Лабиринт

Джефферсон сдвигает в сторону ржавый люк, вылезает и помогает выбраться Эмме. Запах свалки, тёмной стороны игрушечного Сторибрука, сбивает с ног: всё та же горелая пластмасса, гниющие овощи и рыбьи потроха. Из всех мест это не изменилось ни на йоту, даже трейлер Джарефа Дэро по-прежнему стоит на окраине, и между ним и оградой по-прежнему натянута бельевая веревка, на которой Саманта развешивала сушиться занавески (провоняют в любом случае). Эта неизменность напоминает Эмме о реальности всего произошедшего гораздо сильнее, чем виднеющийся на холме замок в сердце города гоблинов, который отделяет от свалки последняя крепостная стена. Без этой вонючей изнанки человеческой реальности замок был бы просто страшноватой сказкой, этакой Страной чудес, где все знакомые обрастают звериными шкурами или цветочными лепестками. Но отсюда – из-под гор изношенных покрышек, консервных банок и грязных газет – она видит всё и всё осознает. Если она проиграет, никто не спасет её родителей — и никто не защитит Генри, потому что Регина мертва. Они из последних сил петляют между кучами мусора вдоль стены, продвигаясь туда, где темнеет утолщение ворот. В глаза бросаются вещи, которые выкинули сегодня, и к которым Эмма успела привыкнуть за свою жизнь в городе: доска меню Бабушкиного кафе, стенд объявлений с площадки у мэрии, пара продырявленных картин, велосипед Арчи, часы с кукушкой… Она чертыхается, поскользнувшись на велосипедном звонке, тренькнувшем в темноте. Джефферсон не глядя машинально подхватывает её за локоть; она собирается поблагодарить его, но передумывает. Ей не по себе от его нездоровой одержимости её «особенностью», заново проявившейся после первого использования магии, и её леденит его откровенное наслаждение смертью Регины. Он псих, напоминает она себе. Безумный Шляпник. Ещё один магический наркоман. — Двое у ворот, — сообщает он, выглянув из-за колымаги без колес. – Одного я оставляю твоей магии, другому придётся довольствоваться моей скромной арматурой. — Стой, — шепчет она, перехватив его за запястье. – Мне кажется, или ворота слегка приоткрыты внутрь? — А что? — То, что так их сможет открыть даже моя машина, — отвечает она и стряхивает коробку из-под пиццы с капота выброшенного на помойку (где, в общем, ему и место, здесь она согласна с гоблинами) жёлтого «жука». Тяжёлые кованые двери распахиваются от прямого удара, сзади матерятся поперхнувшиеся пивом часовые; лимонная тарантайка шерифа Свон влетает в город и несётся по пустынным улицам, мимо скалящихся выбитыми стёклами окон и поваленных столбов со сваленными на тротуарах проводами. На лужайке перед аккуратным коттеджем сидит с книгой и чашкой вечернего чая с молоком мистер Уильям; на столике перед ним горит масляная лампа, отбрасывающая тёплый круг света. Когда «жук», надорванно громыхая, проносится мимо, человечек сокрушённо качает головой и переворачивает страницу. В «Кроличьей дыре» орёт музыка и эпилептически мигает свет, в жёлтом здании мэрии кто-то растаскивает офисные побрякушки королевы, у лавки мистера Голда и вовсе в разгаре причинение тяжких телесных увечий. Почти никому нет дела до машины, мчащейся к башне с часами, на которой минутная стрелка подбирается к тринадцати часам. Лишь когда они тормозят у поворота на площадь и уже собираются выйти, на лобовое стекло со всего размаху опускается бейсбольная бита. — Ебать-колотить, как можно быть такими настырными, — раздражённо говорит кто-то сквозь звон битого стекла. – Умрите уже. Эмма закрывает глаза от дождя осколков, впившихся вместо лица в руки, и, всё же кое-как стряхнув их на пол, успевает увидеть, как снаружи Джефферсон уходит Хогглу под руку, уворачиваясь от удара, и вышибает ему мозги куском арматуры. Тот опрокидывается навзничь, брызнув кровью на душераздирающе дорогое пальто. Шляпник оскаливается мальчишески-клыкастой заразительной улыбкой, которая, впрочем, тут же испаряется, а сам он срывается с места: с Людо так легко не получится. Эмма выскакивает ему на помощь и слышит усталый, но без труда проникающий во все уголки площади голос: — Тик-так, господа. Ваше время истекло. Король Гоблинов спускается по ступеням, садится на последнюю из них, вытягивает из пачки сигарету и щёлкает зажигалкой. Всё это он делает медленно, словно его до крайности утомляет каждое движение. Людо, вырвавший у Джефферсона арматуру, теряет к нему всякий интерес и с любопытством ждёт чего-то, глядя на короля. — Из вас, шериф, выйдет прекрасный рыцарь-защитник… — Вот уж нет, — говорит Эмма. – У меня ещё есть минута. Я прошла твой клятый Лабиринт, я стою у твоего клятого замка и я требую у тебя вернуть мне детей, которых ты украл. И ещё, чтобы два раза не ходить: убирайся, Джарет, убирайся вместе со своим проклятьем, и никогда больше не появляйся в этом мире. Запрокинув голову, Джарет задумчиво выдыхает дым в ночной воздух. Начинают бить часы. — Ты победила, это правда. Я верну тебе твоего сына — но только твоего, Эмма. Забирай его и уходи. — Я не уйду без остальных, — отрезает она. — Тогда ты не уйдёшь вовсе. Бери, пока я предлагаю, Эмма. Я не всегда так щедр. — Она победила, Ваше Величество – её правила, — отчётливо говорит в наступившей тишине Шляпник. – Это ваш же закон. Она может требовать. — Ты слышал, — она приходит в себя от секундного искушения. – Верни все как было – и уходи. — Ах, Эмма-Эмма… — Джарет вздыхает, тушит носком сапога недокуренную сигарету — и встает во весь рост. Его тень тянется по площади, по пятнам света из окон замка, вырастает и ширится, как ночной кошмар. – Мы ведь в штате Мэн, а не в Подземье. Да и законы мои на меня никогда не распространялись… Часы продолжают бить, когда из-за закрытых магазинов с двух сторон вылетают волки. Белый не добегает пяти метров, растворившись в воздухе оборвавшимся яростным скулением. Чёрной волчице удается вцепиться в прыжке ему в руку, прежде чем её шкура, опустев, падает на раскрошенный асфальт волчьим плащом, а сам он, пошатнувшись, возникает на середине площади. Что он делает с отчаянно кинувшимся на него Джефферсоном, Эмма не видит, потому что в этот момент она врубает зажигание и выжимает педаль газа до упора. — Голову с плеч, — ласково шепчет Джарет, отталкивая от себя разваливающееся на части тело, и оборачивается в то самое мгновение, как «жук» врезается в него. Эмма слышит глухой удар упавшего тела и чувствует, как передние колеса наезжают на что-то с тошнотворным хрустом и застревают. Тринадцатый удар медлит, словно сердце Лабиринта остановилось – а потом всё-таки падает на город, пробрав его от недр пещеры до шпиля, от стены до стены. Эмма вываливается из машины, садится на асфальт рядом с судорожно ощупывающим шею Шляпником – и смотрит, как из замковых дверей, щурясь от занявшегося утреннего света, один за другим выходят дети Сторибрука… — То есть она победила меня, переехав меня машиной? – Джарет вздёргивает бровь в молчаливо-красноречивом «ну и кто здесь обдолбался?». — Скажи спасибо, что не великой силой любви, — фыркает в ответ Сара. — И волки. Волки в Лабиринте? Что это за ноу-хау? Над Лабиринтом занимается рассвет, и Джарет, наконец выползший из-под покрывал в прежнем обличье, смотрит в шар и постукивает стеком по обтянутому рваной джинсой колену. Под глазами у него лежат тёмные круги, скулы заострились ещё больше, чем раньше (хотя при взгляде на Джарефа Дэро это казалось невозможным), но уголки сухих губ с трудом удерживаются, чтобы не дрогнуть в весёлой усмешке. Сара сидит на противоположной стороне кровати и невозмутимо расчёсывает свои роскошные волосы. Белое шерстяное платье слегка напоминает её прежние королевские наряды; она может жить в любом мире, но принадлежать всегда будет только одному. — Покажи их в реальности, — приказывает Король Гоблинов, и шар отражает Эмму и Шляпника спящими в лесной чаще, смыкающей вокруг них чёрные блестящие ветви. Их лица светлы – им снятся прекрасные сны. Сны из кристалла, в который поймала их одна королева, показав Эмме Свон то, чего та желала больше всего. «С Генри всё будет в порядке. Хочешь на него посмотреть?». — Но если Региной на шабаше была ты, то где она? Я ведь сказал тебе не трудиться самой. — Я отпустила их с сыном, — безмятежно откликается она. – Они ушли через Шляпу Джефферсона. — Сара!.. — Во-первых, ты обещал ей счастливый конец, — категорично отрезает она. – Во-вторых, она меня нервировала. Несколько секунд Джарет молчит, не в силах определиться с реакцией, – а потом просто смеётся. — Ты прекрасна, любовь моя, — говорит он, потому что что ещё он может сказать? Над Лабиринтом занимается рассвет. Хоггл выходит за Врата со складным столом и электрошоком для фей, обитатели Кругов просыпаются, а герои продолжают спать. В темнице пленники ждут своей участи, на морском дне играют дети, которые сегодня выйдут на берег и станут их детьми навсегда. И на свалке Сторибрука кричат чайки. Начинается новый день.