Пейринги с Габриэлем

Разочарование странная штука. Особенно если тебя разочаровывают собственные чувства. Ты видишь себя не знающим жалости и страха, сильным существом, пошедшим против воли великих мира сего, и вот ты понимаешь, что даже тебе не чужды такие простые ощущения, как боль, горечь утраты, обиду от предательства. Люцифер чувствовал все это, когда Габриэль появился тогда в отеле. Было обидно и больно от того, что брат, забыв обо всем, что когда-либо было между ними, самоотверженно бросился защищать людей, и горько, когда его оболочку пробили клинком его собственные руки. И сейчас, будучи запертым в клетке с Михаилом, который принял заточение с омерзительным смирением, Люцифер снова вспоминал о том, как смотрели на него эти глаза. Такие глубокие, такие юные, несмотря на свой истинный возраст. С каким укором и одновременно с насмешкой, с полной готовностью умереть за тех, кто даже «спасибо» не скажет. Да, люди не умеют благодарить. Они ждут благодарности, отдачи, но благодарить сами они не способны. Люцифер вновь и вновь возрождал в памяти лицо брата, его улыбку, почти чувствовал под пальцами его мягкие волосы, ему даже казалось, что вот-вот и он сможет сгрести Габриэля в объятия, спрятать, как сокровище от всего света в самом дальнем уголке этой поганой планеты. Его клетка обладала поразительным свойством. Если чего-то очень захотеть, то это можно получить. Отец постарался на славу, чтобы любимому, хоть и упрямому до невозможности, сыну было, как скоротать вечность. Он мог представить себе озеро и увидеть его, почувствовать, как легкий ветер гонит воду и мелкие брызги падают на лицо. Мог представить лес и увидеть вокруг себя деревья, почувствовать запах хвои и прелой листвы. Он мог представить Габриэля и увидеть его, такого веселого, с улыбкой на тонких губах, закинувшего руки за голову. Но этот Габриэль не был настоящим, лишь картина в музее, которой нельзя коснуться. Картина молчала. Она двигалась, меняла выражение лица, но молчала. И даже если представить, что Габриэль может так долго молчать, стоило Люциферу протянуть руку, коснуться щеки, волос, плеча, как образ рассыпался, разбиваясь тысячью искр, и осыпался черным пеплом. Это сводило Дьявола с ума. Зачем нужна эта иллюзия, если ее нельзя коснуться? Зачем эта неживая, ненастоящая, холодная, и уж точно неспособная заменить Габриэля кукла? Какое, однако, изощренное наказание, усмехаясь про себя, подумал как-то раз Падший. Он снова возродил в памяти образ брата, и его копия снова появилась в воздухе. Копия улыбалась, почти сочувственно. В какой-то момент Люциферу даже показалось, что этот не-Габриэль все понимает. И в первый раз за долгое время Дьявол заговорил: — Какого черта ты продолжаешь мозолить мне глаза? — спросил он устало, — не припомню, чтобы я тебя звал. ЛжеГабриэль не отвечает, он только снова улыбается и садится напротив, устремляя взгляд своих неживых, но так похожих на глаза настоящего архангела, глаз. От этого взгляда у Падшего что-то щемит в груди. Он взмахивает рукой, касаясь плеча назойливой иллюзии, но та почему-то не исчезает, лишь следит взглядом за движением. — Какой настойчивый, — фыркает Люцифер, — давай же, исчезни! Странная иллюзия только качает головой и выразительно смотрит с такой присущей Габриэлю иронией. И на секунду, всего на секунду, Люцифер поверил, что брат пробился к нему через сотни защитных барьеров. — И не смотри на меня так, — в голосе нет даже злости, только усталость, — я прекрасно знаю, почему ты приходишь. И будешь приходить, пока я не свихнусь окончательно. Габриэль почти сочувственно посмотрел на Падшего, проводя кончиками пальцев в сантиметре от его лица. Какой изощренное наказание, в который раз думает Люцифер. Смотреть, но не иметь возможности коснуться, знать, что тот, на кого ты смотришь, уже никогда не посмотрит на тебя в ответ. Потому что твоя же рука, которую ты с готовностью отрезал бы теперь, если бы это хоть чем-то помогло, направила клинок в его сердце.