О щитах и ошейниках

Тони Старк, как человек, ничегошеньки не понимавший в генетике, считал, что результат, в народе именуемый ребенком – это среднее арифметическое между его родителями. Взяли все, скидали в одну емкость, а потом наугад вытряхнули. Такой нос, такие уши. А глаза – вот такие. Средним арифметическим собственной внешности Тони был более чем доволен. Но было кое-что, что не устраивало его ни капли. Это дрянное «что-то» заставляло его злоупотреблять алкоголем и проводить долгое время в затяжных депрессиях, внешне оставаясь таким же самоуверенным и наглым. Более чем в шестидесяти процентах случаев подобные проявления поведения являются напускными и служат не более чем маскировкой. Стыда, горя, злости. Или же собственной сабмиссивности. О таких, как Тони - не о нем самом, нет, что вы - в обществе сложилось устойчивое мнение. К счастью, те времена, когда мужчин-сабов убивали, давно прошли, но Старку было от этого не легче. В конце концов, он был главой одной из крупнейших в Америке компаний, а потому должен был держать бизнес в твердой руке, не делая поблажек ни для себя, ни для других. Так сказал ему отец в тот вечер, когда они вдрызг разругались и Тони, громко хлопнув дверью, убежал из дому. Ему было пятнадцать, и он еще мало понимал в том, что его ждет. До этого всё, чем он интересовался, были техника и транспорт, физика и математика. Ему не было дела ни до доминантов, ни до сабмиссивов. Сидя на лавочке в холодном парке, Тони просто хотел, чтобы его понимали. Горячий нрав и эффектная внешность манили к себе других – парней и девушек, призванных подчинять и подчиняться. Они были готовы следовать за ним куда угодно, не догадываясь, что сам он хотел того же, что и они. Тони было немного за тридцать, он был хорош собой, богат, умен и абсолютно несчастен.

***

Телевизор противно гундел, вещая о Ближнем и Дальнем востоке, о войнах и сабах, требующих равноправия в Китае. Тони смотрел на них, размахивающих плакатами и флагами, и не моргал. Третьи сутки его организм сходил с ума. Позавчера утром заходила Пеппер и как бы мимоходом приказала ему обязательно что-нибудь съесть. Тони послушался. Стало проще, но ненамного. Старк уронил голову на диван. - Джарвис, переключи. На экране появилась какая-то певичка в ярко-лиловом ошейнике. - Сэр, ваше состояние ухудшается. Я думаю, вам стоит… - Чш. Не говори ничего. В этом мире Джарвис был, пожалуй, единственным, кто знал о Тони всю правду. Паспортом он особо не светил, а годами взращенная маска надежно укрепила в мире мнение о его доминантности. - Сэр, ваше сердцебиение намного превышает норму. - Заткнись. Раньше был Стейн. Обадайя был тем еще жестоким ублюдком, и Тони подолгу сводил после общения с ним синяки, но этого ему, как ни странно, хватало. Он мог спокойно жить, дышать, думать, пусть у него и болело все, что могло болеть. Всякий раз он клялся себе, что больше ни за что не пойдет на подобное, но все равно возвращался ради полной боли и унижений ночи. Это было чем-то вроде зависимости или стокгольмского синдрома, и Тони был нерационально рад тому, что Стейн его предал. Потому что самому ему не хватило бы сил слезть с этой иглы. - Сэр, - не унимался Джарвис. Да Тони и сам чувствовал, что все хуже обычного. - Я… я знаю, что мне нужно. Подготовь Марк 6. Металл обнял его как лучший из возможных любовников. Крепко, надежно. Марку 6 можно верить. Он никому ничего не разболтает. Головная боль отступила.

***

Среди всех книжек Стив больше всего любил истории о Средневековье. Тогда сабов было мало и за них приходилось сражаться. Перелистывая в тусклом свете лампы желтоватые страницы очередной книги, он представлял себя в рыцарских доспехах, спасающим из лап злого барона прекрасную девушку. Ну или парня. Не так важно. В своих фантазиях Стив был куда шире в плечах, и доспехи с него точно не сваливались, как было бы в реальной жизни. Стив Роджерс был доминантом. Худым до жалости, щуплым, тощим, но доминантом. Злобно шутя, природа наделила его стойким характером, волей к победе и непреклонностью в своих начинаниях. Всему этому было тесно в его теле. И оно нашло выход.

***

Мир сильно изменился за семьдесят лет. Стив привыкал ко всему новому. Привыкал к благам жизни в двадцать первом веке. К тостеру, который выплевывал хлеб как раз в тот момент, когда он отвлекался. К телевизору, который доносил до него совершенное вранье и интересные фильмы. Времени на него было мало, но однажды, вернувшись домой, он смог почти с самого начала посмотреть фильм о тонущем корабле. В конце было слишком много льда, и ему стало тошно. Семьдесят лет. Чья-то вся жизнь, которую Стив провел вмороженным в лед. Когда-то он сказал Баки: «Не выигрывай без меня войну». Баки не выиграл войну. И он не выиграл. Войну закончили русские. Но Стив уничтожил Шмидта, и это, пожалуй, был весомый вклад с его стороны. Радио играло незнакомую музыку, люди не расставались с телефонами и наушниками. Нравы изменились, став куда более вольготными. Порой даже слишком. Когда на нем повисла ярко размалеванная девица и прошептала на ухо «Накажи меня!», Стив впал в панику, подобную которой не испытывал ни в одном бою. Что скрывать, в тот раз он позорно от нее сбежал. Вторым ударом по нему были ошейники. В сороковых было принято дарить партнеру браслеты или кулоны, но никак не ошейники. Роджерс завис минут на сорок, разглядывая их. Огромный выбор, всевозможные расцветки и модели, материал, отделка, стиль. Почти на всех были бирки с одним словом: «Собственность». За отдельную плату гравировщик нанесет любое имя. Молодые люди в магазине выбирали ошейник. Определившись, девушка повертела его в руках и застегнула на шее парня. Стив ждал от себя отвращения. В его понимании ошейник, как и наручники, был признаком рабства. Он смотрел на счастливую пару, на девушку, которая бережно поправляла мягкую кожаную полоску, и воображение подсунуло ему кадры, где он сам делает подобное с кем-то, кто добровольно склоняет для этого голову, подтверждая свою принадлежность ему, Стиву. Отвращения не было. Только предвкушение.