шкура

(перья, цветы, палки и камни. забирай мою кожу, но мои кости тебе никогда не достанутся.)

Хансоль любит играть. Он давно вышел из возраста, когда это считается естественным, но взросление претит ему, и он намерен сопротивляться этому неизбежному увяданию изо всех сил. В лесу красиво. Он не очень помнит, как забрел сюда, но на ладони у него написано черным несмываемым маркером: «навестить бабушку» и чуть ниже мелким и кривым почерком — «не сходи с тропы!»; и он повинуется собственным инструкциям. Деревья приветливо шумят, обласканные теплым ветром, а ветви кустарников то и дело хватают Хансоля за руки, словно просят остаться и поиграть с ними, углубиться в полный приключений лес. Но он смотрит на раскрытую ладонь и качает головой. Он представляет себя Элли, которая спешит к Гудвину по дороге из желтого кирпича. Хансоль едва не подпрыгивает от нетерпения, с любопытством пятилетнего ребенка озираясь по сторонам, и размышляет, что бы попросил у великого волшебника. Вариантов много, но все-таки он склоняется к способности вечно оставаться ребенком. Никогда не взрослеть. Не стареть. Не умирать. Бог любит детей.

х

Любознательность Хансоля научила его быть внимательным, и он сразу замечает на краю тропы горстку рассыпанных гильз. Он садится прямо на землю, пачкая светлые джинсы. Дорожная пыль оседает на полах его новенькой белой рубашки. Хансоль вертит в руках каждую гильзу, придирчиво рассматривая со всех сторон, и в его голове расцветают десятки историй. Может быть, их оставил здесь охотник, выследивший, наконец, кабана или фазана, на которых долго и безуспешно охотился. Может быть, это какой-нибудь мальчишка баловался с отцовским ружьем. Может быть, эти гильзы остались здесь со времен войны. Может быть, здесь кого-то убили. Хансоль вспоминает записанную на видео человеческую казнь, которую случайно увидел в сети на прошлой неделе, и зябко передергивает плечами. Он не любит жестокость ни в каких ее проявлениях. Он любит приключения. У него нет ни зажигалки, ни линзы, чтобы развести огонь и повзрывать гильзы, наслаждаясь их веселым, почти праздничным треском, поэтому он ссыпает их в карман и, отряхнувшись, идет дальше. Теплая желтизна расползается по лесу — по подсчетам Хансоля, день клонится к вечеру.

х

Красные цветы слева от тропы настолько ароматные и яркие, что Хансоль не может пройти мимо. Он потирает ладонь, на которой записана единственная заповедь, но решает, что если он сделает пару шагов в сторону, ничего страшного не случится. Он опускается на колени и бережно осматривает соцветия, проводит пальцами по мягким тоненьким лепесткам и жалеет, что у него нет с собой ни мобильного телефона, ни фотоаппарата. До бабушки, как ему кажется, уже недалеко, поэтому Хансоль позволяет себе задержаться и бережно срывает самые крупные цветы, из которых плетет венок. Сзади то и дело раздаются шорохи и хруст веток, и это немного пугает. Закончив венок и надев его на голову, Хансоль поднимается на ноги и громко говорит, сжав руки в кулаки: — Никто не сможет обмануть меня. Он хочет вернуться на тропу, но почему-то дорога к бабушке вдруг кажется невероятно пугающей и опасной. И Хансоль углубляется в лес, все так же повторяя в никуда: — Если я буду просто стоять и кто-то подкрадется ко мне сзади, я это почувствую. Почувствую, и все тут. Никто не сможет обмануть меня! Хансоль думает, что красный цвет подходит ему.

х

Парень с лавандовыми волосами появляется из ниоткуда и улыбается Хансолю издалека, подзывая к себе рукой. Он весь в красном: джинсы, майка и кеды, и это так странно и завораживающе, что Хансоль даже не думает о том, чтобы вернуться на тропу, с которой он вообще-то не должен был никуда сходить. Они пробираются между деревьев и оказываются на большой поляне. В центре — полуразрушенные памятники и несколько покосившихся, поросших мхом крестов. — Кто здесь похоронен? — Спрашивает он тихо. Кажется, будто аура этого места поглощает все цвета, звуки и запахи. Парень пожимает плечами. И улыбается снова, а улыбка у него какая-то странная и безликая. — Давай поиграем.

х

Они прячутся друг от друга за памятниками и деревьями до самого захода солнца. Оно сползает вниз, изредка мелькая рыжим пятном между стволами, и Хансоль подставляет лицо исчезающим лучам. Только что он бесконечно долго гонялся за Биджу (тот представился именно так), пытаясь осалить, и теперь, спрятавшись от него за широким дубом, старается выровнять дыхание. Венок съезжает куда-то на затылок. — Нашел, — раздается у него над ухом, и Биджу так близко, что Хансоль обреченно опирается спиной о ствол. Он знает, что не сможет убежать. Хансоль ждет, что его странный знакомый легонько ударит его по плечу, передавая право водить, но тот молчит и смотрит из-под густой челки, которая почему-то кажется уже не фиолетовой, а какой-то грязно-серой. Только его красная майка горит в лучах заходящего солнца. Биджу вдруг целует его, скользя рукой по плечу и шее. Это странно и неожиданно, но Хансоль вроде бы не имеет ничего против. Поцелуй длится как-то нереально долго, а прикосновения прохладных рук вводят его в глубокий транс. — Игры кончились, — вдруг шепчет Биджу ему на ухо, отстраняясь. Хансоль вздрагивает и хочет спросить, о чем он говорит, но в воздухе на мгновение что-то блестит, а потом тонкая острая леска смыкается на его шее. Биджу улыбается и затягивает узел туже. Леска входит в кожу, словно нож в масло. Последнее, о чем думает Хансоль перед тем, как вместе с темной кровью из него уйдет вся жизнь, — его рубашка теперь тоже красная. Птицы прячутся на верхних ветках и о чем-то поют друг другу. Солнце окончательно исчезает за горизонтом.