По-волчьи жить

Откройте — к вам постучали. Никого? Значит, вам показалось  — Идите и спите. Не можете? Значит, бегите скорее — Бегите и догоняйте. И.Салчак. На следующий день после похорон Хосе я получила письмо от Грегорио Фуэнтеса. Поначалу мне стало жутко, и я грешным делом подумала, что меня снова разыграли, но потом поняла, что письмо давнее — просто Хосе, должно быть, велел доставить мне его сразу после смерти. Это было последнее письмо от старика Хосе. Дрожащими руками я развернула конверт и стала вчитываться в строчки сквозь застилающие глаза слезы: «Дорогая сеньорита, пишу вам, потому что знаю, что остаются мне жить считанные денечки. Разум мой помутняется, а рука слабеет, скоро уж не смогу перед вами облегчить душу, а чувствую в этом первейшую необходимость. Да-да, сеньорита, пишу я вам не для того, чтобы попрощаться, но для того чтобы успокоить ваше настрадавшееся сердечко, чтобы рассказать вам, дорогая, что вы не одна и никогда одиноки не были. Так вышло, что Рики я знаю с тех пор, как он был совсем мальчиком. Он был мне как сын, а Рики, его отец, был мне младшим братом. Но в тот день всех нас повязали — и некому было присмотреть за мальчишкой. Все семь лет, что мы провели в тюрьме, Рики провел в интернатах, умудряясь при этом еще заботиться о вас. Да-да, сеньорита, вас с Рики-младшим очень многое роднит. Вы думаете только о себе, а он тоже всегда думает только о вас. Вы были его сестричкой, единственным близким человеком, который у него остался. Совсем юный, он регулярно справлялся в детдоме о ваших делах, сам платил по счетам, сам договаривался с директором приюта. С малых лет он придумал прием с опекуном-невидимкой, потому что никто из взрослых не стал бы разговаривать с мальчишкой. Думается мне, он и от вас скрывался, опасаясь, что вы не воспримете его всерьез. Вам, наверно, с трудом верится в мои слова, сеньорита? Знаю, знаю, как сорванец с вами обращается, сам слыхал, как он бывает с вами груб и неприветлив… В Рики, как и в вас, живет мятежный дух, только в вас живет стихия, а Рики с годами научился им управлять. Все же он так и остается мальчишкой, обиженным на своего отца. И как вы бунтовали против своего опекуна, так и он то и дело восстает на мятеж. Вам кажется, что он с вами враждует, а он, на самом деле, со своим отцом старый спор ведет, своему отцу мстит и своего отца простить не может. Через отца он вас ненавидит и через вас он любит отца. Вы — их единственная точка пересечения, точка, где они соединились в едином желании защищать и оберегать вас. Вот единственное, в чем они согласились, но не малое, совсем не малое. Дайте Рики время, сеньорита. Он уже преодолел первый рубеж: побывал в шкуре своего отца. Ему самому теперь приходится укрощать ваш мятежный нрав, и во многом он, в конечном итоге, с ним согласен. Я не думаю, что он все еще его ненавидит, а уж вас и подавно. Думаю, только благодаря вам только он и живет еще на этом свете. Вы никогда не интересовались, почему Рики состоял на учете в психинтернате? Он не болен, сеньорита, характер у него скверный, но он не болен. Дело в том, что он пытался покончить с собой. Жизнь в интернате была непростой, но когда ему пришлось столкнуться с жестоким обращением дяди, сил бороться, должно быть, уже не осталось. Все же, он не довел дело до конца, сеньорита, а я вот думаю, что его тогда остановило? Быть может, это были вы? Может быть, он понял, что не может умереть до тех пор, пока нужен кому-то. Это ведь такой стимул к жизни, как я теперь это понимаю! До тех пор, пока в нас нуждаются, в нас будет гореть эта воля к жизни, а ведь всегда найдутся люди, которые в нас нуждаются, сеньорита. Я, признаться, не знал всего этого тогда: до сих пор корю себя, что не разглядел страдания Рики, понадеявшись на его родню. В тот момент я не мог помочь даже самому себе. Рики презирает меня не без причины, сеньорита, после тюрьмы каждый свой бесцельный день я проводил в пабе, присосавшись к бутылке, — так я растрачивал свою свободу, купленную ценой свободы его отца. Я чувствовал себя настолько никчемным, что так и не смог вернуться к своей семье, и даже когда вновь ощутил почву под ногами, с близкими воссоединиться так и не сумел. Есть в каждой судьбе точка невозврата, понимаете, сеньорита? Когда уже поздно и некуда возвращаться. Вот и я свой поворот пропустил. Так-то вот, моя маленькая сеньорита, хотя за то время, что мы знакомы, вы превратились в мудрую и сильную девушку. Я не видел, как растет моя дочка, моя внучка тоже взрослела без меня. Спасибо вам, что позволили мне наблюдать, как растете вы — я умираю, познав эту маленькую радость. Впервые я ощущаю себя частью целого, частью семьи, какой бы странной она ни казалась. Да-да, за короткий срок вы с Рики стали моей семьей, сеньорита, хоть и не родной, а все ж я чувствовал, что мы с вами одной крови. Впервые за много лет я имел кого-то, кто во мне нуждается и ищет моей поддержки. Вам, может, так не показалось, но и Рики искал моей поддержки, и он по-своему, неумело любит старика Хосе, хоть и не покажет этого никогда. А мне того и не надо, сеньорита, как не надо и вам. Кажется мне, близкие люди сходились бы гораздо проще, если бы не требовали непрестанно подтвердить и доказать свою любовь. Разве же не довольно того, что они просто есть? Из-за моего ухода, не тужите, сеньорита. Знаю, снова клянете вы судьбу, льете слезы по старику Хосе и снова сердитесь на смерть. Однажды вы уже разозлились на мои слова и убежали, но теперь-то не убежите далеко от старика Хосе. Запомните, сеньорита, мои слова да сохраните в сердце. Смерть — это только разлука перед радостной встречей. Тяжкой бывает разлука, это не диво. Да только не бывает встречи без разлуки, и весна так не радовала бы глаз, если бы не было зимы. Все мы еще обязательно встретимся, сеньорита, не потерять бы только за время разлуки свое лицо. Чтоб не случилось нам после смерти мимо пройти, оттого что не узнаем друг друга. Вот, чего страшиться надо, вот, чего нельзя допустить. Засим оканчиваю я свои писульку, сеньорита, и говорю вам «до свидания». Знаю, что не забудете старика, а я вас Там и подавно буду помнить и поддерживать оттуда и всегда помогу чем смогу. Когда если будет трудно или одиноко, вспоминайте старого Хосе и думайте: вот он стоит рядом и подмигивает мне, чтобы не унывала. Буду-ка я держать выше нос, чтобы не расстраивать старика да чтобы он радовался, глядя, как мы с Рики ладим. Не будет для меня большей радости, сеньорита, да и для его отца, я думаю. Скоро я ему передам, что все уладил, и вы теперь дружите крепче, чем брат с сестрой. Не подведите старика, чтобы не прослыл я Там лгунишкой, сделайте, как я вам наказал. Целую вас, сеньорита, да Рики чмокните от меня на прощание. Всегда ваш, старший мичман военно-морских сил Аргентины, Грегорио Фуэнтес Я усмехнулась при виде подписи, и одновременно слезы брызнули из моих глаз, и сердце сжалось от жалости к выдумщику-старику. Я отложила письмо и долго-долго просидела так, глядя в одну точку и обдумывая его слова. Внезапно я вскочила с кровати и, порывшись в столе, выудила чистую тетрадь и выдрала оттуда листок. «Дорогой Хосе!..» — написала я и, смахнув слезу со щеки, принялась писать ответ. С тех пор я каждый год писала Хосе письма на годовщину его смерти или просто когда становилось невмоготу. Сложив письмо вчетверо, я заклеивала конверт, опускала его в почтовый ящик и отправляла до востребования. Я понимала, конечно, что некому больше забирать с почты мои письма, но каждый год писала новые. Обратный адрес никогда не указывала — чтобы письма не возвращались. Наверно, служащие на почте удивлялись, а то и злились, когда получали очередное письмо для Грегорио Фуэнтеса, которые никогда никто не забирал. Но все-таки каждый год я писала новое, и мне до сих пор почему-то кажется, что письма все же находят адресата где-то там, выше, куда попадают все непрочитанные на земле письма. И Там Хосе берет свой небесный канцелярский нож, разрезает конверт и хитро щурится, вглядываясь в мои простые, но искренние слова. Хосе больше не нужны очки — он хорошо видит, у него там такое же острое зрение, которое еще при жизни позволяло ему видеть людей насквозь. И иногда, когда на душе у меня тихо-тихо, мне даже кажется, что он мне отвечает. *** «Здравствуй, сынок! Решил написать я тебе письмо на память, хоть ты, вероятно, и выбросишь его по прочтении, но все же не удержишься от любопытства да прочитаешь — а то мне и нужно. Вот и оставил я тебя, малыш, как оставлял не раз, только на этот раз дорога куда длиннее, чем до Чили и, боюсь, на этот раз, не поспею я вовремя тебе на помощь. Прощаться не хочу, да и свидимся еще, но хочу оставить тебе завет от старика Хосе: не бросай сеньориту. Понимаю, как плетка, бывает, жгут думы о былом, и лицо сеньориты напоминает непрестанно о том, что пришлось тебе пережить. Не смею я рассуждать об этом, потому что не заметил твоей боли, когда ты больше всего нуждался в поддержке. Знай, Рики, никогда старик не простит себя, за то что рядом тогда не оказался. А все ж, от боли бежать последнее дело, сынок. Можно заткнуть уши, чтобы не слышать собственного крика, можно забить дни суетой, окунуться с головой в повседневные проблемы, надеть на лицо улыбку — и кажется, что все пережито, что двигаешься дальше, что стал сильнее и прошел на новый уровень. Да только перешагнул ты, Рики, а не прошел. Думаешь, сбежал из дома, сменил имя, да перелистнул страничку? Ан-нет, Рики, поверь старику, не так-то просто сбежать от прошлого, оно так и будет преследовать тебя до тех пор, пока ты не остановишься и не обернешься, встречая его лицом к лицу. Воспоминания твои тонну весят, и в сердце так тесно, что никого ты больше туда не впускаешь. Да только есть у него интересное свойство, сынок, когда впускаем других, вместе со всеми их горестями и радостями, сердце ширится и становится большое. Иные в впускают столько, что оно разрывается от боли, и человек каждый день умирает от горя. Но разве можно по-настоящему жить, если не умирать? Вот тебе напоследок добрый совет, Рики: держись за сеньориту, и судьбу ее не решай. Знаю, иногда оставляешь дорогих и стараешься держаться от них подальше, потому что недостаточно хорош, не достоин их любви. Хочется оградить их от всех опасностей и первее всего от самого себя. Иным дуракам требуется много лет, чтобы дойти до простой истины: каким бы несносным ты ни был, они все еще нуждаются в тебе, твои родные, именно в тебе, а не в каком-то чужом, пусть и полным достоинств. Может, не быть рядом с любимыми означает не причинять им боль, однако какой в этом смысл, если не причиняя им боль, ты и не даришь им свою любовь? Но кому-то везет, как тебе, Рики. Кому-то просто не дали уйти. Сеньорита не отпустила твоей руки, не отпустит и впредь, так полно тебе вырываться. Помни, мы теряем близких только однажды. После — они чужие. Не выпускай руки сеньориты, Рики — вот последний тебе завет старика». Человек свернул письмо вчетверо и устремил задумчивый взгляд куда-то далеко, за красную полоску горизонта. Весь этот месяц он провел в размышлениях, правильно ли поступил, как справляется Линарес с учебой, не пошли ли псу под хвост его трехлетние усилия, сумеет ли она закончить школу или снова забьется в угол, рыдая в подушку. Человек намеренно не оставил охранников приглядывать за ней. Мендес опасности не представлял, а больше Человеку знать ничего не нужно: любая новость о Линарес заставит его прискакать в колледж, а на это он больше не имел права. Он принял решение отпустить ее, а значит, теперь она должна была проходить этот путь в одиночку, и человек был уверен, что она справится. Может, не сразу, но она победит все трудности на своем пути. Она стала волчицей. «Смотри», — вдруг прозвучал в голове звонкий детский голосок. Перед глазами появилась маленькая девочка с длинными русыми волосами и протянула ему кучку мелко нарезанной бумаги. — «Угощайся!» — предложила она. — «Это картошка, я только что нажарила!» Человек смотрит на лоскутки бумаги в крохотной ручонке и берет одну, притворяясь, что пробует ее на вкус. — Нравится? — спрашивает девчонка, затаив дыхание. — Подгорела вроде, — притворно морщится Человек. Девчонка радостно смеется, обрадованная, что он поддержал ее игру. Всплеснув руками, она прибавляет: — Сейчас я тебе пирог принесу! На десерт! И бросившись к песочнице, начинает торопливо месить грязь, скатывая ее в шарик… Напряженная маленькая фигурка пятилетней девочки долгое время стояла у него перед глазами. Напуганная и ершистая, как маленький зверек, даже в пять лет у нее был слишком взрослый взгляд. Все эти годы этот взгляд преследовал его и не давал забыть о ней, как не давали настойчивые письма отца. «Она твоя сестра, ты должен заботиться о ней, ты должен перечислить деньги в приют, ты должен, должен, должен…». И Человек высылал деньги, выполнял поручения, присматривал за ней, но не потому что отец на этом настаивал, а вопреки. Слишком хорошо знал, что она испытывает в этом аду, и ему казалось, что не по-детски взрослые глаза смотрят на него с укором. «Уважаемый сеньор Фара! Мы испытываем глубочайшую признательность за регулярную помощь нашему приюту, но поведение сеньориты Линарес переходит всякие границы. Сегодня она наотрез отказалась вакцинироваться от кори, а когда медсестра попыталась ввести прививку насильно, соскочила с кресла и пулей выскочила из кабинета! Мы бегали за ней по всему приюту около получаса, и нам так и не удалось ее поймать! Просим вас предоставить справку о наличии прививки от кори у сеньориты Линарес…» Он хохотал четверть часа, отложив письмо, и представлял себе в красках, как эти жирные лоснящиеся няньки бегают, отдуваясь, со шприцем наперевес, чтобы поймать Линарес, которая никогда никому не позволяла посягнуть на свою свободу. «Посторони-и-ись,» — Линарес проносится мимо на тележке, украденной, должно быть, у дворника, оставляя только легкий вихрь позади. Катает ее какой-то приютский парень, ненамного старше Линарес — лет пять или шесть. Она Человека не заметила, да и вряд ли узнала, ведь они виделись всего раз. Но он смотрит ей вслед и тайно надеется, что она обернется и вспомнит его, и снова попросит его быть ей братом. Никогда еще он не нуждался, чтобы кто-то назвал его братом, как теперь, когда все, даже отец, отвернулись от него, и его последней надеждой была пятилетняя девочка, оседлавшая тележку дворника. Но она не обернулась. Через десять лет именно она станет первой, кому он откроет страшную тайну своего детства, и именно она ласково потреплет его по волосам, убаюкивая, словно мать, которую он никогда не видел. Но кто же знал? «Заберите меня из этого концлагеря. Я живой человек, а здесь одни куклы!». В какой момент он позволил себе зайти так далеко? Как вообще вышло, что он оказался в самой гуще событий? Все началось со звонка, когда Линарес позвонила в истерике и потребовала забрать ее из «концлагеря». Нет, конечно, раньше, в тот день, когда его отцу пришла в голову дикая идея взять ее под свое крыло. Но тот звонок стал толчком: точкой отправления и пунктом назначения одновременно. Прошло много лет с тех пор, как Человек последний раз слышал ее голос. Долгое время он избегал ее, старался действовать через посредников, но вот тогда он вновь услышал отчаяние в ее голосе. Услышал — и уже не мог остаться в стороне. Он устроился старостой. Поначалу собирался выполнять лишь роль стороннего наблюдателя, поработать недолго в колледже и убедиться, что жалобы Линарес на колледж — просто выходка испорченного подростка, которому всегда преподносили все на блюдечке с голубой каемочкой. «Я не нахожу веской причины для такой ненависти…». Он и сам порой не понимал, зачем цепляется к ней так часто, какой интерес был ему, взрослому человеку, подслушивать ее детские разговоры. Но что более странно, она быстро привыкла к этому и принимала как должное странный, казалось бы, интерес постороннего старосты к ее личной жизни и успеваемости. Более того, она каждый раз словно ждала, когда он появится откуда-нибудь из-за угла, чтобы в очередной раз толкнуть ее или протянуть руку. Словно уже тогда где-то на подсознательном уровне знала, что уже нашла своего наставника. «Оправься! Приведи себя в порядок! Причешись!». Он уверенно чеканил шаг, с достоинством шествуя по школьным коридорам, но на самом деле, земля то и дело норовила уйти из-под ног. Каждую минуту тревожная мысль: правильно ли он поступает? Проявляет ли необходимую строгость или срывает свой гнев? Приучает держать удар или отыгрывается, движимый детской обидой? Правильно ли ответил ей и правильно ли научил. А если нет, то как правильно? И есть ли вообще верный ответ в этой нелепой головоломке? «Что на тебя нашло? Ты не усердствуешь в учебе». «Не усердствую. Мне плевать на нее». «Я знал, этот колледж не для тебя. Но меня удивило, что ты так долго в нем продержалась. Молодец». Казалось, он опробовал все: отчитывал и тут же вселял уверенность в себе, бросал ей вызов и сам же вел к победе, становился непроницаемым и тут же открывался в паре фраз, брошенных невзначай. Только одно никогда не пробовал — утешать ее, потому что утешение — это мягкая перина, в которую погружаешься глубже, и оттого снова встать все труднее. Да и может ли утешить тот, кто не способен вернуть утраченное? «Я не хочу больше видеть тебя в слезах…» И снова Линарес плачет, и нужно срочно прекратить это: вывести ее из себя, вызвать ответную реакцию, наполнить безжизненные глаза гневом или любопытством — только бы стереть с ее лица это равнодушие и безысходность. Сочинение, отработки, олимпиада — все что угодно - только бы она перестала рыдать и снова стала самой собой. Она то и дело избивала приютских мальчишек, не давала спуску даже самым отъявленным хулиганам, так что же теперь раскисала, как обыкновенная девчонка? И почему так хотелось уничтожить того, кто заставил ее плакать? «Я пытался защитить себя и не подумал о тебе, прости». Первый и последний раз он просил у нее прощения и, кажется, не за то, что обманул ее. Именно в тот момент он вдруг осознал, что все это больше не забавная игра «поймай меня, если сможешь», что она действительно искренне привязалась к своему опекуну, а значит… к нему? Вот теперь она смотрела на него широко распахнутыми глазами — огромными, как у растерянного олененка, который с любопытством прислушивается к новым звукам и в то же время готов в любую минуту испуганно сигануть в кусты. Смотрела так, будто он знает ответы на все вопросы, будто то, что он скажет, станет для нее непреложной истиной на долгие годы. Она единственная всегда слушала так, будто его слова что-то значили. Точнее, не так: она единственная, кто его слышал. «Зачем ты это делаешь?» «Потому что я люблю его. Вам не понять». Линарес била куда надо. Эти слова полоснули ножом по сердцу, и ему вдруг стало неловко от этого, ведь она говорила чистую правду. Он никогда никого не любил, потому что знал, что за этим всегда неизбежно следует боль. Он и ей говорил не впускать в душу Маркоса, но разве она когда-нибудь слушалась? Он позволил ему растоптать ее, чтобы никогда больше она не повторяла эту ошибку. «У меня есть просьба. Взамен я стану примерной девочкой и перестану выяснять твое истинное имя…» «И я могу тебе доверять?..» Никому не доверяй — и не будешь предан, но Линарес не умела притворяться. Или точнее, не умела лгать ему? Довольно было одного взгляда на нее, и это было равносильно явке с повинной. Впервые после предательства отца он доверял кому-то, не потому что хотел, просто интуитивно — может, поэтому каждый раз ее игра против него вызывала такой гнев: «Ты предала меня! Ты идиотка! Я ошибся и стал тебе верить». Никто не вызывал в его душе столько противоречий, потому что на остальных ему было, в принципе, наплевать. Предавали ли его или бросали в спину жестокие слова, они не способны были по-настоящему вывести его из себя, потому что он никого не подпускал к себе достаточно близко. Так должно было быть и с Линарес. Казалось бы, куда проще — всего лишь нужно было довести ее до совершеннолетия живой и невредимой. Но он допустил ошибку. Самую главную ошибку, от которой снежным комом нарастали все последующие. Человек к ней привязался. «Однажды ты поймешь, что все делалось ради твоего же блага». Он старался произнести эту фразу как можно язвительнее, чтобы она ни в коем случае не догадалась, что это правда. Что если бы догадалась? Что если бы снова, как тогда, пришла к нему в кабинет и заявила, что он такой же, как она? Линарес не хотела, чтобы он оставался ее опекуном, и он заставил ее найти свою мать в надежде, что та примет дочь. Даже если нет, он заставит ее — Линарес будет лучше хоть с какой матерью, нежели с ним. Самому найти ее было легче простого, но это была не его битва, и он не имел права вмешиваться. Линарес должна была лицом к лицу встретить свое прошлое — то, что с таким трудом давалось ему самому. Две фигурки, освещенные светом костра, прижались друг к другу, словно стремясь защититься от наступающей со всех сторон темноты. Линарес, неловкая и угловатая в своем нелепом спортивном костюме, решительным движением опускает в огонь документы своей матери, будто отпуская ее. «Мой отец заблуждался. Ты трусиха», — а перед глазами стоит угловатый черноволосый подросток, который, всхлипывая и неряшливо утирая ладонью нос, сгребает письма в охапку и скидывает их на пол своей одинокой комнаты. У него был один единственный в мире друг, на которого он мог положиться, — и тот сидел в тюрьме. Но и там, в тюрьме, беспомощный и во всех смыслах побежденный, даже сидя за этой ненавистной решеткой, разлучившей их, он мог одним верным словом поднять его с колен, придать силы и вселить уверенность в победе. Человек боготворил его, казалось, он единственный понимает, что его гложет. Но все оказалось ложью. Отец принял сторону дяди, он был с ними со всеми заодно. Ему был дороже подонок-брат, взявшаяся из неоткуда беспризорница, а Человек остался один. Он был никому не нужен. Щелчок зажигалки — и языки пламени принялись лизать отцовские письма. Человек оставил на память всего несколько, чтобы не оглядываться, чтобы перечитывать их и тут же вспоминать, почему он разорвал с отцом все связи. Письма, где отец унижал его и сравнивал с Линарес. «Скажи, почему ты уходишь?» Словно наяву он видел Линарес, запыхавшуюся, красную от бега и от волнения. Она смотрит на него тоскливо и просит не уходить. После всего, что он наговорил ей, после того как столько времени отталкивал ее, как надоедливого щенка, что вечно суется под руку, она отправилась за ним в погоню, чтобы сказать ему: «И напрасно ты не веришь! Ты обо мне заботился, и это очень много значит для меня!». Но он оставлял ее не потому что не верил. Впервые в жизни он испытывал животный, волчий страх и этот страх гнал его дальше прочь от нее: замести след, пусть охотники гонятся за ним, не за этим наивным детенышем. Но как увести след от нее, если она постоянно дышит в спину? — Как дела, Блас? Человек скрывается за раскидистым деревом, наблюдая за Линарес, которая сидит на траве, сложив ноги по-турецки, и разговаривает с надгробием, на котором выбито его имя. Он пришел сюда, чтобы убедиться, что за кладбищем не следит Мендес, но нашел вместо этого Линарис мирно беседующую с его могилой. Он видит ее лишь со спины: небрежно разбросанные по плечам чуть вьющиеся волосы и капюшон толстовки, вывернутый наизнанку. Из-под толстовки неряшливо выглядывает край футболки как всегда, и весь этот ее чудаковатый облик впервые не вызывает раздражение. — У тебя тут тихо… Не то что в колледже, там сплошная суета… Это я по привычке называю колледжем, у нас теперь обычная школа. Миранда вывел Бустаманте на чистую воду, так что теперь мы на попечении у государства… Сейчас мы переехали все вместе в загородный дом Колуччи, но там не лучше: Мия и Соня трещат без умолку, все лезут ко мне, может, хотят отвлечь меня… Столько людей вокруг беспокоятся обо мне, а поговорить не с кем… Даже Марисса не может меня понять, она терпеть тебя не могла. Я-то знаю, что ты другой, но никто мне не верит, поэтому я лучше не буду говорить с ними о тебе вовсе… А, я же тебе тут принесла! Она деловито извлекает из портфеля весьма потрепанную веточку белых цветов и, приподнявшись, кладет их на надгробие. — Представляешь, жасмин расцвел! Это мой любимый цветок! Я читала где-то, что правильное его название «филадельфус» — братолюбивый. Его так назвали оттого, что он часто плотно срастается с другим деревом, — ее голос дрожит. Она шмыгает носом и вытирает его рукавом, отчего Человек по привычке морщится. Кажется, именно тогда он принял решение снова взять опекунство над Линарес. Колуччи позволяли ей ошиваться на кладбище в одиночку, неизвестно, когда Мендес сложит два и два и подошлет своих людей. Он подослал Фуэнтеса, чтобы удостовериться, что она ни о чем не подозревает… или чтобы ей было с кем поговорить? Ему отчего-то невыносимо было смотреть, как она сидит там и общается с равнодушным камнем — единственным ее собеседником. Как будто это он сам сидел там, изо всех сил сдерживая слезы, стараясь выглядеть мужественным и сильным перед матерью, скрытой под мрачными могильными плитами:  — У меня, мам, все хорошо! Отец скоро выходит из тюрьмы, а дядя пока обо мне заботится: ругает иногда за оценки, но это пустяки… Я, знаешь, решил, что скоро мы с тобой встретимся… У меня тут нет никого, а там ты. Ты единственная, кто меня слышит. *** — Ты в колледж? — Блас подсел ко мне на автобусной остановке, когда я возвращалась после осмотра одного из скудных вариантов аренды, которые предложил мне риэлтор. Я медленно повернулась к нему и окинула оценивающим взглядом, едва удерживаясь от искушения пощупать его, чтобы убедиться, что это не галлюцинация, как обычно. Он был одет в легкий голубой джемпер, красиво оттеняющий его глаза, и синие джинсы. — А ты начал пользоваться публичным транспортом? — ляпнула я, не придумав ничего умнее. С тех пор, как я получила письмо Хосе, я пустила весь свой интеллект на то, чтобы раздобыть адрес Бласа, но он так хорошо замел следы, что у меня не было ни единого шанса. Я начала было свыкаться с мыслью, что, скорее всего, последний раз мы виделись на похоронах Хосе, но не прошло и недели, как он вновь заявился. Очевидно, в этот раз он пришел попрощаться, но сделал это так внезапно, что у меня напрочь вылетело из головы все, что я собиралась сказать ему. — Я проезжал мимо, — он продемонстрировал ключи от машины и кивнул в сторону парковки. — Подвезти? Я не отвечала. Всматривалась в глаза Бласа, пытаясь понять, что у него на уме, но так и не могла до конца определиться, что в них. Он был в приподнятом настроении, глаза у него искрились, а губы будто были готовы, но слегка не решались расплыться в довольной улыбке. Учитывая, что Хосе мы похоронили всего несколько дней назад, я никак не могла взять в толк, что могло быть причиной такой резкой перемены в его настроении. — Ты не заболел? Хорошо себя чувствуешь? — с тревогой спросила я, протягивая руку к его лицу, чтобы пощупать лоб. Блас отпрянул и грубо отвел мою руку. — Не дождешься — я в полном здравии, — хмыкнул он. Я насупилась и откинулась на спинку скамейки, упрямо сложив руки на груди. — Не поеду с тобой никуда, — буркнула я. -Как у тебя язык повернулся сказать такое! — Какое? — не скрывал насмешки Блас. — Мог бы и повежливее в качестве благодарности за медицинский уход, — проворчала я, намекая на то, как выхаживала его после ранения в лесу. — Перестань, Линарес, — поморщился Блас. — Тут не за что благодарить. Я опешила и слегка угрожающе повернулась к нему. — Ты не делаешь ничего такого, — подчеркнул он, прямо встречая мой взгляд, — чего бы не сделал я, если бы ты оказалась на моем месте. На миг между нами повисла оглушительная тишина. Такая тишина наступает в лесу, когда чужак случайно задевает ногой листву или ломает ветку. Звери и птицы настороженно замирают, не зная, чего ждать от пришельца. — То есть, с тебя должок? — пошутила я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Его прямота обезоруживала: я еще не успела привыкнуть к тому, как просто и свободно Блас может говорить о таких вещах. — Благодарность выражают, когда делают что-то сверх ожидаемого, — его глаза вдруг стали глубокими и теплыми, как море, когда сквозь пронизанную солнечными лучами воду, проступает заросшее водорослями каменистое дно. — А то, что делаешь ты или я — это в порядке вещей. Благодарят чужие люди. — Ведешь к тому, что мы не чужие люди? — я несмело взглянула на него, готовая в любой момент вновь свести все к шутке или переменить тему. Блас отвел взгляд и неопределенно повел плечом. — Ты же понимаешь, что я останусь прежним? — невпопад ответил он. — Я всегда буду контролировать и настаивать на своем. Я всегда буду стремиться отгородиться, потому что привык быть один. Я осторожно кивнула, а сердце сделало огромный скачок и оказалось резко где-то в районе горла. Я все еще пыталась убедить себя, что это не то, о чем я подумала, потому что знала, как больно ему будет падать обратно. Не может быть, чтобы Блас пришел за мной. Ведь он просил уйти, и я с таким трудом его отпустила… — Понимаю, — с видимым спокойствием обронила я. — Еще тогда понимала. Когда пыталась догнать тебя перед той аварией. — И ты готова пожертвовать своей свободой? — недоверчиво склонил голову Блас, словно изучая. Я вскинула на него решительный взгляд. А все ж, довольно я их отпустила за свою короткую жизнь. Маркос, Лучано… Как будто они сами что-то понимают, когда уходят. Мне уже пришлось отпустить Бласа, когда я, словно проклятая, в очередной раз осиротела: смерти не возразишь, но даже она вернула мне его. И вот теперь я смотрела на Бласа и не могла понять, как я снова согласилась его отпустить тогда. Казалось, уж Блас, серьезный и взрослый действительно взвесил все за и против, когда указал мне на дверь, но вот он сидел перед о мной, как шкодливый пес, которого застали на месте преступления и смотрел на меня то ли виновато, то ли игриво в ожидании моей реакции. — Очень многие потребности ограничивают мою свободу, — пожала плечами я. — Я умру, если не буду есть, пить или спать. И… Я нуждаюсь в тебе... Блас, — решительно выпалила я, едва не зажмурившись, — до того страшно было произносить эти слова. Но Блас мог говорить со мной начистоту, значит, и я сумею. Он смерил меня долгим-долгим взглядом, словно пытаясь определить, говорю ли я серьезно или снова неуклюже шучу. Наконец, без перехода заявил буднично: — Слышал, ты едва экзамен по литературе не завалила… Я вздохнула с облегчением. Это была привычная для меня стихия. — И где это ты такое слышал? Следил за мной? — В учительской сплетничали, — развел руками Блас. — Я заходил в колледж за документами. — Кармен как с цепи сорвалась, — смущенно буркнула я. — Мы ей ремонт в доме сделали, а она чуть не утопила нас на экзамене. — Вы — что? — вскинул брови Блас, затем помотал головой. — Впрочем, меня это не интересует. Что мне непонятно, так это как ты рассчитываешь стать писателем с такими успехами. — Кто сказал, что я хочу стать писателем? — А что так? У тебя прекрасно выходит! До сих пор из головы тот шедевральный отрывок не выходит. А, это же был Борхес… — усмехнулся Блас, и его губы чуть дрогнули, готовые расплыться в улыбке. Я скорчила рожицу ему в ответ. — Не буду я писательницей. — А кем будешь? — Не решила еще, — буркнула я. Блас снова удивленно вскинул брови. — Действительно, до вручения дипломов ведь осталось целых… сколько? — Три дня, — неохотно ответила я. — У тебя есть целых три дня на раздумья, Линарес, — ободряюще потрепал Блас меня по плечу. — После этого тебе придется выслушать мои соображения на этот счет. Я бросила быстрый взгляд на свое плечо, на котором Блас, словно отпечаток, оставил свое прикосновение. — Значит, — осторожно начала я, не решаясь произнести свои мысли вслух, — ты вернешься? Блас снова усмехнулся и покачал головой. Затем посмотрел куда-то в сторону своим почти озорным смеющимся взглядом. — Кажется, твой автобус, — протянул он и поджал губы, отчего на его щеках заиграли ямочки. — Что ж, ты упустила свой шанс, у меня дела. Доберешься на автобусе, — деловито произнес он и, махнув на прощание рукой, устремился по направлению к парковке. *** Под торжественную музыку я приняла от Дунофа аттестат и, не обратив внимания на протянутую Маркосом руку, сбежала по ступенькам со сцены. Растолкав старшекурсников, столпившихся у сцены, я протиснулась к Бласу и с сияющими от счастья глазами протянула ему аттестат. — Это твой! Я получила его благодаря тебе, — выпалила я и, набравшись смелости, поднялась на цыпочки и порывисто чмокнула его в щеку. На нас тут же обратились ошалевшие взгляды одноклассников. Все давно знали, что Блас — мой опекун, но, видимо, не ожидали такого панибратства с моей стороны, — слишком свежи были воспоминания о нашей взаимной ненависти. Блас недовольно отер щеку и смерил любопытствующих угрожающим взглядом. Головы выпускников мгновенно обратились к сцене.  — Обязательно эпатировать публику? — едко поинтересовался Блас, принимая аттестат. — Да плевать на публику, — беззаботно рассмеялась я и хлопнула его по плечу. — Главное, что все закончилось! Смотри, ни одной тройки! — хвастливо ткнула я в аттестат с оценками. — Уж не твоя заслуга, — фыркнул Блас. — А чья? — угрожающе подбоченилась я. — Не твоя ли? — А чья? — передразнил он меня. Я радостно засмеялась. Пилар, стоявшая поодаль, странно на меня покосилась. Томас и Гвидо, не смущаясь, таращились на нас с Бласом во все глаза. — Чего уставились? Дипломы вручают там, — я ткнула пальцем в сторону сцены, но Блас раздраженно перехватил мою руку. — Не веди себя, как шантрапа, — строго отчитал он меня. — Тебя не учили, что показывать пальцем неприлично? Я фыркнула ему в лицо и посмотрела в упор. — Блас, — серьезно обратилась я к нему. — Я думаю, меня уже поздно воспитывать, — я потрясла у него перед носом дипломом. — Скорее, бесполезно, — хмыкнул он. — Блас, — повторила я и помолчала, не решаясь задать вопрос. — А что теперь будет? Он огляделся и мягко скинул мою руку со своего предплечья. — Это твоя жизнь, — пожал он плечами. Я замерла. — То есть, ты… Ты больше не будешь… принимать участие? Взгляд Бласа потеплел. — Это твоя жизнь, — повторил он мягко. — Тебе решать. Я осторожно посмотрела на него. — Значит, я могу поехать… с тобой? — выдавила я едва слышно и огляделась, чтобы убедиться, что никто меня не слышит. Блас на секунду замер. Внешность у него, на мой взгляд, смазливая, но глаза все-таки удивительные. В них отражалось малейшее движение мысли. — Тебе нужно поступить в университет, — покачал он головой. — Кому нужен университет? — махнула я рукой. — Опять учиться — не хочу! Ты же не учился ни в каком университете! — Я отдал тебя в этот колледж, чтобы из тебя сделали человека. Нельзя останавливаться на полпути. Я расхохотались. На меня снова обратились испуганные взгляды. Нет, мне это надоело! — Пойдем отсюда, а? — умоляюще посмотрела я на него и снова схватила за рукав. — Тут больше ничего интересного — Дунофф до вечера будет распинаться. Блас явно собирался было мне возразить, но заметив безмятежно счастливый взгляд Мии, которая умиленно взирала на нашу парочку, кивнул. — Нужно загрузить твои чемоданы в багажник. Я радостно кивнула и стала протискиваться сквозь толпу за ним. Наконец, задний двор остался позади, и мы оказались у главного входа в школу. — Подожди, — остановила я Бласа жестом. Он отпустил дверь, которую собирался распахнуть, и вопросительно посмотрел на меня. — Ты так и не ответил мне, — упрямо поджала я губы. — Куда ты повезешь мои вещи? Блас, казалось, колебался, не решаясь или не желая ответить. Наконец, засунул руку в карман пиджака и, чуть помедлив, выудил оттуда связку ключей. — Мне надоело слоняться по съемным квартирам, так что я приобрел дом в Буэнос-Айресе, — небрежно бросил он. — Пока отвезу твои вещи туда. Я посмотрела на ключи и понимающе кивнула. — Спасибо, — кисло улыбнулась, — поздравляю с новосельем. — Поздравь себя, — передернул плечами Блас. — Дом оформлен на твое имя. Я опешила, затем сощурилась. — Да хватит уже издеваться! — бесцеремонно ткнула я его в плечо. — Я серьезно, — тихо отозвался Блас. — В последнее время, к моему имуществу проявляют слишком большой интерес, чтобы я записывал что-то на себя. Я вскинула на него недоверчивый взгляд. — То есть…я тоже смогу там жить? — осторожно уточнила я. Блас усмехнулся. — Я специально выбирал двухэтажный. На мой этаж тебе вход воспрещен. Кажется, Блас пошутил, и стоило отметить это событие, но я все еще переваривала полученную информацию. — То есть, у меня… у нас будет дом? — еще раз переспросила. — Свой дом? Блас вскинул взгляд на меня, затем перевел на горизонт и прищурился. — Кажется, будет, — как-то растерянно пожал плечами он, словно сам не до конца уверенный в своих словах. Я тихо приблизилась к нему и встала рядом плечом к плечу, тоже устремляя взгляд на небо. — Странно, да? — выдохнула я едва слышно. Он не ответил. Только Блас мог разделить мое тихое ликование, когда мы впервые вошли в дом. Это наша общая, сиротская тайна. Всю жизнь мы прожили лишь неясным предчувствием, что однажды обретем убежище. Каждый хлопок двери в приюте означал, что нас пришли забрать домой — и каждый раз забирали кого-то другого. Имевший, но потерявший живет своей утратой. Тот, кто никогда ничего не имел, живет радостным ожиданием. И когда надежда становится явью, наступает тихое осторожное мгновение, которое никак нельзя спугнуть. Одиночество позади. Слез больше не будет. Мы обрели дом, и нам не придется больше скитаться. Обычно я не читаю и не пишу рассказы с плохим концом, люблю, чтобы все заканчивалось хорошо и правильно. Но это не рассказ, это моя жизнь, и я не могу финал придумать. По всем меркам, у моей истории плохой конец — Дисней бы не одобрил, никакого хеппи енда. Я могла остаться с Колуччи, обрести сестер, мать, которой у меня никогда не было, и даже, в некотором роде, отца в лице Франко. Могла жить в теплой дружеской обстановке, с людьми, которых давно и хорошо знаю, с теми, кто всегда заботился и поддерживал меня, даже когда я отвергала их помощь. Но я решила остаться с Бласом. Почему? Я до сих пор не поняла, но кажется, у меня просто не было выбора? Семью не выбирают, а мой опекун за это время стал мне настоящей семьей. Так уж не повезло мне, что моей семьей стала не милая Соня и не серьезный Франко, но больной и покореженный судьбой человек, и если я не в силах была его исцелить, я могла, по крайней мере, не покинуть его. Но я осталась с ним не из жалости и не потому что думала, что теперь все изменится. У меня не было никаких иллюзий на этот счет. Я знала, что он остался таким же самовлюбленным эгоистом, и вряд ли когда-то будет вести себя со мной иначе, а может, даже будет иногда срываться и злиться на меня, как раньше. Знала, что он никогда не оценит мою жертву, никогда не будет просить прощения или испытывать чувство благодарности за мою заботу. Нет, я знала, что ничегошеньки не изменится: что я каждый день буду мечтать сбежать из его особняка, буду ненавидеть его временами, а он меня, и мы наговорим еще друг другу такого, что будет казаться, дальше выносить друг друга невозможно. Но еще я знаю, что каждый раз буду возвращаться, сколько бы ни сбегала. Мы можем с ним торжественно решить, что друг без друга нам будет лучше, и что привязанности нам не нужны — но что толку? От этого привязанность никуда не денется, и мы все равно каждый раз будем прощать друг друга и каждый раз возвращаться. Блас любил повторять, что мы не такие, как все. Он никогда не давал мне забыть об этом и со временем даже научил этим гордиться. Да, мы — особая волчья порода. Мы плюем на правила этикета, потому что нас учили правилам выживания. Мы не привязываемся к месту, потому что не знаем, что такое дом. Мы не патриоты своей страны, потому что государству ничем не обязаны. Мы беспринципные, потому что никто не вкладывал в нас принципы. Мы осторожны, потому что у нас много врагов. Мы не умеем любить, потому что никогда не имели перед глазами примера. И все же мы утешаем плачущих, не подозревая, что правила этикета требуют пройти мимо. Мы готовы пойти за другом на край света, потому что привязываемся к людям, а не к месту. У нас нет родины — и потому мы никогда не ввяжемся в бессмысленную войну, где от нас потребуют убивать себе подобных. Мы беспринципные — и оттого никогда не делаем того, чего от нас требует общественное мнение. Мы осторожны, но если на одного из нас нападут, мы стаей бросимся ему на помощь. Мы не умеем любить, но если один из нас умирает, мы, вскинув голову, тоскливо воем на луну и умираем с ним. Говорят, человек человеку волк, и это действительно так. Некоторые люди действительно волки друг другу, потому что волки не предают и не бросают. Они могут бороться за место вожака, могут вместе охотиться на дичь и вместе защищаться от людей. Но они до конца остаются верны и не оставляют друг друга в беде. Мы с тобой одной крови — ты и я. Той ночью мне снова снился сон. Мне снились дети: мальчик и девочка. Мальчик намного старше и выше; он спокойно идет своим размашистым шагом, а девочка догоняет его и что-то непрестанно спрашивает. Девочка доверчиво вкладывает свою ладошку в его, а он крепко сжимает ее, по-прежнему глядя куда-то вдаль. Он делает вид, будто не замечает надоедливую девчонку, а она продолжает его дергать и донимать вопросами, спотыкается и падает, но руки их сплетены, и я почему-то знаю, что он не отпустит ее. Другие будут приходить и уходить, вставать на пути и оставлять их, как было уже не раз, но они будут крепко держаться за руки. Потому что у каждого должен быть в жизни кто-то, кто будет держать за руку. Наши родители предали нас, но мы друг друга не подведем, теперь я в этом была уверена. Мы не разожмем ладони. Две маленькие фигурки: девочка и мальчик — в последний раз показались в лучах заходящего солнца и скрылись за холмом.