меня, выстраиваясь хороводом, пугая своей реальностью. Мне казалось, что я сошел с ума… даже больше, чем раньше. И я метался в круге из своих воспоминаний, натыкаясь на них, словно на зеркала, отталкиваясь руками от их гладких поверхностей, опускаясь на колени, зажимая руками голову. Мои жертвы, мать, какие-то маленькие странные уродцы, драконы и змеи – окружали меня, дергали за руки, за ноги, волосы, кусали, били хвостами… разговаривали… одновременно… наклоняясь, звуча нестройным хором моего безумия. И разбегались в стороны, если я начинал в ужасе кричать, пытаясь отбиться от них. Все искажалось, искрилось… падало. Кровь, полуразложившиеся тела, безумные глаза с мутными зрачками – мои жертвы. Боль, страх, издевательства – моя мать. Разворошенный улей, жесткая щетина, острые зубы – мое сумасшествие. Я не мог избавиться от этого - я пытался бороться с ними, но неизменно проигрывал. Мои жертвы – все, кроме первой, которую, возможно, я просто не видел за другими - мучили меня так же, как и я их когда-то. Мать все-таки выживала и приходила ко мне с кухонным ножом. Мои демоны раздирали меня на части. Это было больно. Это был ад? Я должен был остаться в нем навсегда? Когда мне стало так жутко и страшно, что мой разум постепенно стал растворяться и переставать быть собой, я… начал молиться. Слова просто лились из меня и это невозможно было остановить. Словно прорвало плотину, словно что-то внутри росло и ширилось, делая меня великаном, раздвигая все допустимые рамки. Я никогда не молился и, возможно, не знал, как это правильно делать, как и многое другое… было уже не важно. Поэтому я просто просил Бога прекратить все это. Я был согласен на все. Я просил прощения за все… за все свое существование. Сердце болезненно сжималось и ныло, готовое разорваться от нахлынувшего на меня отчаяния. И чем дольше я молился, тем сильнее было это чувство. Я стоял на коленях, посередине серого безвременья, наполненного моим сумасшествием, и выл в голос. «Господи, если ты есть… сделай, если ты можешь!» - двойное святотатство: ничто не переделает грешника, который не умеет верить. Но я пытался и постепенно все мучившие меня образы стали уходить в тень. Убитые мною мужчины опускали руки, оставляя меня в покое, отворачиваясь. Мать, замахиваясь на меня, теряла свой нож. Она удивленно смотрела на свои руки, оседая вниз и исчезая с коротким вскриком. Все мои страхи, в последний раз обдав меня душным запахом пропавшего мяса, уходили прочь. Но пустота не менялась: ее тишина звенела от напряжения, словно натянутая струна. И сотни невидимых рук толкали меня в спину, принуждая идти. Мне не оставалось ничего как, повинуясь, покорно брести куда-то вперед, пока вдруг мои ноги не соскользнули с края глубокой ямы. Не знаю, откуда она взялась, но я падал, падал, как Алиса в кроличью нору. Только в конце падения меня не ждало Зазеркалье. Все страхи, что были перед этим, померкли перед действительным _страхом_, что ждал меня там внизу: я опять падал с высоты своего дома. В этот раз я не хотел достичь дна – заснеженного тротуара: я пытался ухватиться хоть за что-нибудь, ломая ногти об проносящиеся мимо меня подоконники и каменные выступы. В конце концов, мне удалось зацепиться, но я знал, что это ненадолго: мои руки станут тяжелыми, я не выдержу веса собственного тела и… упаду, теперь уже навсегда покончив с собой. Бороться было… бессмысленно и я заплакал. Горечь выходила через слезные железы, обжигая лицо, выворачивая наизнанку. Это длилось целую вечность, пока мне не показалось, что... я не один. Я поднял голову вверх и удивился тому, что пролетел совсем немного – от силы метр. Этого быть не могло, но край крыши был так соблазнительно близок, что я предпочел не задумываться о законах мироздания этой_вселенной. Там, надо мной, на парапете, я увидел свою первую жертву – единственного человека, который не пришел ко мне при жизни, который не захотел мучить меня после смерти. Он смотрел на меня немного грустными глазами и молчал. Просто смотрел – без злорадства и радости, так, словно… сочувствовал мне. Слезы все еще текли по моему лицу, и я подумал, что теперь уже не до гордости и самодовольства. Теперь мне уже не надо ничего и никому доказывать. Сейчас я могу признать все свои ошибки. Сейчас я могу понять каким чудовищем был… От всего этого становилось странно легко, так что кружилась голова. И я, поддавшись порыву, но от этого не менее искренне, произнес вверх, убитому мною юноше, имени которого я так никогда и не узнаю: - Я хотел бы все исправить... Если бы у меня был еще один шанс, я так бы хотел все исправить! Парень не ответил. Но мне показалось, что уголок его губ чуть дрогнул в подобии слабой улыбки. А потом он наклонился вниз и протянул мне руку. И мрак вокруг меня стал светлеть, стоило лишь коснуться холодных пальцев моей жертвы, которая… простила меня. Тьма отступала перед ярким сиянием, поглощающим фигуру человека, держащего меня за руку, постепенно превращаясь в лампы дневного света под потолком и мерное пищание монитора с прыгающей зеленой точкой. Медсестры, врачи, возбуждение – осознание реальности происходящего ударило по нервам электрошоком облегчения. Это показалось настолько прекрасным, что я сначала даже не заметил главного: я перестал чувствовать свое тело. Совсем. Как мне рассказали потом, я провел в коме девять месяцев. Вполне достаточный срок, чтобы родиться заново. С совершенно атрофировавшимися мышцами и парализованным телом. Мучительно долгие и унизительные процедуры вернули мне частичную подвижность рук и корпуса, но ноги так и остались двумя совершенно бесполезными колодами. И еще мой голос: от сильного удара о землю, смягченного строительными лесами, которые отбросили меня на дом, частично погасив скорость падения, пострадал не только мой позвоночник, но и голосовые связки. Теперь я говорил ужасно – заикаясь, растягивая слова, словно слабоумный. А может и правда слабоумный, потому что когда меня, наконец, оставляли в покое медсестры – я смеялся. Над самим собой. Долгие месяцы в больнице, в отдельной палате, в четырех стенах, были для меня сродни наказанию – тюрьмой, которой я так старался избежать когда-то. Несколько раз ко мне пришел Кирилл. Он обращался со мной, как с тяжело больным, подкошенным неизвестной болезнью. Его глаза спрашивали: «Почему ты это сделал?» - но этикет велел молчать, не задавая опасных вопросов. В визитах Кирилла не было никакого прока и смысла, кроме, разве что, рассказа о том, что было, когда я лежал в коме. Начавшееся следствие по поводу насильственного проживания со мною звереныша, завершилось ничем. Вернее, административным штрафом, который был уплачен по настоянию… мальчика, едва он узнал, какими средствами обладает. Антон пришел к моему бывшему генеральному директору и попросил «все уладить», вызвав в моей фирме поистине эффект разорвавшейся бомбы. Еще бы – их будущий хозяин был всего лишь ребенком. Заявление Ильи оказалось голословным, потому что Антон настаивал на том, что он жил со мной по своей воле. Его мать, вернувшаяся из Германии, молчала. В отличие от его старшего брата, с которым звереныш поругался прямо в зале суда, чуть не доведя слушание до драки и не желая успокоиться, пока Игоря не вывели. Илья… пришел не сразу. Медсестры говорили, что какой-то рыжий молодой человек после «несчастного случая» со мной, проводил в больнице достаточно много времени. Но постепенно, с потерей надежды на то, что я выйду из комы, его визиты стали реже и короче, а потом и вовсе сошли на нет. После того, как я очнулся, узнав об этом каким-то неизвестным для меня образом, Илья пришел снова. Он остановился в дверях и простоял там, оперевшись о косяк, смотря на меня, примерно час. Весь этот час рыжий молчал. Потом медленно подошел к моей кровати и спросил: - Зачем? Этот вопрос включал в себя слишком многое, чтобы я мог коротко ответить на него… в моем теперешнем состоянии. Поэтому я промолчал. И рыжий не потребовал от меня ответа. Даже несколько визитов спустя, я не желал с ним разговаривать. Не потому, что злился на него: во всем был виноват только я сам, теперь это было более чем очевидно - просто мне нечего было ему сказать. Моя палата за время его приходов и уходов пропахла апельсинами и какими-то яркими цветами, название которых я не знал. Почему-то мне казалось, что он приходит ко мне как на могилу. Даже цветы… как прощание. Мы просто молчали, смотря в разные стороны, не находя ни одной точки соприкосновения, с чего можно было бы начать разговор. И однажды Илья тихо произнес, вертя в руках очередной, принесенный им для меня апельсин: - Все могло быть по-другому. Мы могли бы понять друг друга и постараться стать счастливыми. Но, видимо, _он_ чувствовал к тебе нечто большее, чем я. Я быстро взглянул на рыжего, болезненно понимая, кто такой «он», о ком с такой горечью сейчас говорит Илья. Мой бывший любовник не заметил этого взгляда и продолжил, пытаясь поддеть оранжевую кожуру ногтем: - Даже сейчас… он более предан тебе, чем… Апельсин брызнул соком и несколько капель попали на ткань моей пижамы, оставив на ней расплывающиеся пятнышки. Мне хотелось спросить, что он имеет ввиду, почему так говорит? Чего я не знаю? Но от волнения не смог произнести ни слова. Илья посмотрел на меня и тихо рассмеялся. Он опустил глаза и аккуратно отложил апельсин на прикроватную тумбочку. Когда он вновь взглянул в мою сторону, я увидел в его глазах слезы. - Я больше не приду… - его руки неловко опустились и Илья встал, - Если тебе станет от этого легче, то… Рыжий спрятал измазанные соком ладони за спину: - Прости меня, - с этими словами он развернулся и сделал несколько шагов по направлению к двери из палаты. Там он немного замешкался, словно хотел обернуться и что-то добавить, но потом решительно перешагнул через порог и закрыл за собой дверь. Больше я его никогда не видел. Так я остался совсем один. Не желая признавать, что во время его визитов, мне все же становилось ненамного, но легче. Легче справиться с собой и не думать о… _нем_. Никогда раньше я не чувствовал так остро свое одиночество. Никогда раньше я не испытывал такой надежды, как сейчас. Надежды на то, что однажды я увижу звереныша: он придет и откроет дверь, будет молчать, смотреть – просто быть... Это было так жарко, так желанно, так безумно хорошо и так… безумно больно. Я понимал, что глупо ожидать подобного от человека, которому причинил столько страданий, но… я все же верил и Илья своими словами зародил во мне эту надежду. Даже если с каждым днем мое чувство из надежды переходило в безнадежность. Он не придет. Я для него никто. Ничего не значит то, что он оказался на крыше, покрытой снегом и видел логический конец моей никчемной жизни… Это был порыв, это было помутнение – стокгольмский синдром, собачий инстинкт… Это был не он! Я честно пытался не думать. Почти получалось, потому что даже память подводила меня: события никак не хотели выстраиваться в четкую и ясную линию, лица путались и стирались. Но во снах, которые я до злости не мог контролировать, меня оборачивало белое покрывало падающего снега, меня обнимали тонкие руки и шею обжигало горячее дыхание: «Егор…» Неизвестно чем бы закончилось мое пребывание в больничных стенах, если бы меня, наконец-то, не отпустили домой. Никакого прогресса в выздоровлении уже не будет… Не будет ничего. В тот день я снова смеялся, отбывая последние часы в своей белоснежной, герметичной палате… …Прошло четыре года, два из которых я провел в больницах. Лежа в своей комнате, я смотрел на потолок и думал: новообретенный мною Бог – он наказал или простил меня? И может ли быть прощение в наказании? Для чего я выжил, есть ли в этом хотя бы доля смысла? Правда не хотела становиться доступной, предпочитая терзать меня догадками. А иногда мне казалось, что я бы узнал ответы, если бы… это был не я. Имел ли я право знать в чем состоял божий промысел? От невеселых мыслей меня отвлекала своей болтовней Саша – моя сиделка, моя высокооплачиваемая сиделка. Я следил за ней глазами, находя множество поводов быть овощем, вяло откликаясь на многочисленные вопросы и реплики. Дело было не в ее совершенно женском занудстве: я научился ценить чужое присутствие, слова, произнесенные для меня. Было нечто, что снедало меня вне зависимости от того, находилась Саша рядом или нет. Это нечто было… мне до сих пор неловко произносить слово, которое обозначало мою кровоточащую рану. И от этого не могло защитить никакое подобие не_одиночества. Хуже всего было по ночам, когда я оставался наедине с собой и больше ничего не занимало мое внимание. Тишина квартиры давила на меня, но разве я имел право жаловаться? Я заслужил все, что сейчас со мной происходило. Хотя… конечно же, кое в чем я лицемерил: постоянный вопрос, который я задавал сам себе – имел ли я право? – говорил сам за себя. Потому что хотелось кричать, что имел! Доказывать, что… стал человеком, вменяемым, который все_осознал. Но что бы я сейчас не отдал за хотя бы малую толику своего былого безумия: теперь, когда я немощен, мне негде было спрятаться. И худшим врагом – был я сам… Надо было терпеть – я подозревал, что в этом лежит мое искупление, мое очищение от содеянного. Всегда легче, когда думаешь, что… страдаешь за идею. Но каждый раз, когда Саша перед своим уходом делала мне клизму или опустошала через катетер содержимое моего мочевого пузыря, я думал, что это слишком. Тогда мне было жаль, что я не умер. Но это, конечно, было бы не так интересно для того, кто наблюдал за мной откуда-то сверху. С внимательным равнодушием всесильного и всепонимающего, в конце концов, все прощающего Бога. Потеряв свое тело, я обрел ясную голову. Слишком ясную, чем хотел бы… Меня больше не мучило прошлое, голоса, я не испытывал приступы. Мать стала лишь ужасным воспоминанием. Я излечился, но какой ценой? Впрочем, цена как раз была вполне приемлемой. Вздыхая, я отворачивался к стене, думая, что раньше я не имел права на жизнь, а сейчас – я не имел права на смерть. Вот так просто и обыденно. Почти не страшно… И дни шли своей чередой, и в большинстве из них я ничего уже не ждал. Все было как всегда: встало солнце, пришла чем-то восторженно восхищающаяся Саша, шурша пакетами из супермаркета, раскладывая на столе зеленые яблоки, из которых она хотела заварить мне чай. В очередной раз я засунул остатки своей гордости куда-то поглубже, делая надменное, равнодушное лицо, принимая как Крест нудные утренние процедуры. Вздыхая от облегчения и обиды потому, что Александра не воспринимает меня как мужчину. Конечно же, нет. Наверное, это правильно. Часы отсчитывали минуты, работал телевизор, Саша суетилась, стеля мне на грудь салфетку: время обеда было четко по расписанию, но мне не всегда удавалось есть аккуратно. И именно в тот момент, когда моя сиделка поднесла к моим губам ложку с супом, раздался звонок в дверь. Я вздрогнул, почти испуганно смотря на Сашу. Она лишь пожала плечами и отставила в сторону тарелку, аккуратно положив на ее край ложку: - Я открою. Мое настроение и без того не особенно радостное, окончательно испортилось и я нахмурился: конечно, она откроет. Я ведь ни черта теперь не могу! Я слышал, как Саша отпирает замки, как здоровается, но голоса пришедшего слышно не было. И я решил, что, наверное, ошиблись дверью: ко мне никто придти не мог. Но сердце так колотилось… Впрочем, было легче себя убедить, что это от неожиданно громкого звука, чем от того, что… мне хотелось увидеть хотя бы кого-нибудь кроме Саши. Неуклюже поворачиваясь на постели в сторону двери, я увидел вошедшую Александру. Она улыбалась, как будто хотела сообщить мне нечто очень приятное. Что уже само по себе пугало меня… Я слишком привык жить в «болоте»: ничего нового, ничего настораживающего, ничего… совсем ничего. - А к вам пришел друг. Я попросила его по… Саша не договорила. Ее движения внезапно стали плавными, словно в замедленной съемке: разворот головы, по-птичьи приподнявшиеся локти, сходящая с лица улыбка… Это была особенность моего восприятия или… адреналин, выплеснувшийся в кровь в невероятных количествах от звука шагов из коридора, от чуть слышного скрипа половиц и открывающейся в комнату двери… В комнату прошел, прямо в уличной обуви, высокий молодой человек. А может быть, мне только показалось, что высокий: в моем положении чуть ли не каждый показался бы великаном. - Постойте! – движения Саши снова стали порывисты и быстры, как обычно, - Я же сказала вам подождать! - В этом нет необходимости, - отозвался вошедший, и сердце замерло, отказываясь биться – во всяком случае, мне так показалось по той тяжести, которая сдавила мою грудь, - Мы настолько близкие друзья, что мне можно и без разрешения. Я тщетно силился что-нибудь произнести, пытаясь приподняться на кровати хотя бы немного. Но ни то, ни другое у меня не получалось. Руки отказывались держать мое тело, слова никак не выходили, превращаясь в мычащие звуки, дыхание срывалось в еле слышные стоны… В конце концов, я беспомощно откинулся на подушки, с отчаянием смотря на… Антона. Это был он… он! Повзрослевший, вытянувшийся, ставший еще более привлекательным. В ту минуту, когда он зашел, я понял, что Бог меня все-таки простил. Независимо от того, останется хотя бы на несколько минут Антон или уйдет сейчас же. Но если все же уйдет, то… жить станет практически невозможно. Да и незачем. Антон окинул меня внимательным взглядом и поморщился. Мне вдруг стало стыдно. Дрожащей, непослушной рукой, мне удалось убрать с груди салфетку. Она делала меня похожим на идиота. Хотя не только она одна… - Хреново выглядишь, - сказал звереныш и сел в кресло, которое стояло около телевизора, развернув его так, чтобы видеть меня. Я снова попытался что-нибудь произнести, но вместо этого получилось только громко сглотнуть. Поэтому, больше не рискуя показаться еще глупее, чем есть, я просто кивнул. - Он немой? – Антон спросил это у моей сиделки и вытащил из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. Сигареты были такой же марки, которую когда-то курил я. - Нет, - Саша явно не знала, как себя вести, чувствуя неловкость и растерянность – это было видно по ее лицу – однако, говорила она как всегда много, - Ему сложно произносить слова, если он волнуется. Звереныш зажег сигарету и затянулся, снова взглянув на меня: - Так ты волнуешься? – он усмехнулся, - Забавно... Каким же он стал… Я не мог оторвать от него глаз, смотря словно зачарованный, жадно ловя каждый его жест. Антон приподнял бровь, улыбаясь краешком рта – этого выражения я у него раньше не замечал – и я понял, что просто неприлично пялюсь на его лицо. Звереныш терпеливо ждал от меня ответа. - Д-да, - наконец, удалось мне произнести, все же запнувшись на первой букве. - Д-да… - задумчиво повторил Антон, копируя мое произношение. Его взгляд равнодушно скользнул по комнате: мебели, вещам, мне… Звереныш словно оценивал обстановку, прикидывая, что ему делать дальше. Я не знал, как мне реагировать на него такого. Саша молча отошла от двери и взяла со столика под телевизором мою старую пепельницу, протянув ее Антону. Звереныш внимательно посмотрел на нее, впрочем, взяв подношение, после поудобнее устраиваясь в кресле и стряхивая пепел в дымчато-черное стекло. Он еще раз оглядел комнату, задержав взгляд на прикроватной тумбочке с моим обедом. - Вы собирались кормить его или я ошибаюсь? – я пытался понять, что мне кажется таким неестественным в Антоне. То ли от волнения, то ли еще от чего, но это ускользало от меня, оставляя чувство неправильности всего происходящего. Саша кивнула, молча отвечая на вопрос звереныша. Антон снова затянулся и произнес голосом… хозяина: - Так кормите, - он коротко и нетерпеливо махнул рукой, с зажатой между пальцами сигаретой, - На меня можете не обращать внимание. Саша недовольно посмотрела на него и подошла ко мне. - Егор? – ее рука коснулась моего плеча, заставляя отвлечься от созерцания звереныша. Что я мог ей ответить? Слова сейчас совсем не выходили из моего горла. Все было даже хуже, чем обычно… Поэтому я просто кивнул. Саша вернула салфетку на мою грудь и принялась кормить меня, время от времени нервно передергивая плечами. А я не сводил глаз с курящего звереныша. Он изменился. Очень. И что-то мне подсказывало, что внешние изменения не так разительны, как внутренние. Антон стал увереннее, грубее… наглее. Словно передо мной сидел совершенно другой человек. Он курил сигарету за сигаретой и молчал, пока вся комната не заполнилась белесым дымом. Александра, до этого деликатно покашливающая, наконец, не выдержала: - Вы не могли бы не курить здесь? – насколько я знал ее, то мог с уверенностью предположить, что Саша еле сдерживается, чтобы не нагрубить и не выпроводить Антона восвояси. - Не мог бы, - взгляд карих глаз звереныша был совершенно спокоен, - Откройте окно, если вам не нравится. Наверняка, вы получаете столько, что все мелкие неудобства, связанные с работой, окупаются с лихвой. Саша открыла рот, чтобы ответить ему, но я слегка провел пальцами по ее руке. И сиделка промолчала, бросив на меня сердитый взгляд. Впрочем, окно она все же открыла. И мне внезапно подумалось, что… … волновался не только я: пепельница около звереныша быстро заполнялась тлеющими около самого фильтра окурками. Больше Антон не заговаривал ни со мной, ни с моей сиделкой, и когда его сигареты, наконец-то, закончились, прошло достаточно времени, а за окном стемнело. Саша скоро должна была уйти. Она беспокойно поглядывала на развалившегося в кресле Антона. Он так и не разделся и сидел прямо в куртке, нахохлившись словно воробей, сцепив длинные пальцы рук на животе. Так, словно ему было холодно. Сначала он наблюдал за ней, мной, а потом просто откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Саша сновала по комнате, подбирая и перекладывая мои личные вещи: у меня не всегда был идеальный порядок. Мне могло что-нибудь понадобиться, но доставать это из шкафа или рыться в тумбочке, представлялось довольно проблематичным. Поэтому мы с Александрой договорились, что вещи будут лежать в пределах моей досягаемости. Мы совсем не рассчитывали, что в этой квартире будут гости… Саша понимала, как мне неловко: было достаточно посмотреть на меня. Она старалась помочь, и я был ей благодарен. Хотя смотря, как она чуть ли не спотыкается о вытянутые ноги Антона, я думал, что ему уж точно наплевать на бардак. Сейчас, когда прошло несколько часов его пребывания в моем доме, я старался не глядеть на него с такой же жадностью, как в первые минуты. Мне о стольком хотелось расспросить его! Чем жил он все это время, что происходило в его жизни… Все до мелочей! Конечно, если бы он согласился мне рассказать. Но… он же пришел! Антон не мог придти, чтобы снова исчезнуть из моей жизни! Господи, ты же не сделаешь этого, правда? Господи! Я сдерживался от попыток задать Антону интересующие меня вопросы: сейчас, при постороннем человеке, это было невозможно. И мы – все трое – молчали. Молчала даже Саша, явно прилагающая все свои усилия, чтобы не говорить, как обычно, без умолку. Но так не могло продолжаться вечно. После ужина, который застревал в моем горле, Саше надо было уходить и она тихо прошептала, наклонившись надо мной: - Егор, тебе нужно в ванну и… мне уже пора. Я понял, о чем она. И впервые с начала своего унизительного положения покраснел от этой мысли. Мыться и… все прочее, когда в моем доме Антон?!. Саша виновато пожала плечами и улыбнулась. Я не мог пренебречь сейчас ее помощью, потому что не знал насколько еще останется у меня звереныш. По его виду было не похоже, чтобы он куда-то торопился. И если вдруг я… Мне даже думать о таком не хотелось! - По-ом-моги м-не, – как можно тише произнес я. Она взяла мою руку и слегка потянула на себя, приподнимая меня с подушек, которые были подложены мне под спину. Звереныш открыл глаза и молча посмотрел на нас. Я отвернулся, чтобы не видеть его, как никогда ощущая свою ущербность. Больше всего я боялся, что Антон сейчас станет расспрашивать... Что ему можно было ответить? Что тут вообще можно было сказать… Он не стал. Он просто смотрел, как Саша помогает мне выпутаться из прикрывающего мои ноги одеяла и перебраться в инвалидное кресло. И некоторое время спустя, когда я был уже переодет и уложен в постель, моя сиделка произнесла заговорщицким тоном: - Егор, тебе нужно еще что-нибудь? - она вопросительно посмотрела на меня и слегка кивнула головой в сторону Антона. Я понимал, что она не знает, как поступить с моим засидевшимся гостем. - Н-не во-олн… - я запнулся, снова занервничав, но ответить было нужно и потому мне пришлось продолжить с другого слова, - Он т-тут… - Тогда я оставляю вас, - Саша сжала мое плечо, давая понять, что продолжать не надо, - До завтра, Егор. Она повернулась к Антону и, смерив его взглядом, сдержанно произнесла: - До свидания. Звереныш только кивнул, провожая ее взглядом. Через несколько минут щелкнул дверной замок, и я осознал, что… мы с Антоном остались одни. Я пытался не нервничать, дышать спокойно, а не как загнанное животное. Это ведь Антон… пусть выросший, но все еще тот самый мальчик. Сколько ему сейчас – восемнадцать, девятнадцать? Мне не нужно его бояться, правда? Только… почему же я его боюсь? Потому что я его украл, издевался над ним… потому что его изнасиловали и я нес за это ответственность. Разве этого мало? Тишина тяготила, но я не решался нарушить молчание. Антон, наконец-то, соизволил выбраться из кресла, раздеться и пересесть ко мне на кровать. От его взгляда в упор, мне стало неловко. Я отвел глаза, уставившись на свои руки, лежащие поверх одеяла. Антон же не спешил говорить, бесцеремонно разглядывая меня и накручивая на палец конец русой пряди, выбившейся из-за уха. Когда он, наконец, оставил в покое свои волосы, то произнес настолько равнодушным голосом, что это заставляло усомниться в искренности его слов: - Знаешь, я долго колебался: приходить сюда или нет. Он немного помолчал и продолжил: - Но потом решил, что навестить тебя все же стоит: я так обязан тебе… - звереныш невесело усмехнулся, - Ты знаешь об этом? Я отрицательно качнул головой. Чувство неправильности усилилось настолько, что стало навязчивой идеей понять: что не так? Антон приблизил ко мне свое лицо. - Ну как же… Как же так, Егор? – его глаза зло прищурились, - Ты так заботился обо мне и моих близких, что прямо на слезу прошибает. - Я-а… - Ты, ты, Егор, - Антон снова отодвинулся, как будто поняв, что ступил за какую-то невидимую грань, за которой он ощущал только отвращение и тошноту, - Хотя, пожалуй, за маму я тебе благодарен. Последние слова он произнес почти с горечью и посмотрел куда-то мне за плечо. - Ты продлил ей жизнь на пару лет… Он вздохнул и чуть качнув головой, отвернулся. Я вздрогнул: - Он-на ум-мер-ла? Все было напрасным? - Ум-мер-ла, - повторил мою интонацию звереныш и встал с кровати, - Полгода назад. Я внимательно посмотрел на Антона – теперь уже незнакомого юношу, из какой-то иной жизни, и вдруг осознание того, что ускользало от меня само пришло с неотвратимой ясностью в голову. Передо мной стоял Антон, но видел я… Илью. Жесты, интонации, поведение – он словно копировал моего бывшего любовника, взяв его за эталон. Это было неприятно. Зачем звереныш так поступал, чего хотел добиться? Сам по себе… он же не такой. Я помню. Или я настолько ошибался, что пропустил даже это? Антон пошарил по карманам, видимо, ища сигареты. - Черт! У тебя закурить есть? Я задумчиво покачал головой. Мне пришлось бросить: почти год в коме и частично сведенные судорогой пальцы правой руки отлично этому поспособствовали. Антон посмотрел на мои руки и кивнул: - Ну да… - протянул он, и мне снова стало стыдно за себя. Что я _такой_. Юноша отошел от моей кровати, пройдясь по комнате. Не зная, что дальше делать и говорить. Это настолько явно было написано на его лице, что даже не нужно было что-либо объяснять. Он остановился около тумбочки, провел по ее поверхности пальцами, открыл верхний ящик и… замер. Его рука, скользнув вниз, вытащила несколько фотографий. Антон резко развернулся ко мне и я увидел, как заходили желваки на его скулах. Это были те самые фотографии… Те самые, которые я так и не смог выкинуть. Хотя даже не смотрел теперь на них и не доставал из ящика, как часто делал раньше. Они давали мне иллюзию _его_ присутствия: от этого я не мог отказаться, это было неотъемлемой частью меня, моей жизни… или тем, что можно было за нее принять. Я молча ждал, что теперь будет: виноватый абсолютно во всем, почему бы к грузу ответственности не прибавить и эту малую толику моих воспоминаний? Антон покачал головой и брезгливо сморщился, приподнимая фотографии, сминая их в руке, а потом отшвыривая в сторону. - Мне столько хотелось тебе сказать… - он прижал ладонь к своему лбу, глядя в окно, потом снова поворачиваясь ко мне, - Но теперь даже не знаю… - Го-ово-ри. Мне не хотелось, чтобы он жалел меня. Ведь я никогда не жалел его. Это было бы справедливо – справедливо получить за все сполна. Я не смог покончить с собой, не смог умереть, отбыв только часть своего наказания, получив – только часть всего! Мальчик не должен был себе отказывать в совершенно необходимой… жестокости. Но, видимо, Антон решил по-другому. - Я поступлю иначе, - звереныш несколько раз кивнул, стараясь не смотреть на меня, - Во сколько приходит твоя сиделка? - В де-есять. Парень пожевал нижнюю губу, словно о чем-то раздумывая. Потом его лицо приняло решительное выражение. - Отлично, - он подошел к креслу и взял свою куртку, просовывая руки в рукава. Меня затопила волна отчаяния. Я был готов принять все, что угодно, но… он был со мной так мало! Я не хочу, чтобы он уходил!!! - Н-н… н-н… - мне никак не удавалось произнести слово: оно застревало где-то внизу горла, разливаясь за грудиной ноющей болью. От собственной беспомощности на глаза навернулись слезы. Я неуклюже стер их, злясь на самого себя. Звереныш стоял не так далеко и старательно не замечал, перекладывая из кармана в карман какую-то звенящую мелочь. Я сделал над собой усилие, оперевшись на изламывающуюся руку, второй потянувшись к Антону и… чуть не упал с кровати, если бы он меня не поддержал. Я уткнулся лбом зверенышу в живот, сжимая подрагивающие пальцы на ткани его куртки. - Н-не ух-оди. Это была просьба… жалкая, бездарная, такая же, как и я сам. Но теперь, когда Антон сам пришел ко мне… я не хотел отпускать, не хотел снова терять его. Естественно, если бы звереныш захотел, то я никак не смог бы ему помешать. Чертов калека! Антон замер, осторожно поддерживая меня под локти, позволяя вжиматься лицом в свой живот. Я чувствовал, как быстро бьется его сердце. Я надеялся, что он согласится остаться. Но звереныш медленно разжал мои пальцы, на секунду задержав ладонь в своей руке, и аккуратно уложил меня обратно на кровать. Я, отбросив всю свою и без того куцую гордость, снова дернулся к нему. - Не надо, - тихо произнес Антон, выставляя вперед руку, не позволяя мне даже приподняться, - Не надо, Егор. Я поднял глаза на стоящего передо мной юношу. Звереныш был бледен и не смотрел в мою сторону, хмурясь и приподнимая верхнюю губу, словно превозмогая боль. Я с трудом приподнял руку – это было действительно тяжело – и коснулся его кисти, пытаясь разжать судорожно подрагивающие пальцы, впитывая в себя тепло чужой кожи. Пытаясь оставить с собой хотя бы маленькую толику _всего_. Антон дернулся, вырывая руку, поднимая ее, сжатую в кулак, к плечу, отступая от меня на безопасное расстояние: - Я… - он сглотнул и на какую-то долю секунды я увидел в нем прежнего растерянного мальчика, - приду завтра. С этими словами Антон, пятясь назад, вышел из комнаты, оставив меня в одиночестве. Идиот, какой же идиот… Я закрыл глаза и стиснул зубы. Боль от его ухода была сильнее боли от моей неудачной попытки самоубийства. Я боялся закричать. В комнате остался гореть никем не выключенный свет, обещая мне все радости бессонной ночи. Ночи, в которой ты мне был так нужен, Антон… …Он действительно пришел, не обманув, не отделавшись от меня, как я боялся. Саша удивленно-внимательно смотрела на него, на меня, но так ничего и не сказала, хотя явно была недовольна: Антон ей не нравился. Но его присутствие действительно было не ее делом. А осуждать себя, мог только я сам. На этот раз звереныш снял обувь и верхнюю одежду, был гораздо вежливее с Александрой, хотя по-прежнему говорил все, что думает прямо ей в лицо. Он снова сел в кресло и стал наблюдать. Да, именно так. Он даже почти не шевелился, словно боялся что-нибудь пропустить. Присутствие было настолько ненавязчивым, что Саша скоро позабыла о юноше, вернувшись ко всем своим сплетням, которые не успела мне рассказать ранее. Если раньше я хотя бы в пол-уха слушал ее, то теперь… я не смог бы повторить ни слова из того, что она произнесла. Мне не хотелось отвлекаться ни на что, кроме Антона… его глаз, волос, одежды… его редких реплик, знакомо-незнакомых жестов… запаха его сигарет… Это было слишком хорошо, слишком много, чтобы без труда погрузить все мое существо в состояние близкое к экстатическому. Посещения стали повторяться изо дня в день и мучили меня до параноидального бреда, если Антон по какой-либо причине задерживался или не приходил вовсе. Неизвестность была более чем мучительна… пыткой китайской, когда сотни мелких ран, покрывают кожу, заставляя каждую клеточку петь от боли... Саша постепенно привыкла к Антону настолько, что он стал ей помогать ухаживать за мной. Это произошло как-то незаметно и обыденно: он просто подал какую-то вещь, а потом… потом уже было поздно что-либо ему запрещать. Но все это время звереныш практически не разговаривал со мной. Кроме того первого дня, он больше ни о чем серьезном не говорил, ограничиваясь короткими фразами, которые больше походили на приказы. «Сядь», «наклонись», «открой рот» - словно я был бестолковым, глупым… хотя, ничего личного. Я стеснялся, пытался сопротивляться, когда Антон нес меня на руках в ванну, хотя мог использовать инвалидное кресло. Мне казалось, что он избегал контактов со мной, но, тем не менее, звереныш не упускал ни одной возможности прикоснуться к моему телу. Он смотрел как Саша мыла меня, делала массаж, и бесконечно курил так, что квартира очень скоро безнадежно пропахла сигаретным дымом. Я не мог понять, почему он нервничает. Это было слишком хорошо заметно по движениям его рук, раздраженному голосу, по тихим вздохам в сторону, когда он думал, что на него никто не смотрит. Что его так беспокоило? Невозможность выяснить это только усиливала мои собственные переживания. Попытки Саши возразить против некоторых поступков Антона, тот пресекал решительно и непреклонно, давая понять, что он здесь главный. Они даже несколько раз сильно поругались, для приличия выйдя из моей комнаты. И что я мог сделать с тонкими стенами, сквозь которые было слышно каждое слово? Но победа все равно осталась за зверенышем. Тем более что я предпочитал не вмешиваться. Мне было страшно все потерять. Саша хмурилась и замолкала на целые полчаса, чтобы потом ее невозможно было остановить, даже с помощью включенного почти на всю громкость телевизора и открытого настежь окна. Тогда я думал, что нахожусь между двух вражеских станов, которые не прекращают свою вражду ни на минуту. К концу дня моя голова была готова расколоться на части. Но даже тогда, я ни на что бы не променял присутствие звереныша в моем доме. Я был готов терпеть гораздо большее… Единственное в чем я не позволял участвовать Антону, так это в ежедневных утренних и вечерних процедурах. Я молча извивался и отбивался, как мог от рук юноши, не обращая внимания на притихшую беспомощную Сашу, на занудное упрямство Антона, до тех пор, пока он не поднимал ладони вверх, показывая, что сдается. И я понимал, что на следующий день он попробует снова… Ситуация неопределенности, грозившая растянуться надолго, разрешилась однажды вечером, когда Антон спокойно и нагло произнес, обращаясь к Александре, собирающей свою сумочку перед тем, как уйти домой: - Спасибо вам за все, - Саша удивленно вскинула голову, - но мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Она замерла, потом посмотрела на меня. А я… я не в праве был решать. Если Антон так хотел, то… пусть так и будет. Меня в этот момент совершенно не заботило, что станет со мной без квалифицированной помощи. Насколько много времени сможет мне уделять такой молодой человек, как Антон и, самое главное, как долго – меня это не волновало. Что бы он не решил – я это заслужил. Я не буду спорить ни_с_чем. Даже мой стыд… в определенных вещах… разве я мало перешагивал раньше через себя? Разве я не смогу сделать это еще раз… Нервничать из-за того, что я не знаю, будет ли доставать Антону терпения дослушать меня до конца или он уйдет в соседнюю комнату... Стесняться слов, которые даются мне с трудом, которые я ненавижу, как и самого себя - за бесконечные заикания и растягивания слогов… Невозможность что-либо с собой сделать… Да, все это худшее, что я могу испытать, но отрезанный от мира в силу случившегося, лишенный любого общения, потому что наотрез отказался выходить из своей квартиры, я как никогда остро нуждался в Антоне. Что значила боль физического неудобства и мук гордости по сравнению с болью потери самого дорогого мне человека! Который пришел ко мне сам… поверил, он ведь в чем-то поверил мне! Как же я могу… не доверять… - Егор!? – возглас Саши вывел меня из состояния задумчивости. И мне даже не понадобилось отвечать ей. Саша обиделась. До глубины души, до сжатых в бледную полоску губ. Желание… вернее, не желание оставаться в этом доме, сквозило во всех ее порывистых движениях… И это было еще одним, через что мне предстояло пройти, переступив через себя. Сдержанно, не обращаясь к кому-либо конкретно, Саша переспросила на счет денег, сжимая ручки своей сумочки так, что я подумал: она их сейчас оторвет. Антон не дал мне ответить, сказав, что завтра Александра получит полный расчет и… дал ей свою визитку. Он действительно… вырос. Действительно стал слишком похож на Илью. Или на… меня? Когда Саша ушла, от души хлопнув дверью, звереныш медленно повернулся ко мне: - Все, - произнес он, расстегивая две верхних пуговицы на своей рубашке такими жестами, словно ему внезапно стало душно, - я купил тебя. Взгляд его глаз был серьезен и жесток. - Не уверен, что ты стоишь тех денег, которые я заплачу за тебя, но теперь ты мой. Звереныш немного помолчал, а потом тихо добавил, смотря на меня исподлобья: - Я очень прошу тебя это запомнить – это все упростит. Мне оставалось только кивнуть. - Отлично, значит, мы поладим, - и Антон, впервые с момента своего возвращения улыбнулся мне. Он решил все наши проблемы одной лишь своей прихотью, одним жестом, передающим визитку – он решил все. И мне вспомнился конец одной из цитат Роберта Фаулза: грех не имеет цены, его нельзя выкупить обратно, пока не будет выкуплено обратно само время. Конечно. А еще я подумал, что звереныш вырос в зверя. …Он действительно сильно изменился, из неуверенного мальчишки превратившись в довольно жесткого и властного молодого мужчину. Мне пришлось осознать это достаточно быстро. Во всех красках и подробностях… во всех моментах жестокой нежности и отрешенного удовольствия. Мне не хотелось задавать вопрос, почему Антон захотел ухаживать за мной, отказавшись от помощи профессионала: мне казалось, что я понимаю. Теперь, когда он вернулся, между нами не был уместен кто-то еще. Даже если Антону было тяжело. Даже если было тяжело мне… Я не думал, что все сложится гладко и мой путь к искуплению своей вины будет усыпан розами, но… я повторял себе это тысячу раз – все сполна заслужено мною. Мне просто надо научиться жить с этим. Антон приходил без какой-либо привязки ко времени. Он сказал, что ему так удобно: учиться и работать одновременно не так уж просто. Мой мир разросся - или уменьшился - до таких размеров, что вмещал теперь лишь звереныша, измеряя личное время отрезками от его прихода и ухода. Иногда Антон появлялся только к вечеру: мне приходилось проводить весь день в одиночестве и полумраке комнаты. Это было бы почти не страшно, если бы не чувство голода, которое начинало меня мучить чуть ли не с самого утра: я привык, что Саша кормила меня, когда приходила, и перестроиться было нелегко. Я понимал, что звереныш не всегда успевает забежать ко мне перед университетом и не считал возможным просить его о таком одолжении. В конце концов, можно приучить себя питаться один-два раза в день и не испытывать при этом никаких неудобств. Так я думал, ворочаясь в постели, пытаясь отвлечься, хотя тело настоятельно требовало пищи намного чаще, чем мне бы того хотелось. Я не мог назвать Антона жестоким – нет. То, что я сейчас сидел голодным, была полностью моя вина: он раньше оставлял мне что-нибудь поесть на тумбочке, но после того как каждый раз был вынужден убирать пролитое или рассыпанное с пола и с моей кровати, отказался от этого... Да и толку было никакого – мне все равно не представлялось возможным дотянуться до того, что я упустил. Однако голод был ничем по сравнению... с тем позором, который я периодически испытывал перед Антоном. Сегодня был как раз такой день, когда… когда... Иногда получалось так, что мне не удавалось вытерпеть до прихода Антона, и я пачкал себя и простыни. Понимая глупость своего поведения, я все еще упирался и не желал помощи в том, что могло все упростить… Это было последней гранью, последней чертой, за которой я становился окончательным калекой не только в своих глазах, но и глазах звереныша. У меня не получалось пересилить себя: подпустить так близко чужого человека оказалось гораздо легче, чем разрешить сделать то же самое _ему_. С Сашей многие вещи казались проще. Но было бы смешно думать, что теперь мне надо платить за возможность быть с любимым мною человеком, испытывая подобное. Сейчас уже невозможно было что-то исправить и мне приходилось ждать звереныша, ибо сам я не мог помочь себе чем-либо. Хотя и пытался… Пытался дотянуться до инвалидного кресла, но оно стояло слишком далеко, и я упал, сделав только хуже. Естественно, когда пришел уставший и чем-то расстроенный Антон, ему это не понравилось. Хотя нет… сегодня он был просто в бешенстве. Таким я видел его в первый раз и все же пытался объяснить, извиниться, старательно не замечая нахмуренные брови и резкие движения, которыми звереныш закатывал рукава своей рубашки. После моей фразы, что я больше так не буду, Антон обозвал меня придурком. - Какого черта?! Нет, ну, какого черта, Егор?! – юноша брезгливо поморщился, - Ты делаешь это мне назло, да?! Он наклонился, и его пальцы больно дернули меня за волосы. - Ты не такой беспомощный! Я же сказал вчера во сколько приду! Ты потерпеть не мог?! – его голос буквально лучился негодованием и обидой, - А сколько раз я предлагал тебе вставить эту хренову трубку?! Но ты же гордый! Антон еще раз потянул меня за волосы, заставляя смотреть себе в глаза. Это был мой шанс, пока он ненадолго замолчал, внимательно изучая мое лицо. - П-ро-ости. Я-а… - Ты, блядь, кто ж еще! – звереныш с силой впечатал мое лицо в сползшие влажные простыни. Не смотря на то, что я решил вынести все, что бы ни произошло, мое тело рефлекторно дернулось. Я даже поднял руку, стараясь оттолкнуться от перепачканного белья. Но Антон лишь сильнее вжал мое лицо в кровать. - Противно, правда? А кто виноват? – мне не хватало воздуха и я начал задыхаться, - Конечно, тебе по фиг: убирать-то мне! Сволочь! Я пытался вздохнуть, но звереныш слишком сильно прижимал меня к кровати. И, конечно же, он видел, что я задыхаюсь. Видел и ничего не делал. - Знаешь, мое терпение лопнуло: ты больше не будешь упираться. Ясно? Я хотел согласиться на что угодно, принять все это, но тело… тело просило хотя бы глоток воздуха. Когда из моей груди вырвался непроизвольный судорожный стон, Антон отпустил меня. Я сполз на пол, жадно глотая воздух ртом, давясь им. Звереныш больше ничего не стал говорить, молча стаскивая испачканное белье с постели. На меня он не обращал внимания. Хотя нет, когда он перестилал чистое белье, то оттолкнул меня ногой так, чтобы ему было удобно стоять. Я покорно ждал своей очереди. Стараясь не думать. Но поменяв постель, Антон вышел из комнаты, оставив меня лежать на полу. На кухне зазвенела посуда, что-то громко упало, а потом еще раз. Этот звук был похож на запущенную в стену металлическую крышку от кастрюли. Хотя я мог ошибаться… Потом в соседней комнате раздалось бормотание телевизора. Я вздохнул, пытаясь удобнее устроиться на холодном и жестком полу. Я был наказан. Антон иногда избирал странные наказания: ему не обязательно было орать так, как сегодня. Это могли быть задернутые шторы, убранный куда-то пульт от телевизора, идеальный порядок в комнате, отодвинутое инвалидное кресло… Лежа и смотря в потолок, я не мог не улыбнуться: ведь именно этого я и хотел, именно эту мою просьбу и исполнил Бог – чтобы Антон стал мной. Он стал. И у него это очень неплохо получилось. - Тебя ничего не проймет, - от неожиданности я вздрогнул и попытался приподняться на локтях. Но правая рука – как всегда – подвернулась и я снова упал на пол, больно ударившись головой о тумбочку. Звереныш присел около меня, вздохнул и заботливо отвел с моего лба пряди волос. - Наверное, ты понимаешь только по-плохому. Я сделал отрицательный жест головой, ловя руку юноши между своей щекой и плечом. - Знакомая фраза? – Антон произнес это почти с горечью. Его ладонь была такой теплой, пальцы слегка поглаживали мочку моего уха, что я еще раз улыбнулся, блаженно закрывая глаза. За стеной все еще работал телевизор, от звереныша пахло сигаретами и… мне вдруг стало так хорошо. Он со мной... он есть и это… все… меняет. От приятных мыслей меня отвлек почти нежный шепот Антона: - Ты похож на идиота, - он убрал свою руку, и меня охватило чувство острой потери. Я робко коснулся рукой его коленки и судорожно сведенные пальцы удобно легли на нее. Антон молча смотрел на мою руку не спеша реагировать. Это был первый почти интимный момент со времени возвращения юноши ко мне. До этого я не позволял себе касаться звереныша, если только не принимал его помощь. Стало жарко. Я понимал, что сейчас выгляжу ужасно и… пахну тоже ужасно, но… но вдруг… возможно… В животе у меня громко заурчало и Антон, усмехнувшись, встал: - Пора сделать то, что я обещал, - рука упала на пол, и юноша коснулся моих пальцев тапочком, - А после я тебя покормлю. «Ты понимаешь только по-плохому.» Теперь он думает, что я старался его отвлечь… Я в свое время только угрожал ему, говорил ужасные вещи, запугивал… Антон – теперешний Антон – не бросал слов на ветер. Мне нравилось издеваться, упиваясь чувством власти, примешивая к этому свою собственную мораль. Антон – заботился. Но от этого не было менее больно и менее стыдно. Звереныш методично, молча, лишал меня всего, что я считал личным пространством. Иногда мне казалось, что я уже и сам не принадлежу себе. Ванна была тем местом, где когда-то испуганный мальчик заново родился – с кровоточащими ранами, голый настолько, что даже его собственная кожа не помогала отгородиться от окружающего мира. Ванна была тем местом, где молодой мужчина заставлял уверовать в чистилище, стирая последние остатки моего самоуважения. Это не было жестоко, это было правильно и… уместно. Это приносило ни с чем не сравнимое облегчение. И вряд ли кто-нибудь был способен меня понять. Я не стал мазохистом, не извратился еще и так – это было нечто иное, позволяющее мне поверить, что возможно когда-нибудь мне удасться простить себя. И все же мой кишечник и измученный анус отказывались принимать это. Мне хотелось кричать, когда Антон засовывал в меня трубку от клизмы, хотелось кричать, когда живот вздувался от того количества воды, которое попадало в меня… Я чувствовал себя грязным и уродливым и неприличные звуки, непроизвольно издаваемые мной, только усугубляли мое положение. Свет снова слепил меня, снова выжигал до дна. С той лишь разницей, что теперь его наполнял голос Антона, а не моей матери. Отсутствие опыта, раздражение, что-то еще, что можно было бы назвать обидой на весь мир, заставляли юношу быть грубым и не осторожным настолько, что из меня вместе с содержимым кишечника и водой, в ванну стекали красные разводы крови. Я, сам того не замечая, плакал, всхлипывая и неловко закрывая голову руками – закрываясь от смотрящих на меня глаз - уткнувшись в собственные локти, слушая речь Антона. Наверное, сегодня у него и, правда, был тяжелый день, потому что звереныш с отстраненным равнодушием рассказывал мне, что я сделал с его жизнью. Обнажаясь передо мной так же, как и я перед ним. Так же выворачиваясь наизнанку… так же истекая дерьмом… Это был равноценный обмен за то, что нас связывало. - Я не могу понять, что чувствую к тебе, - говорил тихо юноша, теребя пальцами кончики моих волос, - Ненавижу… люблю? Я вздрогнул и, убрав руки от лица, посмотрел на Антона. - Лю-уб-ишь? – не смотря на мое положение, хотелось улыбаться. Но вместо этого, я повторил свою недавнюю ошибку, снова потянувшись к зверенышу. Он дернулся, отшатываясь от моей ладони, и нахмурил брови: - Не перебивай меня! – конец пластмассовой трубки снова грубо вошел в меня, причиняя боль. Я не удержался от вскрика, непроизвольно хватаясь за бортики ванны. Антон продолжил: - Ты сделал со мной что-то ужасное: я не могу стать прежним. Я хочу этого, очень хочу, но… не могу… – мой живот снова стал вздуваться от большого количества воды. Я всхлипывал, не смея заговорить, кусая губы, терпя из последних сил. На этот раз… все будет так… как он хочет. Антон… Антон! Звереныш посмотрел мне в глаза и, не спеша, вытащил трубку. Я почувствовал облегчение и благодарность. - То изнасилование… - он не торопясь поднялся и швырнул клизму в раковину, чем заставил меня тихо вздохнуть и от такого облегчения. Он повернулся ко мне, смотря потемневшими глазами. - Оно убило меня. Когда я жил с тобой, то думал, что возможно это приятно: Илья, по крайней мере, выглядел очень довольным. Но потом… скажи, тебе самому было не противно? Как это может нравиться?! – Антон опустился на бортик ванны, чуть не сев на мою руку и, наклонившись, втолкнул в меня свои пальцы. Он с негодованием смотрел мне в глаза… смотрел сквозь меня, а я смаргивал слезы с ресниц, стараясь даже не пытаться отодвинуться от его рук. Не смотря на мой частичный паралич, боль я чувствовал очень хорошо… - В этом не было ничего приятного - это было отвратительно и больно. Они лапали меня, вертели как куклу. А я кричал… - Антон вытащил из меня пальцы и уставился на кровь на своей коже, его глаза подозрительно заблестели, - Они не слушали меня, сколько я не просил, а после я не мог даже этого. Во взгляде звереныша появилась ненависть: - Потому что меня заткнули. Мне все время казалось, что еще немного и я умру. Даже не от боли, а от тошноты и унижения! И ведь знаешь, я ведь почти и умер. Но пришел ты... Я очень хорошо это помню, потому что они прекратили издеваться надо мной. Ты вытащил меня... Во всех смыслах. Но что ты со мной сделал?! Его голос срывался на крик, и я не понимал почему: он же сам сказал, что я помог ему. Я, правда, не понимал. Антон встал, включил на несколько минут душ, а потом оперся руками о раковину. - Я не могу спать с женщинами! – наконец, выдавил он из себя, - Я пытался, но… у меня не получилось. Юноша покраснел и, сдернув с маленького крючка на стене полотенце, швырнул его мне в голову. - Зато я попробовал с мужчинами, - стащив махровую ткань на грудь, прижав к себе, я посмотрел на Антона: его взгляд из-под челки обжигал, - И знаешь? Мне понравилось! Несмотря на то, что эти суки со мною сделали – мне понравилось! Я сжал полотенце в своих руках. - Это ведь ты виноват, - тихо произнес Антон. Он наклонился надо мной, грубо помогая перебраться из ванны в инвалидное кресло. Сегодня таскать меня на руках, как обычно, он не стал. Я сжался, едва моя спина коснулась холодной спинки из кожзаменителя. Лицо звереныша было совсем близко от моего, так что я чувствовал горячее дыхание Антона на своих губах. - Ты виноват во всем: что я стал… - юноша запнулся, - другим… что меня теперь ненавидит брат, что мне пришлось уйти из дома. Я удивленно моргнул и хотел спросить «почему?», но звереныш увидел этот вопрос в моих глазах и, усмехнувшись, ответил: - А что тебя так удивляет, Егор? С чего бы Игорю мириться с тем, что его брат – пидор? – в глазах юноши мелькнула боль, - Я был так растерян и напуган, что додумался придти к нему и рассказать. Ты не представляешь, какой он устроил скандал, ты даже не представляешь. - Что-о ты?.. – что он рассказал ему? Звереныш невесело рассмеялся, кладя свои ладони мне на плечи. - Не волнуйся, ты упомянут не был: я рассказал, что меня изнасиловали… Это довольно сложно держать в себе. Ты помог мне, но потом прогнал… как собаку. Ты даже не подумал, что со мной будет без твоей помощи! - Но… я-а от-пусти-ил т-тебя! – я не мог не возразить, нервно расправляя на своих коленях ткань полотенца. Я тогда ошибся? Почему он не сказал мне?! Если хотел остаться… если он действительно хотел, всего _этого_ могло не быть!!! Звереныш еще больше завелся от моих слов, с силой ударив ладонью по стене за моей спиной. - Куда ты меня отпустил! На свободу? Посмотри, где я сейчас!!! – Антон прикусил губу, словно пытался справиться с чем-то, что так и рвалось наружу вместе с обвиняющими меня словами, - Ни черта ты не отпустил… Знаешь, что сделал мой брат? - Н-нет… - Он меня ударил. Игорь сказал, что если бы я… «сучка не захочет, кобелек не вскочит». Мы впервые подрались. - О-он не-е пра-ав. Т-ты н-не-е п-пр-ав, - слова снова не желали произноситься. Антон, ну неужели же ты не понимаешь? Ты только ищешь повод для своей злости. А в чем виноват я?! Получается, в том… что отпустил тебя? В том, что спрыгнул с крыши не… позаботившись о тебе? Я прижал сведенную судорогой руку к глазам. Где же ты тогда был все эти четыре года? Почему ты пришел только сейчас… почему ты… почему ты копируешь Илью или меня, или кого-то еще, вместо того, чтобы быть самим собой! Как бы я хотел сказать это. Хотя бы один раз – четко и ясно! Звереныш, наклонившись почти вплотную, отведя мою руку от лица, и внимательно посмотрел на меня: - Это не было самым страшным, Егор, - его глаза сузились, - не было по сравнению с тем… Юноша осекся. - С т-тем? – я не мог больше строить догадки: мне хотелось, чтобы он высказал мне все. Антон наклонился еще чуть-чуть, прижимаясь щекой к моему виску, и прошептал: - С тем, что я не смог выкинуть тебя из головы. Я вздрогнул и попытался отодвинуться от Антона. Частично это получилось, но легче не стало: вид у звереныша был полубезумный. Его руки крепко стиснули подлокотники моего кресла, не позволяя отстраниться больше ни на сантиметр. - Я ненавижу свои мысли, я так устал с ними бороться! Мне хочется быть с тобой… Сплю я, мечтаю, иду на учебу или работу – я хочу все время быть с тобой, рядом. Скучаю по тебе, твоим прикосновениям, голосу… Пытаюсь засунуть это куда подальше, прячусь от собственных мыслей, но… я ненавижу себя – это правда, но больше, чем себя – я ненавижу свою жизнь без тебя! – Антон замотал головой и пряди его волос задели мое лицо, - Я был мальчишкой, не знал, что творил и зачем… зачем ушел, как только ты разрешил мне это. Дома меня ничего не ждало: матери не было, а брату… брату я всегда только мешал! Мешал занять свое место под солнцем… Ты не представляешь, каково мне было. Так паршиво, что я вернулся. И что сделал ты?! Ты прыгнул с крыши. О чем ты думал?! Точно не обо мне. – он с трудом, почти со всхлипом, перевел дыхание и тут же продолжил, - Тот поцелуй в коридоре… я тебе поверил, сам того не понимая – поверил. И как ты отплатил мне за доверие? Мне же показалось, что я смогу жить дальше, а ты все испортил! – голова юноши опустилась, почти задевая мою грудь макушкой, - Я ходил в больницу, сидел на ее ступеньках, расспрашивал медсестер… боялся подойти к твоей палате. – Антон снова посмотрел на меня, - Ты очень хорошо все просчитал: думал, что откупишься от меня после всего, что сделал с моей жизнью?! Счета, фирма, несколько квартир, наследство – ты меня спросил?! – звереныш снова ударил рукой по стене, - Брат прав – я пидор, иначе как все это объяснить? Так ведь не должно было быть. – он с горечью смотрел прямо мне в глаза, - Да я больше пидор, чем твой Илья! Мы же общались с ним… говорили в больнице. Совсем не так, как у тебя дома… А потом - почему-то - он сказал, что был не прав. Знаешь, Илья считает, что это он убил тебя. Но это же не правда: тебя убил я! – по щеке Антона скатилась слезинка, - Нелегко жить, осознавая, что ты – убийца. Испытывал ли ты когда-нибудь такое? – знал бы он, что да, - И несмотря на это все, как же я могу хотеть тебя… как же я могу нуждаться в тебе… как же я… Звереныш всхлипнул, замолкая. А после, облизав свои пересохшие губы, он наклонился и поцеловал меня. В его поцелуе не было ничего, что могло бы напоминать нежность: Антон жадничал и кусался. Он обхватил мою голову руками, еще теснее прижимаясь ко мне, постанывая мне в рот, продолжая задыхаться, захлебываться своими эмоциями, своей почти истерикой. Когда он, наконец, отстранился, его голос прозвучал тихо и хрипло: - Я не могу больше ждать. И лучше бы ты любил… быть… снизу, – звереныш провел большими пальцами по моим губам, словно пытаясь их расправить, растянув в стороны, - Хотя даже если это не так, то это не имеет никакого значения, потому что я больше никогда… ни-ко-гда!.. Он так и не договорил, что именно, но это было понятно и без лишних слов. Антон опустил глаза вниз, туда, где на моих бедрах лежало полотенце, и осторожно коснулся пальцами, медленно стягивая его. Я попытался поймать ускользающую ткань, но у меня ничего не получилось. Полотенце ненужной тряпкой упало на пол. Я никогда не стеснялся своей наготы. И за эти несколько недель звереныш, естественно, видел меня голым. Разным. Но сейчас… почему-то это было для меня слишком. - Ты не хочешь меня? – спросил Антон, не поднимая глаз. После того, как я получил свои увечья, мне не приходилось даже задумываться об… об этом аспекте своей жизни. Мне казалось это невозможным. Кроме того, кто захочет трахаться с полупарализованным калекой? Разве что из жалости. Но Антон… Это было нечто иное. - Ты не хочешь меня? – повторил звереныш, замирая, нерешительно приподнимая руку, незряче гладя пальцами мою щеку. Как я мог не_хотеть_его?! Особенно после всего, что он мне сказал… после всего! Только я… я почему-то… Мне хотелось оправдаться, однако говорить с моим заиканием сейчас было просто невозможно. Только не об этом. Но для звереныша был важен мой ответ - я это видел. Поэтому поднял руку и непослушными пальцами провел по бедру юноши снизу вверх. Поднимаясь, моя ладонь задела член Антона. Он резко выдохнул сквозь сжатые зубы и отстранился, решительно разворачивая инвалидное кресло и катя его по направлению к моей спальне. В комнате Антон вытащил меня из кресла, швыряя на перестеленную кровать. Затем он забрался сверху, нависая надо мной. Единственные слова, которые он успел мне сказать, перед тем как наброситься на меня, были: - Я схожу с ума. Егор, я так… тебя… - и он снова поцеловал меня – совсем по-другому. Если б я мог, то развел бы ноги в стороны… потому что искушение почувствовать себя еще более отвратительным, было почти нестерпимо. Это мазохизм - я отдавал себе отчет - но это было так… велико. Несмотря на грубое вторжение, острую боль внизу спины, когда Антон вошел в меня, кусая, словно животное мою шею и плечи, вылизывая их; несмотря на его несдержанность и то, что у меня по всему телу останутся синяки, и питаться мне придется только жидкой пищей; несмотря на разбитые в кровь губы, заломленные до крика руки – звереныш заставлял меня ощущать все сильнее и ярче, чем когда-либо: он не только стал мной, он пошел намного дальше. Антон сделал нас одним целым, стерев последнюю грань, разделяющую нас. Потерявшись в своих ощущениях, его судорожных движениях, мне казалось, что я вижу небо. И когда звереныш обессиленно упал на меня, я не мог понять, чье сердце так сильно бьется, заходясь от боли и вместе с тем от невероятного наслаждения – мое ли, его? Слишком хорошо, было слишком… хорошо. Юноша неподвижно лежал, пряча в изгибе локтя свое лицо, но когда я поднял дрожащую руку и искривленные судорогой пальцы запутались в русых волосах, он, скатившись с меня, перевернулся на спину. Его взгляд скользнул по моему лицу, и Антон, обхватив ладонью мою кисть, крепко сжав, поднес ее к своим губам: - Когда придет смерть, у нее будут твои глаза*… - прошептал он в мои пальцы и тихо засмеялся. И я подумал, что даже если звереныш, получив мое сумасшествие, убьет меня завтра или через месяц, упиваясь той властью, которая когда-то сделала меня чудовищем, я… все равно… счастлив. * Антон цитирует перефразированную строку из стиха Чезаре Павезе: придет смерть и у нее будут твои глаза. Январь 2007г – Декабрь 2009г.