Cold outside

Johnny Cash – I hung my head

Генри не пытался его искать. В этом не было никакого смысла. Через пару дней он прошелся мимо той самой витрины, которая теперь стояла разбитой и была стыдливо прикрыта сеткой. Помедлив несколько секунд и глубоко вздохнув, Генри вошел в магазин. Там он купил какую-то мелочь, оставив хозяину сдачу, превышающую сумму покупки в несколько раз. Этого должно было хватить на ремонт. Через неделю Генри был даже рад, что Вито не мельтешит поблизости. Начались проблемы, семьи Клементе и Фальконе не поделили Эвергрин-стрит, и произошло несколько столкновений. Генри получил легкое ранение, в городе проводилось полицейское расследование и необходимо было залечь на дно. Томасино перебрался в другую, менее засвеченную квартиру. Мысли были прочно заняты гангстерскими разборками. Генри быстро перестал чувствовать себя покинутым. Он просто еще сильнее убедился и уверился во всем, что знал и так. Через несколько месяцев Генри почти забыл про Вито. Он больше не терзался этим непонятным и вредным желанием помочь. Он теперь стал холоднее, серьезнее и неприступнее, чем был. И только спустя слишком быстро промелькнувший военный сорок второй Генри снова услышал о нем. Не то что бы Скалетта стал какой-то звездой города, просто в баре «У Фредди», посмеиваясь, шестерки обсуждали ограбление ювелирного, находящегося под крышей Фальконе. Семье Клементе это было только на руку. Болтали о том, что одного из горе-грабителей, совсем молодого, сцапали. А другой умудрился сбежать с награбленным. Этот ловкач неплох, и возможно, чтобы подгадить Фальконе, ему стоит помочь, может, даже найдется для такого молодца какая работа... Генри слушал вполуха, пока не уловил знакомую фамилию. Томасино пару ночей убеждал себя, что ему нет до этого никакого дела. И все-таки он не утерпел. Осторожно подключил свои хлипкие связи в полиции и разузнал, что это действительно Вито. Действительно попался и наотрез отказался выдавать своего сообщника, чем только усугубил ситуацию. Генри попытался помочь, но был не в силах. И без его участия Вито отправили на войну, давая шанс оправдаться перед страной. Все, что Генри теперь мог - это издали присматривать за Джо Барбаро, который и впрямь делал большие успехи.

***

Этой ночью стреляли мало. Фашисты, засевшие в маленькой деревушке Сан-Мартино, похоже, понимали, что загнаны в угол. Отколотые от своих основных сил, окруженные американцами и англичанами, на исходе лета сорок третьего они просто тянули время. Вито, вместе со своим новым батальоном, в чьи ряды не очень гармонично влился после операции «Хаски», немного обескураженно стоял на пороге своей родины. Своей родной деревни. Скалетта раздобыл полевой бинокль и все пытался высмотреть свою среди одинаковых красноватых, низеньких крыш, прячущихся между свечами стремительных и долгих кипарисов. Ему казалось, что как только он ее увидит, то сразу узнает. Вито совершенно не помнил, как выглядит дом, в котором он родился восемнадцатью годами ранее. Память будто стерли, хоть и не таким уж и маленьким он был, когда невольно прощался навсегда с этими живописными местами. От нечего делать, в растянувшемся на несколько дней окопном ожидании Вито развлекал себя тем, что старался найти и почувствовать связь. Между своей кровью и этой пыльной землей. Своими руками и бугристыми корнями апельсиновых деревьев. Но стены родной деревни молчали, словно партизаны, и ни о чем ему не говорили. Не предоставляли воспоминаний, и это было даже немного обидно. Будто бы Вито приехал издалека в гости, но его даже на порог не пустили. Запуганные фашистами местные жители встречали американцев как спасителей и героев. Когда Сан-Мартино был освобожден, Вито долго бродил по кривеньким улицам, в бездумной надежде напороться на знакомое лицо. На такое лицо, какое он мог бы увидеть в зеркале или в семейном альбоме. И пару раз ему даже показалось, что он и впрямь может найти сходство между своей матерью и одной из крикливых женщин, стирающих белье на краю деревни. И в одной из оборванных девчонок, что с веселым визгом бегали вокруг добродушных американских машин, Вито узнал Франи. Но не более того. А в ночь перед освобождением Сан-Мартино стреляли мало. Устроившись возле большого белого камня, под которым, должно быть, нашли свой вечный покой немало его предков, Вито клевал носом. Даже в ночной прохладе камень за спиной оставался теплым. В тишине раздавалось далекое позвякивание колокольчика с шеи одной из тощих деревенских коз. Вито встрепенулся от единичного далекого выстрела, но вскоре спокойно зевнул. Полез в карман за сигаретами (на войне он научился курить), поднял глаза к небу и в очередной раз удивленно присвистнул. Никогда над Эмпайр-Бэйем не разворачивалось таких звездных бездн. Никогда тишина не была так сладка, густа и осязаема. Протяни руку — и погладь ее по темным волосам, пропитанным ветром с моря. И почему даже здесь, на своей исторической родине, Вито только и может, что сравнивать ее с покинутой Америкой? Вито вряд ли мог найти ответ. Но с каждым днем он все отчетливее чувствовал это в себе — тоску по дому. Не только по матери и сестре, но и по самому городу. И по собственным воспоминаниям. И по чему-то ускользающему с каждым вечером все дальше. По асфальтово-серым глазам цвета перезрелых зеленых оливок с восковым налетом, оставшимся где-то на той стороне ночи холода. Вито уже и не помнил, как Генри выглядел. И не помнил, в какой-части Аптауна стоял его дом. И не помнил, о чем пела Билли Холидей той ночью. Но свет родных и в то же время посторонних звезд заставлял печально клонить голову набок и заискивающе спрашивать «мы знакомы?». Ведь в этом свете отчетливо угадывался след другого света. Бело-лунного и по-январски холодного. И только теперь, после проливных дождей из огня вражеских орудий, после обожженных рук, выбитых прикладом суставов и стертых до крови ног, после забитых гарью глаз и знакомства с настоящей болью, этот свет стал понятнее и ближе. Будто Вито стал лучше разбираться в языке, на котором годами ранее смотрел кинофильмы. Будто бы вырос. Война сделала из него мужчину. Того, кто, не задумываясь над этим, стараясь уберечь свою шкуру и скептически на все глядя, все равно героически сражается за обе свои родины. За себя, за свою свободу, за возможность вернуться домой. А дом был там, за океаном. Новоприобретенный, прохладный и стальной, единственный, в который хотелось вернуться. Который хотелось защищать. Из благодарности за десять лет жизни внутри него. За все свободно, самостоятельно и храбро американское в своем сердце. И за те двадцать долларов. И за ту снежную ночь, когда холод снаружи в первый и в последний раз ненадолго отступил. Ночное небо над Сицилией напоминало совершенством о столь же манящих и подрагивающих вдали вечных огнях родного города. Все, что было теперь домом, что было мечтой и целью, все было заключено в один ускользающий образ. На войне нужно кого-то вспоминать. И Вито вспоминал Генри, ласково проходясь памятью по его «там слишком холодно». С немного снисходительной нежностью Вито понимал теперь, от чего именно пытался уберечь его Генри. Но это казалось страшно наивным. Слишком наивным, чтобы быть правдой. Вито так ничему не научился. Но только здесь, сжимая в руках винтовку, когда в очередное ранее утро приходило время убивать, он смотрел на равнину с холма и видел что-то особое. В клочьях синеватого тумана прятался неосязаемый враг. И там же был Генри. Всегда за горной грядой, за чужой деревней, за линией невнятного фронта. Бесконечный свет вел вперед, будто бы мог куда-то привести. Будто бы мог удержать и спасти от чего-то непоправимого. Но Вито знал уже, что удерживать и спасать давно некого. Но все равно шел за этим светом.

***

Зима только начавшегося сорок пятого была холодной и снежной. Война клонилась к концу, и от этого на улицах становилось все прекраснее. Эмпайр-Бэй все еще почтительно расступался под пролетающими над его крышами военными самолетами. От любезных разговоров на заполоненных народом улицах было шумно и весь январь по-рождественски уютно. Герои войны возвращались домой. Каждый третий шел в солдатской шинели и с большим чемоданом наперевес. Милые домашние песни лились из каждой двери открытых по ночам магазинов. В городе был наведен порядок. Если где-то и таилось уныние и злоба, так только в самых глухих закоулках Маленькой Италии, Чайнатауна и Сэнд-Айленда. Генри безразлично просиживал эту, как и предыдущие, зимы в баре «У Фредди». Курил все больше, говорил все глуше. Обрастал внушительностью, как молодой корой. И теперь уже никуда было не деть горделивое снисхождение и самодовольные презрительные замашки, с кем бы он ни говорил. Он теперь брался только за самые серьезные дела. В остальное же время раздавал задания и приглядывал за шестерками, просиживал вечера в ресторане или в «Саду Эдена». По воскресеньям же ходил в церковь, чем вызывал одобрительные смешки товарищей. Откуда им было знать, что именно в церкви было самое надежное и тихое место для встречи с агентом федералов. Генри вот уже пару лет как окутался таинственностью идеального гангстера. О нем теперь с уверенностью могли сказать, что он не знает ни сомнений, ни жалости, ни поводов для ошибок. Особой преданностью семье Генри так и не отличился, но еще и поэтому был одним из самых нужных и востребованных солдат, с холодной головой, чистыми руками и незаменимой рассудительностью. Джо Барбаро работал на Генри. Не постоянно, а только иногда, когда выпадало неопасное, но ответственное задание. Томасино уже и думать забыл, что когда-то у исполнительного и вечно жизнерадостного Джо был попавшийся на ограблении приятель. Но этой зимой пришлось вспомнить. Джо сам завел разговор, с заискивающим и немного робеющим блеском в глазах рассказывая о герое войны, о хорошем парне, действительно светлом, которому очень нужны деньги, чтобы отдать отцовские долги, и который способен на все, даже на самое сложное, и ему непременно нужно дать шанс... Генри безразлично спросил, как его зовут. Имя действительно оказалось знакомым. Генри подумал пару секунд и сказал Джо, чтобы позвал своего друга. Спасать от гибельного пути было поздно, да и вообще, теперь это казалось страшной глупостью, и непонятно было, как Генри мог до такого додуматься. Помогать кому бы то ни было бескорыстно Томасино тоже теперь не имел ни желания, ни благородства. Но почему-то захотелось увидеть Вито. Каким он стал и в какого героя войны превратился. Героя, который и впрямь никуда не свернет с намеченной дороги. Генри думал о том, сколько еще раз не сможет его уберечь. Сколько раз подведет, бросит в безвыходном положении, будет пытаться помочь, но не сможет, и в результате сделает только хуже, ведь удача никогда не ступала на его сторону... И чем это все закончится... Генри прекрасно знал, чем все закончится. Знал, и поэтому жил, не строя далеко идущих планов. Но покопавшись в тот вечер в себе, он неожиданно обнаружил совсем заглохший и забросанный мусором источник синевато-стального звездного света. На самом дне своего чуть-чуть ожившего и потеплевшего в феврале сорок пятого сердца Генри чувствовал, что, как и прежде, немножко любит его.