Cold outside

Lana Del Rey - For K part 1

Зима с сорок первого на сорок второй была не очень холодной. И не очень снежной. Она предпочитала деликатно обходить Эмпайр-Бэй стороной до самого нового года. Но после, в первый же январский день, будто по команде, пошел снег. Пошел, повалил, заступил на крыши машин и воротники пальто, оккупировал улицы и карнизы, и к вечеру от него уже не было никакого спасу. Генри Томасино любил снег и зиму, но в этот день порядком устал от падающего на лицо, колющего холода, ведь необходимость разобраться с некоторыми делами на бойне Клементе снегопадом не отменялась. Кожа у Генри обветрилась и теперь при каждом движении казалась маской из тонкого слоя застывшей карамели. Промерзшие насквозь руки ничего не чувствовали. А в сердце гулял самый январский из всех ветров. К вечеру снег перестал. В ночной тишине и темноте Аптауна, щедро разбавленной теплым чаем фонарей, Генри увидел его в первый раз. Он стоял возле витрины галантерейного магазина и, кусая губы и хмурясь, напряженно размышлял, подрагивая от холода. Собиравшийся сесть в свою машину Генри притормозил, рассматривая его. Потому что все на нем было написано крупными буквами. Такой ровной и родной латиницей сицилийского языка, что так и тянула прочитать. О том, что он - обычный, каких сотни на улицах. Сбежавший на час из бедных кварталов Маленькой Италии, сицилиец, бросивший школу. Будущий бандит из неблагополучной семьи. Катится по наклонной, надеется однажды, судя по всему, разбить и ограбить эту или любую другую витрину, не по погоде одетый мальчишка годов шестнадцати. Еще год — и совсем уже взрослый солдат и мужчина. Но пока шестнадцатилетний на вид, очень худой и тонкий. Будто бы натертый изнутри каменным углем. Будто бы выжженный изнутри горьким дымом костров инквизиции, пороховыми разрывами и вспышками выстрелов из старых лупал. На фоне снега черный, будто обведенный графитом. Короткие темные волосы, вьющиеся совсем немножко. Упрямые брови благородного преступника или мятежного героя и красивые, правильные, как им и положено, грубые и крупные, но пока еще беззащитно-наивные своими шестнадцатью черты лица. Такого лица, в котором сама Сицилия, как она есть. Сама душа апельсиновых рощ, пыльных бурь и горячей каменистой земли, веками заливаемой холодной кровью. И у него явно храброе, хитрое сердце, бьющее спокойно и ровно за шестнадцатилетними ребрами. Сердце, готовое в любой момент сорваться и застучать копытами наметом в торопливом побеге с места пока еще не совершенного преступления. - Эй, парень, - Генри сделал пару шагов к витрине и достал из кармана сигареты. Снег под ногами мягко таял, впиваясь нежными холодными лапами в обувь. Очередной порыв промозглого ветра отыскал лазейку в швах добротного кашемирового пальто и впился точеными зубками в спину. Генри поежился и, прикрыв руками огонек зажигалки, закурил. В этот момент сицилийский мальчишка обернулся с напускной неторопливостью. От того, что услышал, как его зовут, или от того, что ветер и до него добрался. Генри почувствовал, как дым внезапно засахарился и оцарапал и так саднящее от этой простудной погоды горло. Глаза у парня были синими. В ночной тени и фонарных отсветах они были тем, что называют берлинской лазурью. С богатой россыпью облупившегося и обрушившегося в пролетах, как лестницы крепости Урсино, млечного пути, развеянного майским ветром шестнадцать лет назад. - Чего? - безразлично спросил парень с другой стороны ночи и холода. - Не хочешь заработать? - Генри выдохнул витым облаком дым и взял себя в руки. Ведь здесь не было ничего, что заставило бы его нервничать. Его, того кого называют образцом порядочного гангстера. Ничего, кроме родной Сицилии, забравшейся слишком далеко от Маленькой Италии. Теплой и, по воспоминаниям, именно такой вот Сицилии: мелко порванной и плотно набитой в глаза, голову и сердце одного человека. Кто сказал, что нельзя вернуться на родину? Генри мог бы пройти мимо в любой другой день. Генри Томасино, уважаемый человек чести, уже успевший уйти с улиц в теплые накуренные итальянские рестораны. Тихий информатор, работающий на федералов, провокатор на стороне закона и наследный прирожденный убийца на стороне мафии. Он мог бы пройти мимо в любой другой день, да и в этот тоже. Но как-то слишком неотпускающе все сложилось. Эта мокрая, заледеневшая в рыжий грильяж ночь, первый снег, первый холод, обернувшиеся простынями дрожащего тумана фонари и одинокий ветер. Одинокое сердце. Одинокий путь домой. Одинокий кусок сумасбродной, разбойничьей и до боли красивой и шестнадцатилетней замерзшей родины, собирающейся раскокать витрину. И убежать, сверкая пятками. А уже через два дня, успокоив дрожь в запястьях, сделать это снова, на пару с дураком-приятелем, и тогда уже прихватить что-нибудь ценное. А через пять дней ограбить старушку в переулке. А через неделю, упившись своей безнаказанностью, перерезать кому-нибудь глотку. Случайно... И снова ограбить магазин. Убежать. И попасться. Если не через неделю, так через месяц. Не через месяц, так через год, даже при самой большой удаче, рано или поздно все, такие как этот, итальянские мальчишки в Америке попадутся. Сама их природа толкает их прочь от честного и трудного пути на путь легкий, на темные улицы, на мостовые из гильз, на убийства и преступления. А потом тюрьма. Или, в свете времени, война. Лишь единицы, как Генри, будут достаточно умны и изворотливы, чтобы пробегать десяток лет. Но закончится все одинаково. Раскаленный яркой кровью асфальт, пуля в груди, пустота в голове, отчаянное желание жить в глазах, вспышка жуткой боли и все. Генри знал, что и сам с этим столкнется... - Конечно, сэр, - ответив на сносном английском, парень мигом переменился. Отвернулся от витрины и с готовностью, путаясь между показушным доверием и наигранной настороженностью, шагнул к Генри. Даже улыбнулся уголком губ, показывая свое расположение. - Пошли, - Генри мотнул головой, придержал от порыва ветра шляпу, пожертвовав сигаретой, и зашагал по улице в сторону бара «У Фредди», пытаясь придумать задание для мальчишки. Тот, почтительно отставая на пол шага, семенил рядом, глубже засовывая руки в карманы потрепанной школьной куртки. - Как тебя зовут? - Вито. Вито Скалетта. А что надо будет делать? - Просто доставишь один сверток. Получишь двадцатку, - Генри обернулся к нему и с доброй, почему-то получившейся немного виноватой улыбкой вгляделся в заостренные зимним ветром черты лица. О чем Генри думал? О том, что всегда имел слабость ввязываться в неподобающие дела, и о том, что однажды это его погубит. О том, что работая на, казалось бы, продажных и подлых федералов, Генри сам не заметил, как начал неуловимо радеть за справедливость и порядок. Конечно, он, сын потомственного мафиози, воспитанный в лучших традициях сицилийской мафии, запрещал себе сомневаться. И понимал, что это глупо и лицемерно — хладнокровно убивать одних, и потом, успокаивая и так спящую вечным сном совесть, помогать другим. Генри никогда так и не делал. Вплоть до этого вечера. Этой ночью, встревоженное первым снегом и вступлением этой, ставшей домом, страны в мировую войну, неловко проснулось желание служить и защищать. Служить и защищать этот город, который, как и все остальные города, притих и перепугался, пораженно замер и осел на задние лапы, холеный пес, ужаленный в нежное купированное ухо новостями о Перл-Харборе. Этот город, наверное, всегда будет немного чужим. Но Генри любил его, и с каждым годом все сильнее. С каждым годом, с каждой пролитой кровью и перестрелкой, с каждой разрушенной жизнью и сменой погоды. Может, Генри хотел стать героем этого города. Хоть немножко героем, а не со всех сторон предателем, который не имеет ни права, ни возможности полностью прибиться к чьей-либо стороне.

***

Вито был на нуле. Последние деньги он бесславно прогулял вместе с Джо, сам не заметил как. Дома убивалась мама, потому что не из чего было готовить ужин. Приползший из кабака отец снова спал мертвецким сном. Франи ходила по зиме в одной шерстяной кофте, поскольку куртки у нее просто не было. Вито злился на весь свет и на себя самого. Бесцельно просиживая дни в школе, только потому, что там тепло, он все время думал о том, где бы раздобыть денег. Джо вечно что-то выдумывал, но его затеи оборачивались крахом. Впрочем, Барбаро, годом ранее оставшийся сиротой, ютился у богатых родственников и, по крайней мере, питался с их стола. Но от любви к приключениям и свободе, от склонности к бродяжничеству, а также из солидарности к Вито, он тоже не имел денег и все время отирался на улице. Вито упрямо терзался от желания помочь семье, но ничего не мог. Но ему было шестнадцать. И поэтому ситуация вовсе не казалось ему такой уж трагичной. Ему было шестнадцать, и это давало ему право смотреть на все с горделивой ухмылкой и носить в душе уверенность, что все как-нибудь устроится. Все действительно грозило вот-вот устроиться. Вито и Джо уже с месяц, сначала в шутку и несерьезно, но постепенно все более залихватски обсуждали возможность срубить денег за раз и по-крупному. Возможность им представлялась только одна, та самая, что естественным образом приходит на ум шестнадцатилетним сицилийским эмигрантам в Америке. Возможность, которая кажется самой лучшей. Опасной, да, но от этого только более интересной. «Плохая идея, но, черт побери, жизнь вообще плохая штука. Если она несправедлива ко мне, то почему я не могу быть несправедливым к ней?» - эти мысли закономерно крутились в голове у Вито. И все, чему учили в школе, моральные нормы, редкие походы в церковь и какое-никакое мамино воспитание, все это с каждым голодным вечером отходило все дальше во тьму незначительности. И Вито решил, что с точки зрения совести вполне может себе позволить пойти на ограбление. Это ведь не так уж плохо, верно? Он никому не сделает больно, просто заберет немного у того, у кого деньги и так из карманов сыплются. Ничего страшного, да? Конечно, было страшно. Но в шестнадцать Вито боялся не столько полиции, сколько того, что узнают родители. Джо наметил для ограбления ювелирный магазин в Мидтауне, но в последний момент начинающие воры струхнули, заслышав прерывающие ночную тишину сирены за пару кварталов. Но начало было положено. Еще через несколько дней Вито вновь стоял у витрины теперь уже другого магазинчика, мелкого и неприметного. Джо обещал подойти к двум часам ночи, а Вито, переволновавшись, пришел слишком рано и теперь стоял перед местом предполагаемого преступления, по наивности даже не догадываясь, насколько подозрительно выглядит. В этот день пошел снег, и Вито ужасно замерз в своей легкой куртке. Он все стоял, мерно дрожа и грея в груди воздух, разглядывал ремни, кошельки и галстуки, напряженно соображая, где их можно будет толкнуть. Он даже не сразу услышал, как его позвали. Все внутри мигом скакнуло, но под давлением здравого смысла улеглось обратно. Это был идеально одетый, пусть и немного потрепанный снегом, ветром и долгим днем мужчина, от которого неуловимо и как-то обманчиво веяло уверенностью, силой и достатком. Вито снисходительно презирал таких всеми своим крестьянскими корнями и повадками, приобретенными в гетто. Впрочем, уже пару секунд спустя, Вито понял, что ошибся. И у него смерзшееся дыхание малость перехватило от осознания, кто этот человек. Не просто какой-то там хрен с Ист-Сайда, а гангстер. Настоящий мафиози. Вито безошибочно определил это каким-то врожденным чутьем. И это же чутье уверенно подсказывало, что где-то под дорогим пальто хранится исправный кольт или смит-вессон. И пальцы, небрежно держащие сигарету, привыкли нажимать на курок. И все в этом человеке, и дорогая машина позади него, и сводящий с ума и заставляющий пустой желудок крутиться в венском вальсе запах холодного копченого мяса, и итальянская, но с налетом британского аристократичного чистоплюйства внешность, и внимательные, лисьи, зеленовато-серо-пыльные глаза предательского и вместе с тем благородного цвета прирожденных убийц говорили об одном. Что человек этот влиятелен. Что он и такие, как он, из-под полы правят этим городом, грабят, но грабят по-крупному, убивают, но только своих врагов, проворачивают настоящие скароле. И все это — каждый день, не поднимая головы от повседневности. Вито вовсе не восхищался мафией. Он был далек от нее. Как в человеке из социальных низов, в нем сидел первобытный страх, рефлекторная зависть и легкая ненависть к сильным. В особенности к тем, кто веками жил за счет слабых, отнимал свою, по неписанному закону причитающуюся долю непосильным трудом нажитого и убивал по прихоти. Но Америка — не Сицилия, да и времена давным-давно изменились. В Эмпайр-Бэе Вито не мог не пойти, словно щенок на веревочке, за представителем тех, у кого власти в этом городе больше, чем у полиции. Честь разговаривать с таким человеком еще нужно было заслужить. Джо обзавидуется. Да и двадцатка за какую-то доставку — это великолепно. Да, скорей всего, доставка эта носит оттенок незаконности, но так только интереснее в шестнадцать лет. Вито осторожно шел за ним, готовый в любой момент дать деру, и чувствовал себя Мальтийским соколом.

***

- Ну что, все прошло успешно? - Генри сидел на своем излюбленном месте. На кожаном диване за одним из столов на втором этаже бара «У Фредди», в окружении разметанного сладкого дыма и шума далекой музыки и перебранок с первого этажа. Тут была привилегированная территория для солдат семьи Клементе. Абы кто сюда зайти не мог, Вито явно понимал это, и поэтому воровато оглядывался, усаживаясь и разминая замерзшие пальцы. Пока Вито просто так мотался в Ойстер-Бэй, Генри успел отогреться, выпить, почитать газету, послушать сводки новостей и печальные песни по радио и окончательно загрустить. - Да. Я отнес ту коробку, куда вы сказали, сэр, - Вито выглядел уставшим, но повеселевшим. Двадцать долларов и это заведение заставляли его глаза блестеть таким звездным огнем, что Генри отдал бы и тысячу, чтобы это сияние не стихало. - Можешь называть меня Генри, - небрежно бросил Томасино и подозвал официанта и заказал ужин. - Правда?.. - Вито в первый раз улыбнулся, отчего показался еще младше. - Здорово... Хорошо, Генри, - он вздохнул, несколько секунд побродил скучающим взглядом по стенам и сказал то, что вертелось на языке. - Ты обещал двадцатку, - «Своего не упустит» - внутренне усмехнувшись, отметил про себя Генри, доставая бумажник. - Спасибо... - Вито, неверяще и восхищенно проследил за его движением. С небольшим опозданием протянул над столом руку и взял заработанное, полоснув по теплым пальцам Генри своими, ледяными и непослушными. Похоже, Скалетта до последнего ожидал подвоха, поэтому еще долго разглядывал деньги в своих руках. Захотел было проверить их на свет, но вовремя спохватился, что это будет невежливо. После этого Вито еще с минуту поерзал на диване и задал закономерный вопрос. - Слушай, может я... Еще чего могу сделать? Мне сейчас деньги нужны очень. Генри, сложив руки на груди, смотрел на него и прекрасно понимал, что должен сейчас сделать. Сказать, что это все. Что Вито нужно идти домой и больше никогда не приближаться к витринам. Но только сейчас Генри понял, что вся эта затея с самого начала была бессмысленной. Одна эта ночь ничего не изменит. Завтра Вито снова пойдет становиться преступником. А сказать ему, что для него будет еще работа? Так именно это и значит — втянуть его в преступную среду. Так только быстрее получится. И вообще, что за дело Генри до этого парня? До такого красивого и шестнадцатилетнего. С такими синими глазами и огромным обещанием в них стать по-настоящему сильным. По-настоящему умеющим сворачивать горы и ничего не бояться. Совсем скоро... Официант принес тарелку и приборы. Генри кивком головы сообщил Вито, что это для него. Тот так и остался сидеть с удивленным и непонимающим видом. - Ладно, - наконец произнес Генри, вставая и начиная одеваться, - Приходи завтра в это же время. Сюда. Посиди там, на первом этаже, я подойду, как освобожусь. Только веди себя прилично, не трепись ни с кем, ясно? Посиди молча, выпей кофе, скажи, что я заплачу. - Да... - Вито смотрел на него благодарно и как-то в момент поникнув. «Должно быть, я перегнул палку. Слишком много радости ему привалило», - подумал Генри, поправляя ворот пальто. - И ни во что не ввязывайся, понятно? - Понятно, - Вито с серьезным видом кивнул и опустил взгляд к тарелке, показывая, что больше его не задерживает. - И оденься потеплее, - сказал Генри совсем тихо и ушел, не услышав ответа.