Лабиринт

Сражаясь с зевотой, Грэм забирает с подставки пластиковый стаканчик с кофе и выбирается из патрульной машины. Ароматный дымок, поднимающийся от чаши с Бабушкиным спасительным нектаром, мгновенно сбивает волной запаха горелой пластмассы и пищевых отходов. Тёмная сторона игрушечного Сторибрука с пряничными коттеджами и образцовыми палисадниками. Уродливая реальность бытия, сводящаяся к тому, что в конечном счёте всё, что человек оставляет после себя — это не свершения, а тонны дерьма. Шериф отпивает кофе и ловит себя на том, что мыслит категориями «хозяина» этих мест. Остается надеяться, что виновато в этом утро понедельника, а не какой-нибудь разъедающий мозги червь. — Участок возгорания локализовали, скоро закончим, — по лицу капитана пожарной бригады видно, что он в гробу видал с такой устоявшейся периодичностью тушить пожары на свалке. Его можно понять. — Пострадавшие? — Как бы не так. Не пора ли сделать с этим что-нибудь, шериф? Однажды он спалит не только себя, но и нас всех. Вы же понимаете. Грэм прекрасно понимает. Но суть в том, что сделать он ничего не может. — Пойду беседовать, — мрачно кидает он, набирая побольше воздуха перед тем, как войти в лабиринт из шелухи человеческих жизней. Остовы машин, детские коляски, рваные ботинки, битая посуда, игрушки. Всё такое старое, что впору перевозить в магазин к мистеру Голду — только тот вряд ли обрадуется подобному антиквариату. Время обесценивает эти вещи, а не придает им значимости; застывшие стрелки на циферблате без стекла облеплены грязью словно в подтверждение этого неутешительного вывода. Сброд, отирающийся здесь в любое время дня и ночи, канул сквозь землю, попрятался по крысиным норам: тревожная сирена с красно-синей подсветкой мигалок действует на них, как звук Иерихонских труб. Не видно никого, даже роющихся в мусоре чаек, но Грэм позвоночным столбом ощущает на себе чей-то любопытный взгляд. У дальней ограды он наконец находит что искал — трейлер без колес, обитый блестящей, как затертый цент, жестью. Дворец властителя, грёбаная консервная банка или колесница на небеса — одно из трех в зависимости от настроения Джарефа Дэро. Последний сидит на ступеньках, расслабленно привалившись спиной к косяку (развалившись на троне тёмных земель): голое колено в прорехе замызганных джинсов, майка, открывающая млечный путь белых точек на предплечьях, копна ершащихся тусклыми перьями волос, сложенные в змеиную усмешку тонкие губы. Он под кайфом — это ясно по зрачкам, полностью пожравшим радужку, по их неестественному глянцевому блеску, по звериной трезвости взгляда, направленного в сторону пожарных, возящихся с водяным рукавом в десятке метров. Ему нравится, когда люди копошатся как насекомые. Грэму ничего не стоит прибить этого ублюдка. Одежда болтается на нём, как на вешалке, наркота разъела и мозг, и тело. Он опасен для себя и для других. И всё же… — Зачем ты делаешь это, Дэро? — От вас несёт псиной, шериф, — задушевно делится Джареф, не удостаивая его взглядом. — Удивительно, как ты почувствовал это сквозь собственный аромат розовых лепестков. — Я бы даже сказал, волком. О да, волком. — Попробуй включить голову, — Грэм хлопает в ладоши перед кончиком длинного носа. — Я могу арестовать тебя за умышленный поджог. Посмотрим, сколько ты продержишься за решёткой. Запрокинув голову, Дэро весело оскаливает жёлтые зубы и щёлкает пластиковой зажигалкой, высекая слабый огонек. — До телефонного звонка, положенного мне по закону? — Когда кто-нибудь пострадает, Регина Миллс не будет тебя покрывать — ради себя же самой. — Вот тогда и увидимся, босс. Хорошего дня в нашей камерной вечности. — Что здесь происходит? Шериф впервые замечает калитку в ограде за трейлером только сейчас, когда её открывает Саманта. Она останавливается, придерживая холщовую сумку, как всегда красивая и измученная: залегшие под глазами синие тени, покрасневшие от бессонной ночи веки, прямые тёмные волосы, как-то трогательно устало заправленные за уши. Грэм не понимает, почему каждое утро после ночной смены в больнице она возвращается сюда. Ей хватило бы характера и смелости оставить это место и этого человека. Если бы она захотела. — Ох, только не снова, — Саманта замечает едкий дымок, поднимающийся из-за пирамиды ржавого металлолома, и провожает взглядом пожарных. — Всё в порядке, Сэм, — Джареф поднимается во весь рост и сходит со ступенек на землю. — Мы с шерифом уже всё выяснили. Правда? На плечо Грэму ложится длинная костлявая ладонь. Дэро сверлит его зрачками-тоннелями из-под свисающих на лицо грязных прядей, и внезапно в нём пробуждается подсознательный иррациональный страх темноты, что-то глубинное, детское, полузабытое. Словно на него, лежащего в кровати, падает тень возникшего у окна силуэта. Встряхнувшись, он вопросительно смотрит на Саманту. — Я с ним разберусь, Грэм, — бледно улыбается она. — Извини ещё раз. Чёрта с два. Самое поганое — это не просто возвращаться несолоно хлебавши, а возвращаться несолоно хлебавши тем же путём. Хлопают крыльями, изображая жидкие аплодисменты, вернувшиеся на кормёжку чайки; наблюдают из своих невидимых нор крысы. Оставленный на капоте кофе безнадёжно остыл. Джареф ещё некоторое время продолжает стоять перед своим сияющим дворцом, глядя в ту сторону, где за верхушками деревьев скрывается башня городской библиотеки. Потом он поднимается в трейлер и задраивает люки. Саманта — как была, в джинсовой куртке поверх униформы и в старых кедах — спит на втиснутой от стены до стены постели. Фиолетовые цветы на несвежей наволочке придают её лицу болезненный оттенок. Коротко взглянув на неё, Джареф проходит в кухонный закуток, лезет в хлебницу; рвётся упаковка одноразовых шприцев, хрустит в лихорадочно-спокойных пальцах надломленная ампула. Крошечная капелька памяти на кончике иглы. Радужная и ненадёжная, как мыльный пузырь. Осторожно, чтобы не разбудить, он закатывает ей рукав. Игла входит в вену отточенным, молниеносным движением. И, вдавливая белый поршень до упора, Дэро касается губами её виска. — Вспомни меня, королева, — шепчет он. — Вспомни меня.