...и я

…Оказывается за сутки можно очень многое успеть. Можно вспомнить всю свою жизнь, до самой последней секунды, можно со многим смириться и многое понять. Впасть в отчаяние или преисполниться какой-то совершенно безумной надеждой… Можно стать королем мира… можно позаботиться о другом человеке, оставив ему нечто большее, чем он когда-либо смог бы получить. Только что сделаешь с его памятью о тебе? Это самое больное и обидное – беспомощное, безапелляционное. Это нельзя обжаловать в суде, нельзя изменить, если в глазах того, кто навсегда ушел, ты – жалкий, сошедший с ума ублюдок. Хотя даже в этом нельзя быть полностью уверенным. За сутки можно сильно заболеть: банально простудиться, подхватить докучливый насморк и высокую температуру. И ни на секунду не позволить себе расслабиться, даже чувствуя, как силы покидают тело. Бестолковое тело. Я его ненавижу… теперь я ненавижу его! Отомстить всем предавшим меня или только собирающимся предать? Разрушить их жизни, растоптать, ввергнуть в маленький персональный ад… Зачем? Зачем… Зачем если он все равно ушел! И я не могу сказать с уверенностью, что нож в спину будет именно от Ильи. Это может быть и Антон. Только одно это заставляет меня остановиться. А мне так хочется услышать его голос... Я научился прощать людей? Нет. Я разучился их ненавидеть. Теперь единственный, кто действительно заслуживает этой привилегии – это я сам. Остальные… да разве есть мне до них дело? Мой звереныш ушел… Илья… это же из-за него… Он всегда стоял у меня на пути, вечно мешаясь под ногами, превращая каждое мое слово в грязь. Я мог бы ненавидеть его. Но вместо этого, мне нечего ему больше сказать. Я притворюсь, что мне не было больно. Знает ли он? Он – мой бывший любовник… мой будущий убийца… Мне хотелось бороться за место под солнцем, а вместо этого я заглядывал в дуло ружья. Кто виноват, что я препятствие, которое так и не удалось преодолеть?.. Всего за сутки, сморкаясь и кашляя, валясь с ног от температуры, мне удалось переоформить уйму документов, позаботиться о сотне важных дел и раздать десятки поручений своим сотрудникам. Мои банковские счета – они теперь принадлежат и Антону: генеральная доверенность позволяет ему распоряжаться накопленными средствами в любых количествах. Это было разумно. Имущество – в случае моей смерти отходит ему. Моя фирма… здесь было несколько сложнее. Я перебрал несколько вариантов и остановился на том, чтобы оформить мальчика как совладельца. Но в силу его несовершеннолетия, я сделал его представителем – почти опекуном в бизнесе - Кирилла. Мне ничего не оставалось и годы совместной работы с этим человеком, позволяли ему доверять. Не во всем, но был ли у меня выбор? Кроме того, в случае непредвиденных обстоятельств, после достижения мальчиком двадцати одного года, он станет моим единственным наследником. Бюрократия, взятки, лживые улыбки… Я буду скоро от этого всего избавлен. Как же эгоистично и… мне хочется думать – благородно. Основная часть была сделана. Теперь дело оставалось за малым, и я ходил по квартире, давая последние указания своему генеральному директору. В темноте, из комнаты в комнату, как неприкаянный, не в состоянии найти себе место – звук шагов немного успокаивал. Не осталось ничего, на что я бы смог отвлечься или опереться. Горло саднило, глаза закрывались, но я продолжал говорить в телефонную трубку. Мне казалось, что если я остановлюсь, то уже не смогу начать снова. Хотелось лечь, завернуться в одеяло, заснуть… А утром, проснувшись, услышать голос Антона, понять, что все хорошо. Этого не будет. Я стал отвратительной размазней – тошнит от самого себя. Мне неизвестно как с этим бороться. Войдя в очередной раз в комнату мальчика – такую же пустую, как и вся квартира – я все же позволил себе тут задержаться. Около стены так и стояла, оставленная когда-то сумка, набитая не понадобившимися учебниками. Набитая несбывшимися мечтами… Горел ночник. Разобранная постель, смятые простыни, сползшее на пол одеяло... … скучаю по нему. Я прислонился плечом к стене, коснулся горячим виском прохладной поверхности. Глаза противно слезились и свет ночника, словно рассыпался искрами по комнате. Теплыми искрами, заставляющими мои внутренности воспламеняться и гореть. Кто бы мог подумать, что чистилище – такое. - Алло, Егор… Егор! Ты еще тут? – динамик сотового надрывался голосом Кирилла. - Да, - я с трудом смаргивал отяжелевшими веками выступившие слезы. - Мы, конечно, удивлены твоим решением отойти от дел, как говорится, хозяин – барин, но... ты действительно хочешь перевести все на… как его зовут? - Антон Владимирович, - я устало потер глаза. - На Антона Владимировича. Ты хорошо подумал? Мне не надо было отвечать на этот вопрос: ответ был очевиден. - Ты понял, где взять бланки с моими подписями, если еще что-то понадобится? - Да, - голос Кирилла стал вкрадчивым. - Отлично. Это все… только вот еще что: в сейфе лежит конверт, - мне пришлось перевести дыхание, перед тем как продолжить, - Отдай его Антону Владимировичу, когда документы на фирму будут окончательно оформлены. Меня заверили, что это случится на следующей неделе. Я могу на тебя рассчитывать? - Можешь… но почему вдруг так? Ты уезжаешь? Я оттолкнулся от стены и вышел из комнаты звереныша, прикрывая за собой дверь: - Можно сказать и так. Если у тебя есть какие-то вопросы, то задавай их сейчас: больше возможности не будет. - Ты меня пугаешь... – не тебя одного, Кирилл: я пугаю даже самого себя. - Это значит, что тебе все понятно? - Ну… - мой уже бывший генеральный директор на секунду запнулся, - да. - Звучит не очень уверенно, - мне нужны были гарантии. Хотя бы на словах. - Да, - более твердым голосом повторил Кирилл. - Отлично. - Удачи тебе, - это прозвучало неожиданно тепло и искренне. Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться и нажал кнопку отбоя. Несколько минут прошли практически в абсолютной тишине. Ожидание неприятно щекотало нервы. Теперь все. Теперь действительно все. Я положил сотовый в прихожей и прошел в ванну. Хотелось привести себя в порядок, попытаться смыть груз, давящий мне на плечи. <i>Это была не жизнь. Так я думал, стоя под обжигающими струями горячей воды. Этого, наверное, нельзя делать, когда твоя температура и без того зашкаливает, что ясно даже без градусника, но мне было наплевать. Болело горло, болело сердце, болела душа… Мои силы на исходе. С каждой секундой мне становится все труднее дышать. И хотя я так стараюсь быть сильным, все равно начинаю задыхаться. Я закрывал глаза, всем телом прижимаясь к кафелю, водя по нему руками, гладя и лаская. Я совсем один, понимаешь? Больше не за что держаться. Мои губы коснулись цементной полоски, разделяющей квадраты плитки. Вода стекала по моему лицу, губам, по стене, попадая на язык, когда я лизнул ее гладкую поверхность. Я знаю, что мне нужно, но ничто не притупит мою боль. А ведь лекарства иногда так хорошо помогают. Если бы все было иначе, то валиум и коньяк избавили бы меня ото всех проблем. Я развернулся и облокотился спиной о стену. Не знаю, почему обратил на него внимание: он определенно не был красавцем. Средних лет, прихрамывающий на правую ногу… Но было нечто в его взгляде, что заставляло меня смотреть. Желать, пытаться осознать: каково это на вкус? Из моей груди вырвался судорожный вздох, и я сжал руки в кулаки. В небольшом кафе, уже через полчаса, он казался мне достаточно интересным экземпляром. Прямой взгляд, четкая речь, аккуратные движения… Наверное, он был эталоном делового человека, который всего в жизни добился сам. Я снова повернулся к стене и положил на нее ладони. Это замкнутый круг, это чертов замкнутый круг. Он был вызовом мне. И я его принял. Подобного человека нельзя было обмануть или напоить. Его можно было только взять, заявив свое право сильнейшего. Сильный удар о стену на несколько секунд прервал мои воспоминания. Стало немного легче. Я наклонил голову и еще раз приложился ею о белоснежный кафель. И все вернулось, вышвыривая меня совершенно на другой уровень восприятия. Game over. * Мне приходилось его затыкать - его поганый рот, который мог исторгать из себя столько угроз и ругательств. Затыкать разными способами… Только этот человек не понимал… не желал понимать и принимать меня в качестве своего хозяина. И я поменял тактику. Боль не отрезвляла: она лишь усугубляла, заставляя видеть все слишком реально. Но я уже не мог остановиться, продолжая биться головой о стену. Он был близорук – я отобрал у него очки, заставив щуриться в тусклом свете единственной лампочки. Я забрал его одежду, не оставив даже носков. Сложно сохранять гордость, когда ты слеп и раздет догола. Белый цвет окрасился красными подтеками. Как красиво… Иногда в его вопросах слышалось отчаяние. Иногда я ему отвечал. Ноги подогнулись, и я сполз на дно ванны, оставляя на стене размазанные отпечатки, которые, впрочем, тут же смыло водой. Мне тоже хотелось оказаться там… Небо… для всех голубое… но не для меня… Когда он оставался один, выражение его лица менялось, утрачивая свою надменность. Я подглядывал, я наслаждался его растерянностью, страхом, какой-то совершенно детской обидой, сформулированной словами: за что? Да, он действительно боялся. Но меня бесило, что еще больше чем меня, он боялся показать свой страх _мне_! Кровь смешиваясь с водой, текла по моему лицу. Я слизывал ее языком. Вкус, поистине, завораживал. Он пытался сбежать, пробуя любые уловки и ухищрения. Его даже не заботило, что выбравшись из дома, ему придется добираться до людей голым. Он этого не стеснялся. Зато пытался прикрыться от меня. И хотелось сделать нечто, что он бы уже не смог игнорировать. Я рассмеялся, зачесывая назад пальцами мокрые волосы, убирая их со лба. Но они опять стекали вниз вместе с водой… с горячей водой… с кровью… Я перерезал ему на ногах сухожилия. Его попытки держать раны в чистоте, хотя бы как-то уменьшить свою боль – были смешны. И он ненавидел меня. И я ненавидел себя. Я – чудовище. Почему мне казалось, что Антон должен был остаться со мной? Я снова, со всего размаху, ударился головой о стену. Так, что в глазах потемнело. И вызвало очередной приступ неконтролируемого смеха. Да, я смеялся, и это было безумно смешно… безумно смешно! Безу-у-умно!!! О, Господи… Мне доставляло удовольствие ставить тарелку с едой на другой конец комнаты, заставляя его ползти до нее. Разве я был несправедлив? Он же хотел жить, не смотря на все – он ¬_желал¬_ жить. И я давал ему выбор: он мог не есть и гордо сдохнуть, сверля меня глазами. Но он предпочитал унижаться: ползти к своей миске, которую я мог отбросить от него ногой, посчитав, что это ничтожество не заслуживает на сегодня еды. Он угрюмо смотрел на меня и отползал в сторону. Я вцепился руками в бортики ванны, склоняясь вниз. Отчаянно дыша, задыхаясь, сквозь остатки смеха, застрявшие в моем саднящем горле. Меня стошнило тем немногим, что я смог впихнуть в себя за день. И пальцы разжались… Тело сползло прямо в мою собственную рвоту. Смех, наконец, прекратился и я посмотел вверх, прямо на текущую, слепящую воду. Ко всему привыкают. Он тоже привык к своей наготе и уже не стремился прикрыться или отвернуться. Просто сидел, игнорируя меня, уставясь в какую-то точку на стене. Даже его злость начинала притупляться, сходя в ничего не выражающую апатию. Лишь благодаря случайности, я нашел еще одно его слабое место: он был гомофобом. Как только я понял это – я вернул его к жизни. Вода попадала в широко раскрытые глаза и было больно. Было все равно. Я лежал на дне ванной и смотрел, как из душевого рожка разлетаются капли. Кто-то плакал за меня, кто-то стонал за меня… Он пытался отбиваться, упираясь… Но он даже и не подозревал, сколько существует предметов, которые можно запихнуть в живого человека. Теперь он почти не сидел, неловко скорчившись на полу, вздрагивая каждый раз, когда я прикасался к нему. Он даже смотреть стал на меня иначе: со все поглощающим желанием. Чтобы я умер. Держу пари, что про себя он выдумал не менее сотни способов моей смерти. Но в луже крови лежал он, а не я. Это из его развороченной задницы текло… Он мне надоел. Я поднял свои руки и посмотрел на них. Они дрожали. Я прикрыл ими свое лицо и… закричал… Закричал, выгибаясь как последняя шлюха, изворачиваясь, пытаясь оттолкнуться ногами от бортиков ванны. Я сошел с ума-а-аааааа!!! Я отпустил его. Он сопротивлялся несколько часов. И все же в глазах отразилось какое-то больное удовлетворение с последними рваными вздохами. Только и оно померкло: он ушел так, как захотел я, отобрав у него даже собственную смерть. Я его поцеловал. Это было настолько отвратительно? Его перекошенное лицо… стоило большого труда не вспоминать годы спустя. Даже тут – даже тут! – он все испортил. Дрожа под горячей водой, я выбрался из ванны, практически упав на пол. Реальность постепенно возвращалась, вытесняя пережитое. Цепляясь за раковину, мне удалось подняться, поскользнувшись несколько раз. Я должен потерпеть еще немного и взять себя в руки. Поэтому, нарочито медленно, пытаясь унять дрожь в руках, я побрился, сполоснул лицо прохладной водой, прижег рану на лбу перекисью и, пошатываясь, вышел из ванны. Я пытался понять, что еще не сделал. На кухне, взяв стакан, я набрал воду прямо из-под крана. Поднеся к губам и сделав несколько жадных глотков, я расжал пальцы и стакан выскользнул из моих рук. После приступов мне особенно тяжело сосредоточиться. В своей комнате, я переоделся в любимую одежду, и снова вернулся на кухню. Сев на стул, положив руки на стол, мне не оставалось ничего иного, как ждать. Я не знал чего. Глядя на осколки стакана на полу, мне на секунду стало страшно. Все вокруг меня рассыпается. Почему? Потому что я – источник разрушения. Если вокруг совсем никого не осталось – я должен разрушить себя. Мои руки погладили поверхность стола. Антон, ты будешь восхищаться мною? Я не стал твоим хозяином, но мы… Тебя порадует, если я поступлю с собой так, как решил? Какая-то крошка прилипла к ладони и я, взяв ее, покатал между пальцами, а после стряхнул на пол. Скажи мне, что чувства придут позже – эта пустота не навсегда? Мое короткое навсегда… Я усмехнулся и сгорбился, обхватывая себя руками. Знаешь, тогда мне казалось, что ты останешься и не уйдешь. Не знаю почему, даже сейчас… Из прихожей раздалась мелодия, заставившая меня вздрогнуть. Медленно поднявшись, я прошел в коридор и взял телефон. Мне было известно, кто это. - Я тебя слушаю. - Давно не слышались, мой хороший, - как будто ничего не случилось. Хотя в какой-то мере… - Что тебе нужно, Илья? – риторический вопрос, не требующий ответа, но столь необходимый. Мне хотелось, чтобы кто-то меня подтолкнул. Пусть это будет Илья. Я с отчаянием посмотрел на стену. Не смогу… сам… - Ничего. Просто хотел сказать, что… постараюсь тебя навещать, любимый. Я испуганно обернулся к входной двери и сердце лихорадочно забилось. - Они, - ему не надо было уточнять, кто именно, - очень заинтересовались моим рассказом. Я… Телефон выскользнул из моих пальцев, и я подошел к двери, открыл ее и вышел из квартиры на лестничную клетку. Тихо жужжал лифт, поднимая кого-то на… мой этаж. Я отступил к общей лестнице и прислушался. Никого. Оглянувшись на свою квартиру, я сделал несколько шагов к ступенькам, словно все еще колеблясь и раздумывая. На самом деле, просто медля. Лифт остановился. Как зачарованный я посмотрел на него. Створки стали разъезжаться в стороны и… Моя рука легла на перила лестницы. Как только пальцы коснулись холодного пластика, я понял: больше ждать нельзя или… потеряю все. Я побежал. Теперь мое сердце буквально выпрыгивало из груди. Один пролет… два… пять… сколько их еще?! Дышать из-за насморка, температуры и сбившегося дыхания с каждым шагом становилось все сложнее. Но я должен… должен успеть спасти хоть что-то. Я обещал... Не знаю, на сколько бы меня хватило еще, но, наконец, я увидел дверь на крышу. И резко остановился, пытаясь не хватать воздух ртом, проводя рукой по стене, тяжело наваливаясь на нее в поисках опоры. Мне не приходило в голову, что выход может быть заперт. Эта мысль ужаснула меня. Дрожащей рукой я коснулся поверхности двери, слепо нашаривая ручку. В моих глазах потемнело от напряжения и страха. Но через несколько секунд холодный воздух ударил мне в лицо, заставив на миг зажмуриться. Глаза все равно стали слезиться, и я ожесточенно потер их руками. Откуда-то снизу – с лестницы – до меня долетели звуки шагов и голос, в реальность которого я отказывался верить. Наверное, мне просто казалось. Голос тонул в шуме ветра, но я успел услышать его еще раз перед тем, как шагнуть на снег, покрывающий крышу: - Егор!!! Илья был прав: я схожу с ума. Образы обретают плоть и кровь, голос, но это значит, что я принял верное решение. Руки легли на заснеженное ограждение крыши. И город словно вырос перед моими глазами. Ночь, огни… все_это_ небо - они стремительно развернулись, грозя поглотить меня, вызывая головокружение. Хлопнула дверь и мою спину, словно обожгло взглядом. Это было как выдох без вдоха – воздуха не осталось совсем – как выстрел, попавший точно в цель. Внутри все замерло и оборвалось. Я улыбнулся. Стало одуряюще легко и захотелось развести руки в стороны. Обрести крылья. На губы липли снежинки, и я понимал, что это невозможно - чувствовать кого-то кожей. Это невозможно, но все же я чувствовал. Если это не плод моего воображения, то… - Егор! Я медленно развернулся и посмотрел в глаза тому, кого здесь быть не могло. Этот взгляд прожигал меня насквозь. Порыв ветра кинул мне в лицо пригоршню снега, растрепал волосы, пытаясь сбросить с крыши. Антон, мне не хочется больше жить, не хочется дышать. Если я не чувствую тебя рядом... Звереныш отрицательно качнул головой, словно отвечая на не заданный мною вопрос. Его губы дрогнули, приоткрываясь. … мне не хочется спать и видеть сны, потому что меня уже ничто не успокоит. То, что ты заставляешь меня чувствовать… никогда еще это не было так реально. - Прости… Звереныш тяжело дышал, как будто за ним гнались, и пытался ослабить рукой шарф на шее, оттягивая его рукой. Шарф никак не поддавался и мальчик, внезапно рассердившись, нервно стащил его с себя двумя руками, отбросив в сторону. Это выглядело неловко и глупо. Антон что-то пытался мне говорить, но я не слышал его. До меня долетали лишь окончания и обрывки фраз: - … я скажу … подожди... не надо… Егор!.. – он даже не пытался приблизиться ко мне, все еще стоя около двери. Внезапно сбоку я услышал скрип снега и хлопанье ткани на ветру. Меня охватило оцепенение. Рядом стояла моя мама. Длинные волосы развивались на ветру и белое платье было похоже на пламя, которое охватило ее ноги. Она ничего не говорила и даже не смотрела в мою сторону. - Зачем ты пришла? – с трудом зашептал я, и мой взгляд заметался между нею и мальчиком, - Чего ты хочешь от меня? Мама улыбнулась, смотря куда-то в даль. - Мне наплевать, слышишь? Мне теперь на все наплевать! – я боялся повысить голос, боялся, что Антон меня услышит и дрожь пробежала по моему телу, когда мальчик сделал шаг в мою сторону, - Ты уже умерла, вряд ли тебе станет хуже от того, что… Я замолчал, в панике наблюдая, как звереныш медленно, маленькими шажками приближается ко мне. - Ты болен, - ее взгляд лениво скользнул по моему лицу, - Умерла я или жива – это малая часть всего, что ты заслуживаешь. Я сглотнул и предупреждающе вскинул руку, умоляя Антона взглядом не подходить ко мне. Снег скрипнул под моими ногами и я заметил… вспомнил, что не успел обуться: на мне были только носки. Мама пожала плечами: - Ты думаешь, что все закончится? – она снова улыбнулась, и мне захотелось заставить ее замолчать, пока я не услышал продолжение, - Все только начнется, сынок. Тебе не выбраться из ямы, которую ты сам себе вырыл: она слишком похожа на могилу. Даже если тебя не станет, ничего не изменится. Я бросился к ней, но очередной порыв ветра со снегом отшвырнул ее от меня прочь … в ночной город… в темноту… Я успел разглядеть только ее бледные руки, вытянувшиеся ко мне перед тем, как она исчезла совсем. Как же давно хотелось, чтобы она оставила меня в покое… Уши неприятно заложило. Смотря туда, куда упала моя мать, я различал яркие точки машин, сине-красные огоньки мигалок, слышал слабые звуки сирен. Наверное, там – внизу - уже суетились и бегали люди в форме: топтали снег, набирали код замка, чтобы попасть внутрь здания, пугали дремлющего на вахте охранника. Отсюда не было видно подробностей, но можно было предположить, что так и есть. Илья не соврал… это успокаивало. Однако, только что я потерял важную часть себя: монстра, который жил внутри моего тела, отравляя своим присутствием. Мне казалось, что еще что-то, кроме этого чудовища было живо во мне, но… я ошибался. Не осталось ничего. Я умер вместе с матерью, давным-давно, на той самой кухне, напоровшись на нож для разделки мяса. Я медленно развернулся к Антону, замечая, что расстояние от него до меня значительно сократилось. Мне очень хотелось надеяться, что к тому времени, когда мальчик спустится с крыши вниз, меня уже там не будет… Я еще раз вгляделся в лицо звереныша, в его тревожные глаза и прошептал одними губами, потому что мой голос сел настолько, что стал совсем не слышен: - ... Мальчик побледнел и шагнул вперед. Я отступил на шаг назад, становясь на ребро ограждения, слегка раскачиваясь. Антон смешно вскинул руки и бросился ко мне. И я легко оттолкнулся ногами… Парапет крыши начал стремительно удаляться и мне показалось, что воздух сомкнулся. Внутри меня все замерло, свернулось в тугой клубок, подступая тошнотой к горлу. Мне захотелось зажмуриться. Над бортиком крыши, я увидел Антона. Он свешивался вниз, словно пытаясь меня поймать. Но было уже слишком поздно... Я так далеко… И скоро стану еще дальше. Ночное небо разрезал крик, рассыпаясь на миллиарды сумасшедших снежинок. Таких же сумасшедших, таких же ненужных, как и… Я вытянул руки вверх, касаясь пальцами удаляющегося образа мальчика. Прости меня. Я не хотел… Что-то с силой ударило меня в спину, отшвыривая на здание, разбивая мною стекла. Как же так? Мир вокруг перевернулся, и мне стало обидно. ... уже?.. Моя голова запрокинулась назад и в закрывающихся глазах огни города слились в постепенно гаснущие полосы. Почему мне казалось?.. * Game over – игра окончена.