Лабиринт

— Спускайтесь, — строго, словно капризничающим детям, приказывает Вейл и высекает лезвием искру из постамента. — Не заставляйте меня ждать. Шляпник, ты же сам знаешь, как сложно найти хороший материал для шитья. Не будь таким эгоистом. — Вейл, вы хирург, а не портной, — делает безнадёжную попытку Эмма, зажимая разрез на рукаве куртки. Ладонь у неё в крови. — Плохой аргумент, — меланхолично замечает Джефферсон, пошатнувшись: кусок выступа под его ботинком крошится и обваливается вниз градом мелких камешков. — Ещё он доктор Франкенштейн. — Блядь, а почему выглядит-то как Эдвард Руки-Ножницы?! — срывается в истеричные интонации она. — Как кто? — недоумённо переспрашивает Вейл. — Спускайтесь. Я что, неясно выразился? Мне нужен материал. Под ступенчатым обелиском расстилается сад камней: газон, вылощенный так, словно это гольф-поле в Доминикане, и раскиданные по склонам булыжники, отдалённо напоминающие гоблинов, а иногда людей. Эмма не уверена, но в одном из валунов ей чудится кавалерист, чьего коня скульптор не потрудился отделить от стоящей рядом пушки. Пасторальная картина, нарушаемая лишь раздражённым щёлканьем десятка ножниц и лязганьем друг о друга шил, ножей и опасных бритв. Новехонькие наточенные лезвия сверкают стерильным блеском; они вырастают из запястий, выходят из плоти плеч и предплечий, словно из ножен. Вейл утыкан ими, как дикобраз, но движется вокруг обелиска с кошачьей мягкостью и неестественной скоростью. Его упрямое лобастое лицо выражает укоризну: эти двое очень его подводят. — Ну, какие будут предложения? — спрашивает Эмма, взяв себя в руки. Джефферсон щурится, пытаясь высмотреть что-то между камней. — К королю Ричарду, серьёзно? — брюзжит невдалеке знакомый голос. — Тебя не только мозгами обидели, но и художественным вкусом? Тащи дальше. К феям, блин, тащи, оставь Альянс в покое! — Тяжёлый! — гулким басом жалуются в ответ. — Ничего, не развалишься. Вот, валяй сюда, здесь будет смотреться. Людо со вздохом опускает на траву статую гнома с киркой на плече и вытирает пот со лба; потом отступает на два шага назад и с горделивым мычанием любуется своей работой. Вейл мимолётно оглядывается на них и с сожалением покачивает головой: они бы тоже подошли, но их трогать не велено. И как прикажете работать в таких условиях? — Эй, Хогварт! — зовет Шляпник. — Вот давай не надо, — мгновенно набычивается Хоггл, обернувшись и задрав голову на источник звука. — Пардон. Слушай, приятель, мы с тобой раньше всегда договаривались, почему бы и теперь не обсудить? Отошли куда-нибудь Франкенштейна, мы в долгу не останемся. — Я считаю подобные высказывания в моём присутствии вопиюще некорректными, — уведомляет снизу Вейл. — Ммм… — Хоггл несколько мгновений мнётся, кусая губу. Жадность борется в нём с чувством самосохранения. — Нет, в этот раз не получится, и не проси. — Так ты ещё не видел, что у нас есть, — Джефферсон пихает локтем Эмму. — Снимай кулон, быстро. — Даже смотреть не буду, — отрезает проводник. — Сара сказала, что если я вам помогу, она меня поцелует. Сечёшь?.. Мой вам совет, ребята: расслабьтесь, смиритесь и постарайтесь получить удовольствие. Пошли, Людо. Что расселся, думаешь, всё? Там ещё пять таких же. — Да брось! — кричит Шляпник ему в спину. — Никто и не узнает! С каких пор ты стал неподкупным?.. Вот чёрт, зараза, дрянь! — Мы целый день здесь будем стоять? — с зубодробительным спокойствием спрашивает Вейл. — Что за штука с поцелуями? — на самом деле Эмме абсолютно не интересно, больше всего ей сейчас хочется взвыть и удариться затылком об испещрённую надписями грань обелиска; но она чувствует, что Джефферсон, до сих пор функционировавший в два раза адекватнее неё, начинает сдавать. Его пальцы остервенело дёргают узел шейного платка, стоящего в два раза дороже всех накоплений шерифа Свон; сползший шёлк открывает опоясывающий горло рубец («голову с плеч!»). — Джефферсон? — Местный фольклор, — тоном электронного гида отзывается он. — Поцелуй королевы Сары влечёт за собой то, что хуже смерти. Не пробовал, не в курсе. Узел наконец поддаётся, и тёмная крапчатая змея, извиваясь, планирует вниз. Лёгкий щелчок ножниц разрезает её пополам, а Шляпник продолжает шарить рукой по горлу, словно ему никак не удается вдохнуть. — Это абсолютно дурацкая ситуация, — говорит Эмма. — Это даже сложно назвать смертельной опасностью. — И не говори. Если мы прыгнем и побежим, один из нас спасётся почти точно. Эй, Виктор! Кто тебе больше нравится? Из кого получатся лучшие перчатки? — Пока не освежуешь, не поймёшь, — философски отвечает тот, и Шляпника разбирает смех. Док из серого технократического мирка всегда был педантом — педантом и остался; всё тот же старый добрый Виктор — за исключением того, что это больше вообще не он, а лишь кукольная запрограммированная пародия. Элегантно! — Джефферсон, Джефферсон, прекрати, вернись ко мне, — шепчет сбоку Эмма. — Послушай, Голд… он написал, что я могу использовать магию, но я… Смех резко прекращается. Она вопросительно косится на него. Он наклоняется к её виску, почти коснувшись его губами, и, балансируя на крошащейся приступке, медленно вдыхает запах её волос. — А о чём, по-твоему, я тебе распинался всю нашу с тобой томную ночь? По ощущениям магия похожа на дешёвый некачественный экстази — разноцветные таблетки последней четверти подросткового периода. Словил немного кайфа, потом вернулся в реальность и возненавидел себя ещё больше, чем прежде. Ассоциация утверждает Эмму в мысли, что лучше не пользоваться этим без крайней необходимости — иначе неминуемо закончишь Региной, режущей яблоко в пирог. Она смотрит на свои перепачканные в крови руки, через которые прошёл синеватый заряд, и её охватывает тошнотворное чувство. Не зря она постоянно отодвигала мысль о магии на последний план, в самый дальний тёмный угол… — Это ненадолго, бегом! — командует Шляпник, прыгая вниз. Очнувшись, она прыгает следом и бежит за ним мимо Гамельнского Альянса и мимо каменного Лероя — вперёд, к лесу. Вейл, по колено замурованный в землю, смотрит им вслед с молчаливым упрёком. Затем сгибается — и десятки лезвий вспарывают дёрн. Сумерки опускаются на Лабиринт сизой вуалью. На покрытых мерцающей пылью ветвях сидят нахохленные неподвижные вороны, и в глазках-бусинках отражаются хрустальные сферы. Лес смотрит на чужаков с тихим, хладнокровным, глубинным терпением: так в тёмных водах гигантская рыбина ждёт, пока жертва сама заплывёт к ней в пасть, приняв её за пещеру. Эмма и Джефферсон продираются сквозь опутанные паутиной еловые лапы и выступающие из земли плети корней. Эмма уже давно понятия не имеет, в каком направлении они идут и не ходят ли вообще кругами, но Шляпник, кажется, ориентируется лучше. По крайней мере, он больше не смеётся. — Мы правильно идём? — рискует спросить она. Гигантская жаба отпрыгивает у неё из-под ног в папоротники, оставив после себя пятно слизи. — Не знаю, — чистосердечно признаётся он. — Но, по-моему, где-то здесь раньше был мой дом. Дальше они снова идут в молчании, а темнота опускается всё ниже. Мелькнувшие между стволов огоньки сначала кажутся какой-нибудь волшебной блуждающей дрянью, но по мере приближения они убеждаются в их реальности. Огоньки горят на кончиках пальцев Рыжих братьев — тонких, гуттаперчевых и лохматых, пляшущих в лесной чащобе с женщинами в бальных причудливых масках и вульгарном тряпье из секонд-хенда. Смех взвивается под кроны золотыми спиралями, летят юбки, шарики пламени срываются у огнеян с пальцев и падают в траву, где их тут же гасят босые девичьи ноги. Эмма тянет заворожено глядящего на огонь Шляпника прочь, пока шабаш их не заметил, но в этот момент одна из женщин оборачивается и смотрит прямо на них сквозь прорези чёрно-алой рогатой маски. Белая рука поднимается к волосам, распускает тесёмки — и маска падает, а Джефферсону яркими ведьминскими губами улыбается Регина Миллс. — Джефферсон, дорогой! — делано удивляется она. — Какими судьбами? Как поживает твоя Грейс? Что-то не видела её среди других детей. — Заткнись, — вздрагивает Шляпник. — Не смей… — И мисс Свон здесь! — захлопнув о ладонь рваный веер, Регина делает несколько стремительных шагов сквозь траву. За её спиной стекленеют семь пар жадных любопытных глаз. — Как приятно. Что ж, загляните на огонёк… — Ты, — тихо говорит Эмма, шагая ей навстречу. — Выглядишь, как человек, а вместо мозгов такое же крошево, как и у этих. Как ты могла это допустить? Твою мать, Регина, тебе всегда было плевать на других людей, но ты ведь не могла не понимать, что Джарет сделает с Генри то же самое, что и с остальными? — С Генри всё будет в порядке, — улыбка королевы не меркнет ни на тон. — Хочешь на него посмотреть? Она подкидывает в воздух хрустальный шар. Он неторопливо приближается к Эмме, и в светящейся глубине она видит своего сына играющим в шахматы с Авой-Гретель. Они сидят на песке, по которому временами пробегают светлые тени; за ними — Эмма всматривается ещё глубже — на уровне склонённых детских голов проплывает серебристый косяк рыбы. Генри вдруг поднимает взгляд и смотрит прямо на неё — спокойно и безмятежно. Она протягивает руку, попытавшись взять шар, и ей кажется, что тот затягивает её в свою глубину, едва она касается его кончиками пальцев. — Видишь? — голос Регины звучит откуда-то издалека. — Всё отлично. — Ты в это веришь? – спрашивает она, очнувшись. — Ты веришь уроду-детоубийце в том, что он не тронет Генри, потому что вы с ним об этом договорились? Очнись, идиотка! Ещё есть время всё исправить. Ты должна всем этим людям. Регина принимает задумчивый вид. — На этом месте, согласно жанру, у меня два варианта: либо удариться в слёзы, всё осознать и принять участие в походе, желательно с последующим жертвованием собой в финале, либо трагически изречь, что для меня слишком поздно, и медленно занести руку для проклятья, — она выдерживает театральную паузу. — …Обойдёмся без вступлений. Мальчики, прикурить. Рыжие братья, восторженно взвизгнув, швыряют в её протянутую руку сноп искр, сросшийся под пальцами в жужжащий рой. — Убей её! — срывается, прянув в сторону, в точно такой же визг Шляпник. — Убей! Желать смерти и убить для большинства людей не одно и то же. Для Эммы в том числе: Генри бы расстроился, если бы она стала убийцей, мелькает у неё в голове. Она вскидывает руки, защищаясь — и магия всё делает за неё: несущийся рой разбивается о голубоватый щит и рассыпается искрами, с шипением гаснущими во влажной от росы листве. — Ведьма! — вскрикивают твари за спиной Регины — и кидаются врассыпную, один за другим растворяясь в темноте чащи: лишь всплескивают разноцветные перья масок. Она только презрительно усмехается. — Бойся крестильных даров Румпельштильцхена. Жаль, что ты ничего ещё не умеешь, да? Земля вырывается у Эммы из-под ног — что-то дергает её за щиколотку, вздёргивая вверх. Со всех сторон её обвивают корни и голые сучья, и каждая ожившая змея тянет в свою сторону, намереваясь разорвать её тело в клочья. Рядом кричит Джефферсон; горло сдавливает так, что взгляд застилает кровавая пелена. Тщетно пытаясь вдохнуть, Эмма думает, что это конец, что этого не может быть, что она даже не дошла до замка и что Генри… И внезапно всё заканчивается: она падает в траву вместе с омертвевшими корнями, хватает ртом воздух, закашливается — и сквозь свой кашель слышит утробное рычание, перешедшее в булькающий хрип. Приподнявшись на локте, она видит лежащее навзничь тело Регины в задравшемся, истерзанном в лохмотья платье. На её горле зияет рваная дыра, в которую тычутся окровавленными мордами двое стоящих над телом волков; из обмякшей руки выпадает и бесшумно катится по земле хрустальный шар. Босая ступня вздрагивает в последний раз и остается неподвижной. Сбросив с себя клети корней, Шляпник подползает к ведьме и, не обращая внимания на заворчавших волков, заглядывает ей в лицо. В чёрных мёртвых зеркалах отражается невидимая на небе луна; он почти нежно отводит у нее со лба прядь волос. — Наконец-то ты сдохла. Светлый волк поднимает на Эмму взгляд знакомых разных глаз и облизывается. — У вас мало времени, — говорит он голосом шерифа Грэма. – Вам надо торопиться. Мы покажем дорогу. Второй волк – огромный и чёрный – молча разворачивается и убегает вперёд.