"Пять разговоров с Доном Карнажем"

Драка была неизбежна, и маленький Дон был первым, кто стремился на неё посмотреть. Его отец, неприятный мужчина с торчащими ушами, напряженно стоял на одном месте, даже не пытаясь достать нож, как его молодой противник. Тот, другой, чем-то даже нравился Карнажу: то ли дело в белой шляпе с пижонской красной лентой, то ли в невыносимо ярком для таких мест костюме, то ли в моднявых тоненьких усиках, пунктирной линией лежащими над губой. Наверное, всё-таки в шляпе. А ещё в том, как он держался: походка танцующая, слегка пружинящая, улыбка непременно вызывающая – и неважно, на бой или в постель. Да, Дон, пожалуй, хотел бы вырасти таким. Было в этом парне что-то… этакое. Завораживающее. - Смотри, бой, - подмигнул соперник отца маленькому Дону. – Сейчас-то ты и узнаешь, кто на самом деле твой папа! Смотри внимательно, бой! Он и смотрел: на неподвижного и немигающего отца, всё ещё не доставшего свой нож (Дон знал, он всегда его прячет в тайном кармане восточных брюк), на улыбающегося вертлявого мужчину, который часто приходил к матери Дона и держал её за грудь. Мальчик сам это видел: его матушка, красивая, но какая-то анемичная женщина, не считала нужным скрываться от глаз ребёнка. Тот мужчина шептал ей всякие нежности и трогал голую грудь, а она покорно стояла и ничего ему не говорила. Мать его вообще была неразговорчивая: даже когда отец сосредоточенно бил её, она молчала. Даже когда плакала потом на коленях у Дона, а тот гладил её по светлым пушистым волосам и думал, каково это – держать в руках женскую грудь. Он попробовал как-то раз, ему не слишком понравилось: но то была старая Милья, которая радостно сунула любопытному мальчику свои гигантские буфера, больше похожими на две гигантские плоские подушки. У матери, должно быть, оно по-другому: её грудь куда меньше и слегка округлая, он сам это видел. Соперник неожиданно напал на папу, и тот с легкостью увернулся, хотя до того просто стоял на месте. Вокруг зашумели люди; Дона подняли на руки и посадили на стол, чтобы мальчику было лучше видно происходящее. Он радостно кричал вместе с другими. Не что-то конкретное, а просто – давал выход охватившим его странным эмоциям. Они возникали всякий раз, когда кто-нибудь дрался, или гибкий лихой тореадор закалывал насмерть быка… Дон, пожалуй, хотел испытать бы что-то подобное. Его не отталкивали убийства: он вырос среди них и знал, что проткнуть человека намного проще, чем попытаться с ним что-то решить. Так, по крайней мере, делал папа, и его за это уважали, даже мама, которая давала щупать свою грудь другим. Вот она, кстати, стоит, безразлично курит у стойки. За это отец её бил – не за мужчин, о нет. Ему не нравилось, что мама пахнет «как пороховая бочка». Дону же нравился её запах, и порой он получал от отца за её защиту. Первый раз это было жестко, и Дон не мог встать целых две недели; но потом кости срослись, а он сам понял, что до смерти отец его не забьёт – уж слишком любит. И маму тоже бы не забил: сам Дон слышал, как он о ней говорил, с уважением и даже почти с любовью. Другие не хвалили своих женщин и называли их «бабами», а отец – хвалил и всякий раз привозил ей подарки со своих пиратских вылазок. Один раз он подарил ей чернокожую рабыню; мама её отпустила, и потом Дон слышал, как они обе стонали за закрытой дверью. Когда он рассказал об этом отцу, тот почему-то рассмеялся, хлопнул Дона по спине и попросил не забивать голову всякой чушью. А теперь он дрался; дрался, как будто бы танцевал. И Дон прекрасно понимал, что, если он умрёт, то они вместе с мамой перейдут к человеку с усами и модной шляпой, и не слишком горевал по этому поводу. Ему нравилась его шляпа, и к тому же Дон был уверён, что тот его не побьёт: Дон куда гибче и сильнее. Но вот отец как будто бы очнулся: он неожиданно, с невероятной яростью в движениях взмахнул рукой. Раз – его нож вошёл по рукоять снизу вверх, прямо в живот усатого франта. Два – сверху вниз, прямо в грудную клеть. Усатый франт сполз на пол, и Дон видел, как расползаются пятна крови по его одежде, подобно цветам, а отец уже начал бить его ногами. Толпа пришла в неистовство, а вот сам Дон замолчал, и лишь вдумчиво наблюдал за тем, как отец добивает бездыханного врага. Когда он развернулся, его встретили радостными криками. Он стоял по локоть в крови, с мутным гигантским ножом в правой руке, одежда испачкана безнадежно. Дон никогда не занимался стиркой, и не был уверен, что такое количество крови вообще возможно отстирать, хоть водой, хоть мылом… Но тут мама встала, и все замолчали, уставившись на неё. Она была очень красива, и Дон прекрасно понимал усатого соперника папы: до сих пор тонкая (хотя у неё есть Дон и ещё несколько младших детишек), с пышной светлой копной тяжелых волос – что-то в ней было такое, способное заворожить даже самого жестокого пирата южных морей, даже чернокожую рабыню, даже усатого франта… Даже самого Дона. Она подошла к отцу, нежно провела платком по его взмокшему от пота и крови лицу, и бережно взяла под руку. Люди вокруг опять зашумели, а Дон сидел на столе и почему-то чувствовал себя обманутым. Он не знал, чем объяснить это чувство и откуда оно возникло, но почему-то вид спокойной равнодушной матери, окровавленного отца и убитого чужака вызывал у него не гордость, а беспробудную тоску и злость. «К чёрту, - подумал маленький Дон, наблюдая за тем, как мама удаляется вместе с отцом из паба, а им вслед кричат восторженные люди. – Никогда не женюсь, бабы – это чёртовы дуры». И осторожно, пока никто не видит, подобрал шляпу убитого чужака: уж больно она ему нравилась.