шкура

(скелеты. кости. я иду по ним. надо уходить отсюда. мое время еще не пришло.)

Чунхон так устал. Он чувствует себя совершенно опустошенным, полым внутри, выскобленным до идеальной гладкости. Учеба, работа, учеба, работа, младшие сестры, больная мать, больная бабушка. При мысли о последней у него пересыхает во рту — Чунхон вспоминает, что идет именно к ней. Бабушку, которую он — ему немного стыдно — никогда особенно не любил, парализовало три года назад, и уже в четырнадцать лет он научился менять ей подгузники, в пятнадцать — пропитался запахом старости и увядания, в шестнадцать стал забывать, сколько ему лет. Он идет, не разбирая дороги — ноги сами ведут его по тропе, наизусть помня, куда ступать. Лес сегодня отчего-то особенно приветлив, а солнце ласково касается обнаженных рук теплыми лучами. Чунхон то и дело останавливается: после ночной смены в кафе (восемь часов беготни между кухней и залом с тяжелыми подносами, а после — дежурство по уборке кухни) все тело ломит, и каждый шаг дается с трудом. Несколько раз Чунхон садится прямо на траву, делая пятиминутные перерывы. Чертова бабушка живет в чертовой глуши.

x

Вечер застает Чунхона где-то на середине пути. Он злится на себя и вполголоса уговаривает поторапливаться, потому что ему нужно закончить все дела и выйти на шоссе хотя бы к шести утра — в противном случае следующий день начнется для него с капитального опоздания в школу, выговора от завуча и оплеухи матери. Чуть в отдалении от тропинки он вдруг замечает ванну. Большую, белую, полную горячей воды — над поверхностью поднимается приветливый густой пар. Может быть, ему это снится, но Чунхон слишком устал от мыслей и слишком давно не мылся нормально. Он раздумывает пару минут, а затем, бросив последний взгляд на тропу, с которой нельзя сворачивать вечером, бредет, пробираясь сквозь высокую траву, к ванне. Стягивая с себя драные джинсовые шорты и старую красно-белую футболку с именем какого-то баскетболиста на спине, он все еще немного колеблется, но тихо плещущаяся о бортики горячая вода похожа на парное молоко, и Чунхон все-таки залезает в нее. Наверное, это лучше, чем секс. Ему не с чем сравнивать, но удовольствие, которое разливается по всему измученному телу, заставляет Чунхона тихо застонать и зажмуриться, растворяясь во времени. Он проваливается в сон. Когда Чунхон просыпается, лес уже окутан вязкой непроглядной темнотой. Вода давно остыла, и по спине у него бегут мурашки, а зубы стучат от холода. Чунхон проклинает свою безалаберность и вылезает из ванной, натягивая прямо на мокрое тело одежду. Футболка неприятно липнет к груди и спине, но не это сейчас его самая большая проблема. Тропинки не видно. Совсем.

x

Чунхон замечает вдали отблески костра, и против воли его губы трогает улыбка. Он знает, что это за свет. Он идет на него, держась руками за стволы сосен и иногда попадая пальцами в маленькие выемки — высеченные на коре кресты, которыми Гук помечает идущие под сруб деревья. Ёнгук — молодой нелюдимый дровосек, разбивший лагерь в самой глуши леса. Ёнгук — мокрая подростковая мечта Чунхона. Каждый раз, когда ему позволяет время, он выбирает самый длинный путь к дому бабушки и проходит через временное жилище Гука. Тот игнорирует все его попытки к сближению, и обычно единственное, чего удостаивается Чунхон в ответ на все свои реплики, — это удары топора о крепкие стволы деревьев. Гук уже закончил работу; Чунхон тихонько подбирается к нему и несколько минут просто рассматривает сидящего к нему спиной мужчину. На Ёнгуке просторная темная майка, открывающая взору сильные руки и ребра, и Чунхон чувствует, как во рту собирается слюна. Он выходит из-за деревьев, огибает Гука — тот даже не оборачивается на шаги — и неуверенно улыбается, садясь у костра прямо на землю. — Я сбился с тропы, — говорит он и безотчетным жестом поправляет волосы. Гук хмыкает, молча отдает Чунхону свое пиво и тянется за еще одной бутылкой. — На вкус холодное. — Делится впечатлениями Чунхон, опустошая залпом сразу треть бутылки. — Внутри горячее. Внутри я тоже горячий, думает он и тут же пугается своих мыслей. Однако взгляд Ёнгука становится заинтересованным. В его зрачках отражается огонь, и Чунхону кажется, что эти таящиеся в глубине ёнгуковых глаз языки пламени его гипнотизируют. — Оно кружит голову. — Говорит он в конце концов и допивает пиво до конца. — Сегодня жарко, — неопределенно замечает Гук и снимает майку, выбрасывая ее куда-то под ноги.

х

Рядом с палаткой, в которой спит Ёнгук, растут цветы. Чунхон упрямо смотрит на них, чтобы не пялиться на полуголое тело напротив. На секунду боковым зрением он замечает, что вся грудь Гука покрыта густой волчьей шерстью, но он смаргивает — и морок исчезает. Они пьют еще по одной, а Гук закуривает; переваливает за полночь, и лес вокруг них постепенно совсем затихает. — Знаешь... — Тянет Чунхон, развалившись на мягкой траве перед костром. Он стыдится своего роста, своей неуклюжести, нескладности. Ему хотелось бы потянуться сейчас и стать похожим на большую грациозную кошку, чтобы Ёнгук зацепился взглядом за изгибы его тела, которые не скрыть даже мешковатой одеждой, но нет. В нём этого нет. И он просто говорит, не следя за пьяным дурным языком. — Если бы я был растением, то мне хотелось бы быть цветком. Как эти, — он кивает головой в сторону палатки, — только одним. Единственным. Одним-одинёшеньким... Гук снова молчит, ясно давая понять, что Чунхон несет чушь. Тот не знает, от чего так жжёт глаза — от обиды или от едкого дыма.

x

— Тебе не следует гулять по ночам в лесу. — Гук заливает костер водой из бутылки и убирает топор под самодельную скамейку. Его майка так и остается темной лужей на примятой траве. Чунхон чувствует, что он собирается спать, возможно, бросить его здесь одного, возможно — вытолкать взашей со своей территории, и от страха у младшего дрожат колени. — А я не боюсь. В его словах — откровенный вызов, и, даже будучи пьяным, Чунхон понимает, что нарывается. Что в голове у этого Ёнгука, одному богу известно. — Ну тогда пойдем, — улыбается он и исчезает в палатке. Она рассчитана примерно на четыре взрослых человека, и внутри довольно просторно, но Чунхон стукается головой о подвешенный к центральной перекладине фонарик и тут же чувствует себя запертым в коробке. Ёнгук близко — Чунхон чувствует запах сигарет и его дыхание. Он выключает свет.

x

Наверное, в пиве было что-то подмешано. Едва палатка погружается в темноту, такую же, как и снаружи, Чунхон чувствует, как все плывёт. И сам он плывёт. В частности от того, что чужие сильные руки настойчиво стягивают с него футболку. Потом он ничего не помнит — только бесконечный жар и много, много, много прикосновений, которые в какой-то момент начинают душить. Действительно душить; Ёнгук толкается в него и сжимает на шее руки. Чунхон хочет застонать, но вместо этого хрипит и теряет последний драгоценный воздух. Горячая, сухая, как наждак, тьма окутывает его. Чунхон приходит в себя, когда небо, почти скрытое за кронами деревьев, окрашивается в серый. Начинается дождь, и Чунхон с жадностью слизывает первые капли вместе с запекшейся на губах кровью. Его били?.. Все тело нестерпимо болит. У Чунхона нет сил встать, и он осторожно ощупывает себя на предмет переломов. Он обнажён; рука скользит вниз по бедрам и касается чего-то липкого. Сперма и кровь. В ушах гудит, но он различает тяжелые шаги где-то над ухом. Ёнгук нависает над ним, и капли воды с его волос падают Чунхону на грудь. Последнее, что он слышит — короткий свист опускающегося топора где-то над головой.