Они из сказок: принцессы, рыцари, разбойники.

неуверенно прикусил нижнюю губу, разглядывая дверь в комнату его нового капитана. С одной стороны – ну глупость же! Как в кадетском, не иначе! С другой стороны, если он прав даже на малую часть, то девочка заслуживает чего-то подобного. Да и ему так будет лучше. еще раз смял в руках старый, хорошо знакомый плед. Невесткин подарок, уже пятый год у него в сундуке пылится. изредка, в особо холодные зимы его доставал, но часто не пользовался, так что вещь была, фактически, новая. А что касается Нанабы, то тут вот какая картина складывалась. Майк читал ее личное дело. Сирота, числившаяся на попечении приюта, из тех, что были около прохода в подземелья. Все знали, что это означает. Приют дал ей имя, раз в год чистил ее от блох и клопов, и демонстрировал проверяющим, если успел отловить. Плюс, она могла там спать, если не боялась, что ее поймают и заставят тяжело работать. Так, по крайней мере, функционирует большинство, и вряд ли Нанаба избежала участи остальных сирот. Впрочем, судя по переводу ближе к десяти годам в приют «верхнего» города, когда была переведена работать в поля, она действительно делала успехи и выцарапала себе шанс на лучшую жизнь каким-то образом. А судя по тому, что сумела поступить в кадетский корпус, то и обладала крайне острым умом. В нижних приютах образования не дают, да и вообще редко пытаются отловить беспризорников по подземельям, спасти их от алкоголизма, наркомании, криминала или проституции. А вот в верхних все же учат, и есть стандартные школы. Если Нанаба попала туда в девять лет, а в кадетский ее приняли уже в тринадцать, то получается, что за четыре года она не только обучилась грамоте и арифметике, но и прошла всю стандартную школьную программу. Сознавая это все, видя, что она закончила кадетский в десятке лучших, видя ее стремительное продвижение по службе, три блестяще закрытых расследования и дважды выигранный судебный процесс, Нанаба вызывала неоспоримое уважение. Майк видел перед собой эти бумаги. Майк видел ее саму в деле. Он уважал ее, как солдата и сильную личность. Но там было кое-что другое. Что-то, что стоит препятствием между нею и тем Майковым отношением, которым располагает тот же Гергер. Майк не знал ее души. Это, конечно, было еще рано знать. Такие знания приходят медленно, осторожно, моментами слабости и, наоборот, силы. Причем с обеих сторон. И все же майору казалось, что один из этих моментов сейчас перед ним. Не обращая внимания на это напряжение между ними, когда ему постоянно хочется чуть ли ни одним рывком стащить с нее штаны и вставить так, чтобы она заорала и прокусила ему плечо… Вот не обращая на это внимания, он видел перед собой просто человека, попавшего, как и они все в ужасную ситуацию. Справлявшуюся с этим. И… одинокую. Она так… привыкла быть одной, что сократила свое обаяние только до «внешнего». Она могла улыбаться, шутить, обладала остроумием и притягательной личностью. Это то, что она использовала. Но у нее не было ничего, кроме запаха, что подчеркивало бы ее саму. У нее не было цепочки на шее, с какой-нибудь важной подвеской. Не было кольца или браслета. Не было разноцветных лент в волосах, пока они были длинными. Когда он помогал ей собирать, а потом распаковывать вещи, то понял, что у нее вообще нет ничего, что выражало бы личность. Из одежды: форма, форменное белье, и дежурный комплект гражданского костюма, который можно тасовать, как понадобится. Черный жакет, к нему на смену либо черная юбка, либо черные брюки. И две блузки – белая, если надо на похороны, и голубая, если надо нарядиться на праздник. Судя по фасону, куплено это все было лет пять назад. Наверняка на первую зарплату, но у хорошей модистки. Вот что действительно отражало хоть кусок ее характера. Ее мыло – как он раньше и подмечал – дорогое, нежное, хорошее. Этот костюм – качественный, стильный, не дешевый. Ботинки к нему – на заказ сшиты у отличного мастера. Если она что-то брала, она придирчиво выбирала только лучшее. И все. Даже спит она, наверняка, на армейских простынях и укрывается только тем дерьмовым одеялом, которое им всем выдают. И он понимал, что это не из-за ее какой-то холодности, или равнодушия, или еще чего-то такого. Напротив – это отсутствие уюта и «личного», да эти дорогие вещи, больше всего подчеркивали ее ранимость, незащищенность. Подарок он хотел сделать не для того, чтобы подтолкнуть девочку к какому-то душевному исцелению, или быстренько пролезть ей в душу в качестве хорошего парня. Ему это было не нужно. Просто она заслужила. И уюта, и признания от товарища. Майк так считал. Но на его стук никто не открыл. Тем лучше! Будет повод избежать неловкости! Майор открыл дверь своим ключом (Элза, по приказу Эрвина, вчера торжественно вручила командирские связки ключей Майку и Ханджи), и прошел внутрь. Запах Нанабы тут же окружил его, заставив даже чуть зажмуриться. Все же эта девица немного сводила его с ума. Он не врал ей вчера, когда говорил, что знает, что им будет хорошо. И не врал, когда сказал, что представляет это. Он представлял, да еще как! Иногда хоть в студеный колодец ныряй. Вот и теперь он прошел прямо к кровати, наполовину застелив ее цветастым пледом. Комната сразу стала выглядеть пусть немножко, но по-другому. Смятая, комковатая старая подушка была придвинута, почти приплюснута к стенке. Майк взял ее в руки, взбив, и… понюхал, прежде чем положить обратно. Над любым мужиком, которого застанешь вдруг за таким занятием, можно с чистой совестью смеяться. Над ним тоже, пусть для него это и значило не то же самое. Ее запах был острым здесь, в буквальном смысле слова заставил закружиться голову. Нет-нет, так рисковать нельзя. Даже он не настолько могуч, чтобы так безжалостно гонять кровь от мозгов к промежности и обратно. Такими темпами даже он может в обморок хлопнуться. Майк положил подушку посередине, глухо заворчал, занюхнул самокрутку, и буквально выскочил из комнаты. Покурить надо. Угомониться. Нанаба застыла на пороге, инстинктивно прижав папку с документами к груди сильнее. Смотрела на волшебным образом появившийся плед, пытаясь быстро собрать в кучку мигом разбежавшиеся мысли. Комната ее, из-за этого цветастого покрывала, выглядела как настоящий, старый, обжитой дом. Будто вот-вот войдет семья, усядется за стол, и начнет ужинать. Девушка осторожно потрогала подарок пальцем, ощутив нежную мягкость хорошей шерсти. Это майор Захарус вчера хотел видеть здесь плед… Присела на кровать, на то место, которое не было застелено. И смотрела на этот плед, обхватив колени руками. Знакомилась. Косилась на него, не решаясь еще взять и завернуться всем телом. Непривычное ощущение чьего-то присутствия, присутствия этой самой эфемерной «семьи, которая сядет ужинать», не позволяло ей расслабиться. Прошло целых десять минут, прежде чем она наконец-то решилась. И завернулась, как гусеница в кокон, и прилегла, решив, что она совсем немножко, ненадолго только прикроет глаза. Знала, что не уснет, потому что не спала нормально с той ночи, когда ее охранял командир. И крепко уснула. Чего бояться? «Семья» же рядом. Майк вышел из главного штаба, с силой потянувшись так, что аж хрустнули позвонки. Эрвин прямо зверь бюрократии какой-то. Фыркая и закуривая, майор зашагал к своим казармам. Надо было дать Нанабе с Гергером задания, и пусть учатся уже своими подчиненными с позиции старших офицеров командовать. Насколько он знал Гергера, с того станется попробовать выполнить все самому, не обременяя их с Нанабой единственного лейтенанта. А сбрасывать с себя часть работы надо было уметь. Около их казарм за углом зачем-то пряталась Нанаба. Он еще не видел, но чуял. Когда подошел поближе, она воровато выглянула, поняла, что он смотрит прямо на нее, и тихо позвала: - Командир, можно вас? Майк, скрепя сердце и вцепившись в самокрутку зубами, завернул к ней. С каждой новой встречей она казалась все симпатичнее и симпатичнее. Девушка смотрела немного неуверенно, будто что-то задумала. А пахла так… Майк отступил на шаг, пытаясь помочь себе хоть этим. Она была готова. Полностью, ко всему, без единого прикосновения. Захарус поправил широкую кожаную повязку на бедрах, радуясь, что хоть она поможет скрыть неловкость, которую мигом выдадут форменные брюки. А Нанаба решительно вопросила: - Это вы мне плед подарили? Майор чуть прищурил один глаз в выражении досады, попытавшись хоть немного объясниться: - Это ничего такого. Это… Потому что ты человек хороший. И потому, что пледа не было. Мой солдат. Я, конечно, первым делом командир. Но вообще со своими предпочитаю дружить. Ты не сердись… Нанаба двумя быстрыми шагами оказалась рядом, швырнула его самокрутку на землю, обхватила его шею руками и крепко, настойчиво поцеловала. Майк тихонько взвыл. Хотел оттолкнуть, отодвинуть. Для того руки на талию и положил. Но только придвинул ближе. Девушка почувствовала маленькую победу, и заулыбалась так, что он уставился на нее во все глаза, как мальчик, которого в первый раз целуют. А она настойчиво, сбивчиво шептала ему в губы, чередуя слова поцелуями: - Плевать, синдром там, или еще что… наплевать… сам виноват… зачем такой добрый со мной?.. Вот честно – Майка не в чем винить. Он сделал все, что мог. И сдержанность проявил. И в тот первый раз даже титаническую выдержку – ведь отказал, отодвинул. И вчера вел себя, как настоящий командир. Да и сегодня подарок сделал от чистого сердца, просто так, без задних мыслей. Но он не железный же! Вот если он еще и сейчас откажется, можно будет расписываться в полном мужском бессилии – это будет аналогично тому. Поэтому и подхватил ее на руки, стукнув спиной об стенку, заставив обхватить ногами его талию, сжав ладонями упругие ягодицы. Уже не сдерживался, и целовал теперь сам, да так, что она резко втянула носом воздух, широко распахнув глаза. Он чувствовал стон в ее горле, но заглушил этот звук губами. Держал одной рукой, тогда как второй быстро, жадно, настойчиво исследовал тело. С силой проводил пальцем по мышцам, по ребрам, дернул майку из штанов, пробираясь к теплой белой коже, к груди, желая наконец выяснить, есть она там или нет. Чувствовал, как рефлекторно сжимаются и разжимаются мышцы на ее бедрах, как она подается легонько навстречу, даже в одежде имитируя то, чего так хочет. Целовал шею, настолько одурев от ее разгоряченного запаха, что зарычал, не сдержался. Прикусил, губами почувствовав, как сжалось ее горло, выталкивая из себя полустон-полувыдох. Цапнул за ключицу, с какой-то безмозглой радостью услышав ее вскрик и почувствовав более сильный ответный толчок бедрами. Дернул куртку с плеча, потянул вместе с майкой. Сам вздрогнул, когда она с силой вцепилась в его волосы и откинула свою голову назад. Почему-то именно вид округлого, белого плеча заставил его окончательно потерять представление о месте и времени. Он довольно грубо, без нежностей отпустил ее на землю, дернул ремень на штанах, сосредоточенно глядя на него. Ему не нужны были лишние, лихорадочные движения, которые только затянут дело. Чем быстрее, тем лучше. Нанаба так же сосредоточенно завозилась с ремнем его штанов. - Это что за ебаный свет?! Оба застыли, с ошалелым непониманием глядя друг другу в глаза, и не поворачивая головы на звук. А старушечий голос продолжал мешать ругань с хохотом: - Великая Роза, э-хе-хе, это ж надо! Элза была довольно проворной для ее возраста. По крайне мере двое молодых ветеранов, пусть и со скидкой на пустую голову, но не успели отпрыгнуть в сторону. Майку прилетел шлепок по заднице скрученным полотенцем. Майор возмущенно вскинулся, но, увидев, что старушка снова размахнулась, мужественно прикрыл собственной задницей Нанабу. Девушка сдавлено булькала ему в плечо, пряча там лицо. Но уши были красивого, бардового цвета. Это он видел, положив ладонь ей на затылок в жесте защиты. Применил командирский тон, рассержено взревев, когда по жопе прошлись в третий раз: - А ну отставить! Не у себя дома, а мы не дети! - О-хо-хо! А-ха-ха! Он мне еще тут угрожает! А ну-ка пшел вон отсюда! Ишь, дождался нашивок, чтоб девок подчиненных по углам зажимать! А она и рада, кошка мартовская! Пшел, кому говорю! - Я не… Полотенце полетело в голову. Тут уж Майку хватило ловкости перехватить. Подтолкнул ладонью Нанабу, безмолвно приказывая бежать. Девушка прыткой змейкой скользнула между Элзой и стеной, и была такова. А бабушка, поглядев ей в спину, перевела дух, поглядела сурово на Захаруса, фыркнула еще раз, и произнесла спокойнее: - То вчерашних школьников гоняла, то вот вы вместо них решили тут… Остынь, а потом дважды подумай. И… на улице девку зажимать? Ну, совсем некрасиво. Балбес. Майк много чего мог ответить. Но не ей. Ее они берегли, и старались сделать так, чтобы она чувствовала себя важной и нужной. Да и советы иногда действительно хорошие давала. Вот сейчас, например – остыть. Вопрос: как?! В общем и целом, появлению друга именно в обнимку с ящиком пойла, а не лично и с пустыми руками, Эрвин был даже рад. Несмотря на тонну работы, забот об их поломанном воинстве из десяти человек, пришедшие результаты медкомиссии и подготовку к торжественному награждению, досада от недавней встречи с Нилом Доуком не отступала. Да, они по-прежнему друзья и друзьями навсегда останутся. Но странно смотреть на него теперь, когда он полностью воплотился в олицетворение иного пути, жизни и выбора. Когда он увел Шадиса, Эрвина преследовало почти зудящее желание не допустить этого, не отдавать командора, взбунтоваться и делать все по-своему. Глупое желание. А в ответ на Нилово: - Ты нужен разведке. Держи себя в руках. Хотелось заорать так же, как сделал это Майк: - Ты был нужен нам! Какого хера ты лопочешь? Да, Майк умел говорить четко, предельно понятно. Ты был нужен нам двоим. И мне, и Майку. А выбрал одного себя. Правильное решение, за которое только мерзавец будет винить. И все равно… Но, думая об этом, можно быстрее взять себя в руки и уделить пристальное внимание тому из них, кто все же остался рядом. С кем не было времени поговорить. Не о работе, а именно так, по-братски. Поэтому теперь Эрвину хватает смелости заговорить о той боли, которую в общем-то вскрывать не принято. Да и пьян он, наконец-то, в достаточной степени: - Ты решился сообщить бабушке о родителях? О себе самом? Майк рискованно покачивался на задних ножках стула, обнимая свою бутылку: - В столицу поеду – заверну. Хотя мне трудно представить… я не решил, скажу или нет. Может, лучше будет, если будет считать их пропавшими? Эрвин приподнял кружащуюся голову от стола, с прищуром изучив четыре стоящие перед ним бутылки. На пустой желудок, и он все еще в сознании – неплохо. Майк обнимался со своими шестью. Медведь. Новый командор медленно перевел взгляд на друга, с пьяной философией вопросив: - А как было лучше тебе? Дурацкий и бессмысленный вопрос, но пьяные обычно понимают друг друга, даже если общаются междометиями. Майк ответил: - А я все не пойму. И как это – некуда пойти. Могил нет. Дома нет. Даже у наших, когда даже рожек да ножек не остается! Вот. Мемориальный зал есть. А тут – нет. Не в церковь же идти. Ха! Именем стен сжигать имена над чашей с огнем. Во имя Шины, Розы и Марии. Нету их. Майк глубокомысленно приподнял указательный палец, покивав своей гениальной сентенции. Эрвин тоже покивал. Он понял. И придумал не менее гениальный план по устранению этого зудящего, болезненного беспокойства: - А ты им напиши. Вот прям напиши им. Будто они есть. Хм?.. Вот. Гениально? - Не уверен. - Да гениально, гениально. Ты не сомневайся, ты садись. Вот сюда. Эрвин встал из-за стола, вцепившись в початую пятую бутылку, и перекочевал на узкий диван у окна. Пусть пишет. А тут такой ветерочек хороший, свежий. Можно поспать. Пока Майк тут – командор сможет поспать. Это был Эрвинов секрет. Каждый из них что-то утаил на медкомиссии. Он вот не рассказал, например, что не может спать в одиночестве с момента возвращения. Один раз он притащился в комнату к Майку. Один раз к нему самому пришла Ханджи, уснувшая на этом самом диване, а Эрвин, в полном блаженстве, за столом. Еще пару раз его выручил Ривай, которого пинками удалось засадить за бумажную работу, которой его надо было обучать в любом случае. Он работал, а Эрвин спал. Теперь вот почти так же. Только пишущий за столом силуэт принадлежал двухметровому мужику, а не низкому Риваю. Но тоже тихо. И блаженна нетрезвость командующих! «846 год. Традиция блядская. Ты знаешь, что я ее лет так семь, наверное, не соблюдал? Не было нужды и повода. Те близкие, что у меня были и так все знали. А поди ж ты, выскочила. Ты и выскочила, хрен поймешь теперь, что думать. Ты бесишь меня. Очень» Будто специально мне нервы треплешь. Будто специально дразнишь. Я же говорил тебе, что это неправильно. Зачем ты так? «Понимаешь, что это значит? Меня давно ничто не задевает, не раздражает, не веселит. А ты бесишь. Скачешь тут, будто весь мир у твоих ног и все в этой жизни у всех чудесно и распрекрасно. А сама уссаться готова в каждой вылазке. Не знаю как потом, но сейчас я это чую. Чувствую твой страх, его запах. Так же, как чувствую, как ты течешь, стоит тебе оказаться рядом. Я не знаю, когда именно эта записулька до тебя дойдет. Я даже не знаю, вспомню ли о ней завтра. И не знаю, вспомнит ли Эрвин. Он тоже в гов-ни-ще. Но я еще пишу. Даже, кажется, без ошибок. Но это не странно. Меня пойло не берет – ты знала?» Ты боишься каждый раз так, что тебя хочется защищать. И ты сильная. Я горжусь тобой. «Ты что вообще обо мне знаешь? Нихрена. И я о тебе нихрена не знаю, гребаная принцесса «златовласка». Ничего, кроме того, что ты готова выпрыгнуть из формы каждый раз, когда я рядом. Без причины. Без близкого знакомства. Знаешь, как пахнет возбужденная женщина? Знаешь, как пахнешь ты?» Очень славно. Мне трудно держать себя в руках. На папиросах разорюсь. А впрочем, и хрен с ним. Мне больше некуда и не на кого деньги тратить. Бабушке больше достанется. «А самое забавное, что если ты это и получишь, то, скорее всего, мы уже переспим. Мне вот даже интересно где и когда… вот сейчас у меня появилась гениальная идея – может мне пойти и прямо сейчас пробраться в твою койку? Ты порадуешься, я знаю. Может быть, будешь пинаться и материться, но порадуешься в итоге. Да, определенно, так и сделаю». И я порадуюсь, чего уж тут… И не вздумай меня прогонять! Пожалуйста. «Так! Я придумал. Семь лет мне не нужно было писать, и я извернусь и сейчас – я же сильнейший воин! А значит и умный. Ха! Эту записку я оставлю у одного человека, а когда мы переспим – а это произойдет – я тебе расскажу, куда идти в случае моей смерти. И тебе ее передадут. Вот так. Когда бы это не случилось. Может она к тебе еще лет десять не попадет. Ну, держись, барышня. Я пьян и я иду. Кстати. Ты славно пахнешь, когда хочешь меня. Вообще… ты всегда славно пахнешь. А я пьянющий придурок. Вон – похабный и жалкий, так? Слюни распустил. Верно? Ну, ничего. Вслух-то я ничего не скажу. Держись там, сколько бы лет этой писюльке не было и как бы мы друг к другу не относились, когда ты ее получила. Вот таким идиотом я был – с пьяной башкой и дружком, который аж из штанов выпрыгивает, так рвется к твоей комнате. Сколько бы лет или дней не было – таким я был и ты была. И будешь. Держись, хамло надменное. Пойду выяснять, хамишь ли ты, когда тебя трахают, красавица. Майк» Да вы идиот, майор Захарус! Поздравляю! Нанаба приоткрыла дверь, в которую настойчиво, но негромко стучали. Майк… командир. Судя по запаху – не трезвый. Растрепанный такой, расхристанный весь. Половина ремней расстегнута и просто болтается поверх формы. И смотрит так внимательно, словно загнал добычу в угол. Нанаба нервно сглотнула, отступая на шаг и впуская его в комнату. Захарус решительно ткнул пальцем ей в грудь, чуть ли не наезжающим тоном оповестив: - Я тебе не командир сейчас. Поняла? Девушка слабо кивнула, глядя на него во все глаза. А потом нагло ухмыльнулась, стягивая с себя майку через голову. Нанаба проснулась от тянущего, болезненного ощущения в руке. Тянул обрубок пальца, который она бездумно спрятала под подушкой. Девушка с шипением зашевелилась, осторожно пытаясь выползти из-под руки Майка. Он мирно спал, свернувшись калачиком, отчего пространство на ее узкой кровати сократилось вдвое, и всем своим видом показывал, что это вовсе не он полночи храпел громоподобно, то и дело вырывая ее из сна. Солнечные лучи осветили ее тело, когда она все же поднялась на ноги. Нанаба, пусть девственницей не была, но все же не ставила секс на первое место в списке своих развлечений. Поэтому увидав пару засосов, след от собственных зубов у запястья, и синяки по форме пальцев там, где он вцепился в ее бедра, она смущенно покраснела. Так вот где в полной мере проявляется проклятье ее тонкой, бледной до прозрачности кожи… нет, она знала, что на ней быстро появляются синяки, но вот это вот… Хорошо, что в разведке из баб только Альва и Ханджи. Им удавалось избегать друг друга в душевых, банально потому, что их было только трое. Нанаба смущенно изучила красивую спину Майка, подумав, что ему лучше тоже всех избегать в этот раз. Девушка теребила бинт на руке, все еще изучая его обнаженное тело и вспоминая прошедшую ночь. Очень… очень хороший синдром! Майк неожиданно пробурчал: - Может, еще поспим? Не хочу вставать. Если встанем – придется думать. Разговаривать. Может не надо? Она неуверенно приподняла больную руку, демонстрируя ее сонно приоткрывшемуся глазу, и пытаясь прикрыться второй рукой: - Время перевязки. Майк тут же сел, поморщившись от головной боли, и хватанул стакан со столика. Сделал пару глотков воды, прикрыл причинное место простыней, и бодро скомандовал: - Тащи аптечку. Я отличная медсестра. И не прячься от меня. Ты красивая. Нанаба хитро улыбнулась: - Ты тоже. - Что тоже? Красивая? - А-ха! Вроде того! - Хамка. Садись. Нанаба протянула ему руку, с любопытством наблюдая, как бесстрастно он разглядывает и обрабатывает рану. Сидеть вот так вот вдвоем, голышом, прикрыв колени цветастым пледом было… уютно. Так уютно, что хотелось вцепиться в него и никогда не отпускать. Это было непривычное ощущение – Нанаба никогда не нуждалась в присутствии кого-то другого живого в ее жизни. Она заинтересовано поглядела в красивое и спокойное лицо растрепанного мужчины, пытаясь подыскать слова, чтобы выразить свою просьбу. Но Майк тихо заговорил первым, все еще возясь с ее рукой: - Ты меня, считай, соблазнила. Довольна? - Да. - Будешь возражать, если теперь я тебя соблазню? - Н-нет. - Чудно, - Майк взглянул на нее, медленно растянув губы в мягкой, радостной улыбке. От этого красивого, привлекательного жеста что-то внутри у девушки словно подпрыгнуло и сжалось. Она нервно вздохнула, отведя глаза, и заслужив глухой смешок с его стороны. Это было теплое утро. С теплым солнцем в окно, теплым мужчиной рядом и теплым, радостным ощущением в груди. А потом они выяснили, что у Нанабы так и не получается заснуть в одиночестве. Майк ей помогал, защищал и утешал. А когда кошмары прошли и необходимость в присутствии любовника отпала, они выяснили, что он давно уже не просто любовник для нее. Он был тем, кто принес в ее жизнь уют и покой, которых она никогда не знала. А она была тем, о ком можно позаботиться, о ком надо волноваться и переживать. Таков был характер этого здорового добряка – ему нужен был кто-то личный, о ком он заботиться просто обязан. Они никогда не искали утешений друг у друга, и никогда не говорили о своей любви вслух. Зачем? Они и так были друг другу утешением, и каждый раз стояли рядом, зная, что каким-то образом они безмолвно превратились в одно целое. Но эти истории уже о другом.