По-волчьи жить

Смерть тиха — просто узловатые стебли астр В коричневом стылом кувшине, Поблагодарив, перестают пить воду. Сергей Круглов Грустно забывать друга, Когда день за днем постепенно меркнет в памяти Свет его глаз. Прошло уже семь лет с тех пор, как его нет, Так что я попытался описать его здесь, Чтобы не забыть. Ричард Коччианте мюзикл «Маленький принц» Мы ехали от силы минут десять, не проронив ни слова, но дорога казалась очень длинной, и молчание тягостным. Я следила за пролетающими деревьями, дорожными знаками, смотрела, как люди, бредущие вдоль дороги по тротуару, стремительно проносятся мимо, и старалась на этом сосредотачивать все свое внимание, чтобы только не мучиться догадками. Одна моя мысль была страшней другой, и я запретила себе вовсе думать о том, куда везет меня Блас и по какой причине. Я знала, что скоро он сам мне все расскажет, и у меня еще оставалось немного времени на надежду: вдруг все не так страшно, как я себе придумала? Наконец, мы остановились возле величественного здания, отдаленно напоминавшего госпиталь. Здание было серым, безжизненным, но в то же время невероятно помпезным, словно какой-нибудь древнегреческий дворец. Все в нем было тяжелым: мрачные окна, угрюмо темневшие на сером фоне, стены, облицованные мрамором, массивная дубовая дверь. Дверь внезапно распахнулась, и в проеме показалась мама с ребенком лет шести. Сперва я их даже не заметила, снедаемая личной тревогой, затем снова случайно обратила на них взгляд: ребенок скакал, ухватившись за руку матери, что-то увлеченно ей рассказывал, указывая пальчиком на проносящиеся машины, и выглядел вполне жизнерадостным, как все дети, но была в нем одна странность. При виде этой детали я вдруг ощутила слабость во всем теле, и мне вновь захотелось бежать: головка у ребенка была аккуратно выбрита. Он казался совсем обычным, таким живым и любопытным, что я невольно взглянула на его мать, на миг усомнившись в своей догадке. Мать улыбалась, влюбленно вслушиваясь в беззаботную болтовню сына, но улыбка была вымученной, и в ее глазах я легко различила вопрос, который сама каждый раз себе задавала, пока Блас был в коме: «Неужели я скоро потеряю тебя?» — Блас, — невнятно пробормотала я. — Это что, хоспис? Блас не ответил, и мне не захотелось спрашивать еще раз. Он вынул ключ зажигания и вышел из машины, хлопнув дверцей: этот звук гулко отозвался в моих ушах, словно удар молотка на судебном слушании, и я поняла, что это и есть наш пункт назначения. Блас в ожидании смотрел на меня через лобовое стекло, а я не могла пошевелиться от сковавшего все мое тело ужаса. Наконец, он обошел машину, и, распахнув дверцу с моей стороны, протянул мне руку. Я на автомате протянула ему свою, не слишком осознавая, что делаю, и с его помощью выбралась из салона. Не выпуская моей ладони, он потянул меня за собой, и я покорно последовала за ним, ни о чем больше не спрашивая и ощущая только тепло его руки в моей, вливавшее в меня странную уверенность, что я мужественно встречу все, что ожидает меня за этой дубовой дверью. Мы поднялись на третий этаж и остановились в коридоре. Блас вдруг круто развернулся ко мне и, очень осторожно взяв меня за плечи, заглянул мне в глаза. — Теперь послушай меня внимательно, — очень серьезно начал он. — Мы пришли сюда попрощаться с Фуэнтесом. Он довольно долго и безуспешно борется с раком, и я перевез его из Чили сюда, это лучший хоспис в Буэнос-Айресе. Сегодня мне позвонили и сообщили, что он в тяжелом состоянии, поэтому можешь пойти попрощаться с ним, если хочешь. В этом был весь Блас: просто взять и вывалить на тебя весь груз информации — и барахтайся как хочешь, задыхаясь и пытаясь выбраться на поверхность. Его слова звучали так сухо и неестественно, что я даже не сразу сумела вникнуть в их содержание, только стояла и тупо смотрела на него, пытаясь сообразить, что он вообще несет. Наконец, я издала едкий смешок. — Блас, ты действительно думаешь, что это смешно? Да ты что, совсем больной так шутить? — мой голос предательски дрогнул. Блас вновь взглянул на меня - то ли оценивающе, то ли как-то виновато и, поджав губы, крепко стиснул мои плечи и вкрадчиво спросил: — Ты хочешь уйти? Мы можем уйти прямо сейчас. Я вдруг почувствовала слабость в коленях и невольно схватилась за него, ища опоры. Блас говорил правду. Он не смог бы подделать это выражение лица. Осторожно, судорожно вцепившись в Бласа, я последовала за ним по коридору, ослепительно белому и ужасно длинному — или так казалось оттого, что каждый шаг мне давался с трудом? Наконец, мы остановились возле палаты с прозрачным окном. За стеклом на большой механической больничной кровати лежал под капельницей старик Хосе. Я в исступлении рванулась к ручке двери, но Блас среагировал мгновенно и, преградив мне путь, с трудом оттащил меня обратно в коридор. — Нет, Блас, нет! — выкрикнула я и, всхлипнув, замотала головой. Я рыдала в голос, захлебываясь, пыталась что-то сказать и высвободиться из стальной хватки Бласа, чтобы ворваться в палату и убедиться, что мне это все привиделось, и в палате лежит совсем другой незнакомый старик. — Хосе не может умереть, это неправда! Я не верю! Должна быть какая-то операция! У тебя же есть деньги, нет, подожди, и у меня есть деньги, так? Пожалуйста, отдай мои деньги, чтобы ему сделали операцию, Блас! Давай спасем его, я умоляю тебя! — кричала я до тех пор пока Блас силой не усадил меня в кресло и не зажал мне рот рукой. Сперва я сопротивлялась, выворачивалась, но вскоре затихла и безвольно обмякла на жестком кресле. Блас с облегчением отпустил меня, но рядом не сел, а встал напротив, прислонившись к стене, и, засунув руки в карманы джинс, устремил взгляд куда-то перед собой, словно избегая смотреть на меня. — Слишком поздно, — мрачно обронил он, — Метастазы в мозге, операция слишком сложная. Я с надеждой вскинула голову. — Но Мануэлю сделали операцию мозга, Блас! Ему же сделали операцию, и все прошло удачно! — Фуэнтесу не шестнадцать лет, Линарес, — повысил голос Блас, но тут же смолк, должно быть, увидев выражение моего лица. — Ну и что! Хосе сильный, он со всем справится, ты что, не знаешь? Я верю, что Хосе выживет! Разве можно так просто сдаться? — Да очнись ты, Линарес! — Блас опустился на корточки напротив меня, и наши глаза оказались на одном уровне. — Может, он и выживет, но что от него останется? Сорок процентов мозга поражены метастазами, что от него останется, если ему вырежут половину? Он будет растением, инвалидом — ты этого хочешь? Этого ты желаешь своему Хосе? Я смотрела на Бласа невидящим взглядом и пыталась осознать происходящее. Реальность… Реальность, которую так было трудно нащупать, — вот Блас впечатывал мне ее в голову, а я все равно толком не могла ее осознать… Когда выяснилось, что Блас на самом деле не умер, мне показалось, что смерть навсегда побеждена и лежит у моих ног. Мне показалось, что смерть люди вообще выдумали, и ее нет вовсе. До чего странно, как ей каждый раз удается застать меня врасплох. Я же обещала бороться со смертью до конца жизни, обещала, что никогда не смирюсь. А теперь, выходит, должна была принять поражение прежде битвы? — Почему ты мне раньше не сказал? — всхлипнула я и захныкала, как маленький ребенок, без стеснения утирая слезы и сопли рукавом свитера, не потрудившись даже скрыть свое лицо в ладонях как делала всегда в присутствии Бласа. — Если бы я знала раньше, мы бы придумали, как ему помочь! Блас отпрянул и сел на кресло рядом со мной, устремляя пустой взгляд на белую больничную стену. — Ему нельзя помочь. Хосе не хотел, чтобы ты знала. Если бы хотел, то сказал бы. Мне было обидно и тошно от его жестоких слов и от того, что он был прав, и это Хосе не захотел поделиться со мной своей болью. И все же, я была даже благодарна Бласу за то, что он не облекал свои слова в нарядные одежды. Как и в прежние времена он настойчиво толкал меня прямо в пропасть, чтобы я инстинктивно подалась вперед и сосредоточила все свои силы на том, чтобы не упасть. — И долго ему… еще? — безжизненно спросила я. Блас не ответил, потому что ответа и не требовалось. Он не объявился бы так внезапно и не привел бы меня сюда, если бы время еще оставалось. Наступает момент, когда понимаешь, что проиграл. Время сложить оружие и принять действительность. Можно остаться в уютном мирке иллюзий и продолжать убаюкивать себя мыслью, что все еще можно изменить, обнадеживать себя, говорить, что все будет хорошо и охотно в это верить. Но это означает оставить друга один на один с реальностью, с мыслью, что хорошо уже не будет, и надеяться больше не на что. Я могла продолжать изобретать новые и новые способы лечения, провести оставшееся время, обзванивая лучших врачей Буэнос-Айреса, излазить весь интернет в поиске последних открытий и достижений науки или могла встать рядом с Хосе рука об руку, как он вставал со мной прежде, и помочь ему пройти весь этот нелегкий путь до конца. — Хосе, — выдохнула я, когда мы зашли в палату. Пару секунд я только несмело разглядывала его, с горечью отмечая перемены в его внешности. Он был в сознании. — О, сеньорита, — хрипло протянул Хосе, заметив нас в дверях. — Рики. Заходите, — вялой рукой пригласил он нас внутрь. Я пулей ворвалась в палату и рухнула на пол у изголовья его кровати. — Хосе, Хосе, — бормотала я, не решаясь даже прикоснуться к нему, — таким хрупким и исхудавшим он казался. Хосе нащупал мою руку на одеяле, крепко сжал ее и улыбнулся. — Так похожа на внучку, — просипел он. Слезы брызнули у меня из глаз и я всхлипнула. Как же трудно было до конца поверить, что все это происходит на самом деле! Может быть, это все-таки какая-то шутка? Снова нелепый розыгрыш, чтобы уберечь меня? Может, опять за нами охотится какой-нибудь Мендес, и Хосе пришлось притвориться умирающим, чтобы затаиться в хосписе? Может быть, врачи ошиблись? Может быть, там совсем не сорок процентов поражено, а двадцать? Может быть, Хосе плохо сделали рентген? Может быть, еще есть надежда на это «может быть»? — Прости меня, Хосе, — прошептала я, накрывая его жилистую руку своей. — Прости, что не пришла раньше… Я не знала… Старик только улыбался чуть виновато, словно ему было неловко, что я видела его таким немощным или потому что плакала из-за него. Он держал голову как-то неестественно: смотрел искоса на нас, а голова чуть повернута в противоположную сторону. — Вращать…не могу, — пояснил он, усмехнувшись с трудом. — Шурупчики заржавели. Не поможете, сеньорита? Я в ужасе взглянула на его голову, осознав, что он поворачивает ее только с посторонней помощью. — Тебе…повернуть? — прошептала я в растерянности, но старик уже не слышал. Он уходил в забытье, и его веки постепенно тяжелели. Когда он окончательно отключился, я зарыдала в голос и вдруг почувствовала руку на своем плече. На этот раз это и правда была рука Бласа, я не обманывалась. — Ему ввели обезболивающее, — услышала я его шепот. — Пойдем в коридор. *** — Расскажи мне про него, — выдавила я хрипло, безразлично глядя куда-то перед собой сквозь щелочки опухших от слез глаз. Блас, судя по виду, не был расположен к общению, но бросив на меня искоса хмурый взгляд, все же глухо отозвался: — Что ты хочешь узнать? — Как они познакомились с твоим отцом? Блас усмехнулся и повел головой. — Они были подельниками. Только мой отец сидел дольше — как главарь. Я отмерла и медленно повернулась к Бласу. — Хочешь сказать, Хосе сидел в тюрьме? Блас покосился на меня. — А ты думала, они с моим отцом в библиотеке познакомились? Хосе был шестеркой моего отца. Он выслеживал хозяев домов, которые они грабили, и выуживал необходимую информацию. Отцу оставалось только прийти на объект, пока дома никого не было. В голове не укладывалось… Кем-угодно я могла представить себе Хосе, даже моряком, но только не вором. Признаться, и молодым человеком я с трудом себе его представляла… Я попыталась на секунду вообразить, как разглаживается пергаментная кожа старика, и белоснежные волосы приобретают цвет воронова крыла. Миг — и передо мной стоял красивый синеглазый парень с игривой улыбкой Хосе. Но предположить, что он мог методично и расчетливо заводить знакомство с людьми, чтобы выудить у них информацию… было легко? Я испуганно моргнула, когда синеглазый парень подмигнул мне лукаво, и видение рассеялось. — Хосе показывал мне свои татуировки… — выдохнула я. — Он говорил, ему их сделали во время службы в морском флоте. — Ему сделали их в тюрьме, — усмехнулся Блас. — Он никогда не служил во флоте. Он пробыл за решеткой семь лет вместе с моим отцом и еще одним подельником, отцом Мендеса. — За что? Блас помолчал, словно раздумывая, стоит ли раскрывать все карты. Впрочем, должно быть, понимал, что после общения с Хосе и Мирандой я о многом и так если не знала, то догадывалась. — Их повязали за ограбление, — сухо ответил Блас. — Во время перестрелки задело одного из охранников — никто так и не понял, кто был убийцей, Фара уверял меня, что не он, однако вину взял на себя — иначе шестнадцать лет назначили бы каждому участнику банды. Вместо этого они отсидели по семь лет — и их отпустили, в то время как Фара остался гнить в тюрьме до самой смерти. В благодарность за такую похвальную самоотверженность, — мрачно хмыкнул Блас, — никто из них не претендовал на деньги, добытые во время ограбления, — да и Фара успел надежно их запрятать. Только я знал об их местонахождении, но никто из друзей отца ни разу не посягнул на них, пока Мендес не объявился. — А как же его семья? У него и правда есть дочь? Блас вскинул на меня свой измученный уставший взгляд. Это был самый длинный наш с ним разговор за время нашего знакомства, и в другой ситуации он бы, может, уже огрызнулся и послал меня куда подальше, но, наверно, вид моего распухшего лица пробудил жалость даже в нем или, что мне вдруг показалось наиболее вероятным, ему и самому хотелось говорить о Хосе. — У них сложные отношения, — вздохнув, лениво отозвался Блас. — Фуэнтес ушел из дома еще в молодости, может, лет тридцать назад — с тех пор как стал преступником. То ли совесть замучила, то ли не хотел подвергать их опасности — я не знаю его мотивов. А потом его посадили. — Не может быть, чтобы он по своей воле их оставил, — прошептала я. — Он так часто вспоминает о своей внучке… Блас поморщился. — Линарес, у тебя до сих пор в голове сгусток розовых соплей вместо мозгов… Как он мог оставаться в семье, если стал преступником? Первый же, кому он перейдет дорожку, мог только пальцем щелкнуть — и его семью бы вырезали на следующий день. — Но тогда зачем становиться преступником? — У некоторых просто нет другого выбора, — пожал плечами Блас, и у меня вдруг возникло странное ощущение, что он говорит не только о Хосе. — Либо ты преступник, либо труп — выбор не велик, и Фуэнтес, видимо, выбрал жизнь. Может, не только свою, но и жизнь своих родных. В Чили жить не очень-то просто, понимаешь? Я отрицательно покачала головой и честно призналась: — Не понимаю. Мне кажется, всегда есть какой-то другой выход… Блас, вопреки моим ожиданиям, не рассердился, только понятливо кивнул: — Что ж, это к лучшему. Мой отец сделал все возможное, чтобы ты этого не понимала. — Хочешь сказать, ты сделал? — поправила я его и сжалась, ожидая как всегда услышать, что он только исполнял волю отца, а сам абсолютно равнодушен к моей судьбе, но в этот раз Блас не стал отпираться, а только смерил меня внимательным взглядом и, подумав, кивнул: — Да, и я тоже, — согласился он. — И что, думаешь, ему удалось спасти свою семью? — задумчиво спросила я. — Они были счастливы… Без него? Блас не сразу ответил, лишь резко побледнел как-то, отчего его глаза стали казаться темнее: цвета неба перед грозой. — Может быть, они и не были счастливы. Зато были живыми, - резко ответил он, наконец. Я подумала, что "живые" - понятие растяжимое, но ничего не сказала, опасаясь спугнуть его. — И за все это время Хосе так и не попытался с ними связаться? — я недоверчиво склонила голову набок. — Он ежемесячно пересылал деньги, кажется, пару раз приходил навестить их втайне, но довольно скоро у его жены появилась другая семья, и ей стало все это не особенно интересно. Ему и с дочкой не давали увидеться. — А внучка? — Внучка действительно есть. Но вряд ли он когда-нибудь ее видел. Я с сомнением смотрела на Бласа и прикидывала, мог ли он в поступки Хосе вкладывать свои собственные идеи и приписывать ему свои личные мотивы? У меня в голове не укладывалось, что Хосе мог думать и поступать в точности как Блас. Хосе, который постоянно упрекал Бласа в трусости и призывал не оставлять меня? А может, потому и призывал так настойчиво, что знал на собственной шкуре, каково это — оставить тех, кого любишь? Может, он через Бласа отчаянно пытался исправить свои собственные ошибки? Внезапно мне в голову пришла одна мысль, и я резко подскочила с места: — Мы должны сообщить внучке, — произнесла я тоном, не допускающим возражений. Брови Бласа медленно поползли вверх. — Что? — вкрадчиво спросил он. — Мы должны разыскать его внучку, — спокойно повторила я и взглянула на него в упор. — Хосе постоянно о ней вспоминает. Он должен увидеть ее хотя бы перед смертью. Блас поморщился. — Линарес, не говори ерунды. Какая внучка? — Мы должны ей сообщить! Он должен увидеться с ней, Блас! Пожалуйста, помоги мне ее найти. Ты знаешь, где она? Блас продолжал смотреть на меня в недоумении, затем, словно сдаваясь, вздохнул и отрицательно покачал головой. — Нет, я думаю, этого не знает даже Фуэнтес. — Не может быть, — категорично ответила я. — Он говорил, что виделся с ней. Блас поморщился. — Линарес, он врал тебе, чтобы прикрыть меня. Это я та самая внучка. Он виделся со мной. — Нет, — воскликнула я. — Он говорил, что я похожа на его внучку! Откуда он знает, если видел ее только маленькой? — Оттуда же, — пожал плечами Блас. — Он просто это выдумал. — Нет, Блас! Я чувствую, что он говорил серьезно. Это слишком важно, чтобы притворяться. Уверена, он следит за ее жизнью! — Линарес, он говорил мне лично, что сам не знает, где его семья, — закатил глаза Блас. — Что ты говоришь! — возмутилась я. — А тебе он, значит, никогда не врал? Блас не ответил. Видимо, тоже понял, что доверять ему у Хосе не было никакого резона. Чуть подумав, он кивнул. — Хорошо, и что ты собираешься делать, если найдешь ее? Думаешь, в ней взыграет зов крови? — он хмыкнул. — Двадцать лет спустя? Я растерялась на секунду. Вопрос Бласа застал меня врасплох. — Блас, ну он же умирает… — неуверенно обронила я. — Все обиды отходят на второй план, когда человек умирает. Блас ответил не сразу. Долго-долго смотрел на мое заплаканное лицо, в задумчивости поглаживая пальцем подбородок, и в его глазах я ясно видела движение какой-то мысли. Может, вспоминал, как я проводила дни и ночи у его постели месяц назад? Или как оплакивала его, пока думала, что он мертв... — Хорошо, я помогу тебе, - решил он, наконец. - Что ты предлагаешь? — Спасибо, — протянула я, удивленная его великодушием. — Где его вещи? Нужно порыться, наверняка он хранит какую-то фотографию или адрес. — Все вещи в отеле, он остановился в номере. — Ты можешь отвезти меня туда? — Почему нет? — нарочито равнодушно пожал плечами Блас. — Это десять минут отсюда. Но в Чили я тебя не повезу. — Нет, — мотнула головой я. — Столько Хосе и не протянет. Отель — наш единственная зацепка. *** Мы ехали уже несколько минут, но не проронили ни слова. Блас упрямо смотрел на дорогу, а я пользовалась этой возможностью и не сводила с него глаз, пытаясь заново открыть для себя черты его лица и запомнить их получше. Я знала, что после смерти Хосе потеряю обоих - Блас снова уедет и на этот раз, наверно, навсегда. Как и прежде, я была намерена отпустить его, но не собиралась повторять прошлых ошибок. После стольких исканий Блас, наконец, открыл мне свое истинное лицо, и за оставшееся мне короткое время я хотела получше узнать и, если нужно, принять этого нового Бласа. - Блас, - вдруг подала голос я. - Скажи, а ты тоже преступник? Блас на секунда отвлекся от дороги и бросил на меня насмешливый взгляд. - Обычно в ответ на такие вопросы правду не говорят , - хмыкнул он. - А ты скажи, - попросила я и сама поразилась собственной смелости. - Ты знаешь, что я не осужу тебя. Что-то такое мелькнуло в его глазах, трудно описать, но я поняла, что произнесла важные слова - он вмиг перестал ухмыляться. Молчание затянулась, и я уже не ждала, что он ответит, когда он бросил коротко: - Я был с Мендесом в одной шайке, пока не сбежал из дома. Пару мгновений я не отвечала, пораженная его откровенностью, просто не знала даже, что сказать на это. Внезапно страшная мысль пронзила мой мозг, и я, сжавшись, спросила, не смея взглянуть на него: - И ты... убивал? Блас снова оторвался от дороги и, окинув меня красноречивым взглядом, язвительно заметил: — Еще не поздно выйти из машины и пойти пешком. Я повернулась к нему и посмотрела на него виновато. Он не отрывал равнодушного взгляда от дороги. — Я тебя не боюсь, — спокойно произнесла я. — Отчаянная голова. Он улыбнулся, и что-то детское мелькнуло в этой улыбке. Что-то непроизвольное, будто сдерживаемое — словно свет пробился сквозь занавешенное окно. Словно ему так хотелось по-доброму пошутить и вместе посмеяться этой шутке со мной. Впервые не надо мной — а со мной. Он стал мне родным, когда разделил со мной свою боль и гнев на отца. Но впервые он стал мне по-настоящему близок, когда так робко и неумело разделил со мной смех. Я даже опешила на мгновение и помедлила с ответом. — Мне ты не причинишь вреда, — смело ответила я, глядя прямо перед собой. Блас фыркнул, но ничего не ответил, лишь принялся нервно постукивать пальцами по рулю. Прошло несколько минут, прежде чем он снова подал голос. — Я не убивал. — Я знала! - тут же выдохнула с облегчением и благодарностью - то ли за то, что все-таки сказал мне, то ли за то, что не убивал. *** - Даже не знаю, с чего начать, - скептически оглядел номер Блас, который выглядел совсем нежилым, только в углу стояла нераспакованная сумка. - Похоже, он даже не распаковывался, - в растерянности пробормотала я. - Стало быть, все в сумке. - Какая тонкая дедуктивная цепочка, - хмыкнул Блас. - Если он вообще возит с собой это "все"... - Чего? - я повернулась к нему в недоумении. Одержимая мыслями о Хосе, я не поняла ни одного слова из этой реплики. Блас на секунду задержал на мне взгляд, затем возвел свои синие очи горе и помотал головой. - Просто осмотри сумку - и закончим с этим. Я послушно кивнула и, пулей подбежав к сумке, вывалила на кровать ее содержимое. Книг в этот раз в ней не оказалось, видимо, Хосе уже был не способен читать, когда прибыл сюда. Здесь была одежда на смену, смешная соломенная шляпа, местами поломанная - может, в дороге, а может, от старости. На дне сумки лежала искусно вырезанная деревянная шкатулка, потемневшая от времени. - Блас, смотри! - я выудила из шкатулки простенький алюминиевый медальон и радостно продемонстрировала его Бласу. - Фуэнтес любит ожерелья? Очень ценная для нас информация... - Ценная, - ответила я с горящими глазами и одним щелчком открыла медальон. Оттуда что-то выпало. Склонившись, я подобрала с пола посеревшую от времени неживую и поблекшую прядь волос. - Должно быть, это детский локон его дочки, - слегка разочарованно протянула я. - Надеюсь, мы не едем делать тест на отцовство... - начал было Блас, но я возбужденно перебила его: - Смотри, Блас, тут еще что-то - порывшись в шкатулке, я выудила оттуда свернутую вчетверо бумажку. — Телефон, Блас! — воскликнула я, развернув ее. — Ты видел? Номер телефона! Блас прошелся равнодушным взглядом по бумажке. — Он может быть чьим-угодно. — Да, наверно Хосе хранит в шкатулке телефон прачечной, — съязвила я и, подскочив к телефону, дрожащими пальцами набрала номер. Трубку подняла женщина, и я услышала мелодичный голос. — Алло, — воодушевленно начала я и вдруг сникла, осознав, что понятия не имею, что говорить. Знает ли она вообще о своем отце? Или знает и ненавидит… Не повесит ли она трубку? — Это… Вас беспокоят из Буэнос Айреса. — Да-да, слушаю, — голос был приятным и звучал обнадеживающе, так что я решила не ходить вокруг до около. — Ваша фамилия Фуэнтес? — выпалила я и затаила дыхание, цепляясь взглядом за Бласа как за единственную поддержку. На той стороне провода воцарилось молчание. Наконец, моя собеседница подала голос: — Кто вы? — Я знакомая вашего отца. - У меня нет отца, - холодно отозвалась моя собеседница. Я беспомощно взглянула на Бласа. Тот, к моему удивлению, подбодрил меня кивком. - Я знаю, что есть, его зовут Грегорио Фуэнтес, — затараторила я, торопясь выложить все, пока она не повесила трубку. — У него был инсульт, он в тяжелом состоянии. Врачи говорят, он умирает. Ему осталась пара дней. Ответ последовал не сразу. — И чего вы хотите от меня? — сухо поинтересовалась моя собеседница. Я растерялась. — Он постоянно зовет вас. Вас и вашу внучку. Я подумала, вы захотите попрощаться. И снова пауза. — К сожалению, я сейчас нахожусь в командировке…. Я опешила. — Ваш отец умирает! — возмущенно воскликнула я. — Вы не понимаете? Пусть он вас бросил, он любил вас. Я нашла этот номер у него в шкатулке! Он все это время хранил его и следил за вашей жизнью. Вы должны приехать и попрощаться! — Простите, но я ничего ему не должна, — отрезала она. — Я не держу на отца зла, но правда не могу сейчас сорваться, тут все на мне держится, понимаете? Я постараюсь попасть к нему, когда буду в Буэнес-Айресе, но не уверена, что успею. Я пошатнулась. Реальность свалилась на меня, словно тюк с мукой, такая обыденная и неуклюжая. Здесь, в этом сером угрюмом хосписе, казалось, что ничто не может быть важнее, чем жизнь Хосе, ничего страшнее нет, чем весть о том, что он умирает, что очень скоро погаснут эти лукавые синие глаза, безвольно лягут вдоль туловища натруженные морщинистые руки и смолкнет его забавная, непрерывная, как казалось раньше, трескотня. А где-то там, в шумном офисе, было не до того: эта новость - лишь неприятное дополнение к рутинным делам, еще одна проблема, которую нужно уладить. Совсем другое дело бумажки, вот бумажки - важно: ворох бумажек, которые нужно отправить, переслать, отредактировать, отштамповать, подтвердить, отложить, переложить. Где-то там казалось очень важным сказать много важных и умных слов на совещании вместо последних слов прощания человеку, который уходит из мира, так и не сказав свое последнее «прости». Слезы выступили у меня на глазах, и Блас не сводил с меня встревоженного вопросительного взгляда. — А… ваша дочка? Ваша дочка сможет приехать? — выдавила я с трудом. — Я спрошу, — неуверенно отозвалась моя собеседница. — Вообще-то она сейчас в Буэнос-Айресе… Мне нужно поговорить с ней. Вам перезвонить на этот номер?  — Да, да, звоните в любое время! — воскликнула я обнадеженно и отключилась. — Внучка придет! — я едва сдерживалась, чтобы не броситься Бласу на шею. — Она так сказала? — поинтересовался он. — Нет, — качнула я головой. — Но она в Буэнос-Айресе. Естественно, она придет! Разве может быть иначе? — посмотрела я на Бласа, одержимая сумасшедшей, отчаянной надеждой. Блас с сомнением на меня покосился, но промолчал. — Пойдем, скажем Хосе! — Может, дождемся, пока она придет? — Нет, — решительно ответила я и, взглянув на него в упор, сказала чуть дрогнувшим голосом. — Что если он умрет раньше? Блас кивнул. *** Дорога назад в госпиталь очень отличалась от нашей первой поездки туда. Я больше не думала о том, что Хосе умрет, я не думала о том, что Блас уедет - все, на что я была способна, - это ликовать от мысли, что Хосе скоро встретится со своей внучкой после стольких лет. — Хосе, к тебе едет твоя внучка! — воскликнула я, врываясь в палату. — А, сеньорита, — протянул Хосе безмятежно. — Нашли меня... Какая радость! Я в растерянности остановилась. — Мы же уже виделись, Хосе, — пролепетала я. — Я приходила к тебе пару часов назад, помнишь? Хосе продолжал улыбаться своей светлой блаженной улыбкой. — Это из-за опухоли, — шепнул мне на ухо Блас. — Он постоянно все забывает. У меня упало сердце. Неужели он и внучку свою забыл? — Хосе, ты помнишь свою внучку? — осторожно спросила я, подсаживаясь к нему на кровать. — А то! — улыбнулся Хосе и вдруг остановил на мне сонный взгляд. — А вы так похожи на нее, сеньорита, я говорил? Очень похожа на мою внучку… — Она к тебе едет, твоя внучка, — я сжала его ладони в своих.— Продержись до ее прихода, Хосе, пожалуйста, продержись! Я вышла из палаты, глотая слезы. Каким-то образом мне удалось смириться с тем, что старик умирает, но я не могла поверить, что он теряет рассудок. Его тело было дряхлым и немощным, но ум был острым и гибким, совсем как у молодого, и мне трудно было представить себе, что и это погибнет. Смерть могла отобрать у меня тело, но не воспоминания. Я хотела, чтобы в памяти у меня остался острый, чуть насмешливый взгляд синих глаз, а не полубред который лепетал старик под действием морфия. Вслед за мной вышел Блас. То ли почувствовал мое состояние, то ли ему самому было неуютно наедине с полубезумным Хосе. Телефон в руке завибрировал. Я нажала на кнопку и прижала трубку к уху. — Да? — Здравствуйте, это подруга моего дедушки? — послышалось на том конце провода. — Да, — взволнованно выдохнула я. — Вы его внучка? Вы приедете? Пожалуйста, он очень вас ждет! Я сказала ему, что вы приедете. И снова тишина. — Понимаете, я жду ребенка, — отозвалась, наконец, девушка. — Доктор рекомендует избегать потрясений, а умирающий человек, сами понимаете… Она не закончила. А я не понимала. — Но это не человек, — растерянно ответила я. — Это ваш дедушка… — Я знаю… Но я боюсь, что что-то случится с малышом. Мне сейчас нельзя волноваться. Я молчала. У меня язык не поворачивался ее уговаривать. Вдруг ей правда станет так плохо, что она потеряет ребенка? Хотя если бы действительно переживала, она бы приехала несмотря ни на что. — Хорошо, как скажете, — выдавила я. — Вам сообщить о его смерти? — Да, конечно, — живо отозвалась девушка. — Его похороны мы берем на себя. Но приехать я не могу. Я повесила трубку, не попрощавшись. Сил не было соблюдать этикет. Я не знала, как мне сказать Хосе, что ошиблась. — Не придет? — проницательно заметил Блас. Я покачала головой. — Я так и думал, — пожал плечами он. — Я тебе говорил… Я не ответила и, вернувшись в палату, замерла в дверях, не зная, как теперь смотреть Хосе в глаза. — А, синьорита… — протянул Хосе, завидев меня. — Заходите, чего это на пороге стоите? Вы представляете, какая радость у меня? Глаза Хосе сияли. Я покосилась на Бласа, вошедшего в палату вслед за мной. — Нет, — тихо сказала я. — Не представляю. — Внучка моя приходила! — воскликнул Хосе и хрипло засмеялся, морщась от боли. Я снова метнула на Бласа недоуменный взгляд, но он его не встретил, продолжая с любопытством изучать Хосе. — Приходила? — машинально повторила я за ним. — Да, приходила, я у нее прощения просил, — довольно подтвердил Хосе. Я похолодела. — Что с ним? — растерянно прошептала я, склоняясь к Бласу. Блас не ответил, но я и сама все поняла. То ли под действием морфия, то ли под давлением опухоли сказанное мной перемешалось с реальностью в его сознании. Старый выдумщик Хосе вообразил себе, что его внучка действительно приходила. — И что она сказала? — выдавила я сквозь подступающие слезы. — Прощает меня, — выдохнул Хосе с облегчением. — И дочка прощает. Я подскочила к нему и упала на колени рядом с его кроватью, хватая дряхлую бледную руку и прижимая ее к губам. — Да, Хосе, конечно, они тебя простили! Они любят тебя очень сильно! И я люблю, — я всхлипнула, целуя морщинистую руку. — Да, любят, — бормотал вслед за мной Хосе, глядя куда-то вверх. — Она тоже сказала, что любят. И прощают… Они сказали, что все мне прощают. *** Тот день помог мне примириться со смертью. Я поняла, что смерть может быть светлой и спокойной, как смерть старика Хосе. Мы с Бласом стояли у его изголовья рука к руке, и смотрели, как старик что-то бессвязно бормочет. Он был человеком, который не боялся смерти, и относился к ней с симпатией, и впервые я видела, чтобы смерть отвечала взаимностью: Хосе уходил с улыбкой. Он был полон жизни, старик Хосе, но все же легко с ней расстался. Наверно, в этом больше мужества, чем в неустанной борьбе и отрицании. «Любишь жить, люби и умирать. Если мы что и знаем о себе достоверно, — так это то, что умрем». Всю жизнь он скитался по миру без дома и без семьи, а теперь уходил так, словно знал, куда идет. Словно после долгих поисков он, наконец, нашел дорогу домой. Он говорил, мы все еще встретимся, и я верила ему. Наверно, можно вынести что-угодно, даже смерть, ради того, чтобы со временем встретиться с близкими на том свете и больше не расставаться. Вряд ли я смогу когда-то понять и принять смерть маленьких детей вроде того мальчугана с бритой головкой, что встретился нам по дороге к Хосе. Я никогда не смирюсь со смертью молодых парней, которые уходят в армию и становятся пушечным мясом и марионеткой в руках больших и влиятельных людей. Но я поняла старика Хосе, который принял смерть, как старую приятельницу. Он испустил дух не сразу, и я долго простояла в пустом коридоре, рыдая и наблюдая через окно, как старику вкалывают очередную порцию морфия. Блас стоял рядом, и я чувствовала тяжесть его руки на своем плече: он словно пытался передать мне все свою уверенность и силу. Ему тоже, наверно, было нелегко, он успел привязаться к Хосе за все это время. — Как она могла не приехать? — всхлипнула я и, размазав слезы по щекам, покачала головой. — Его внучка? Просто в голове не укладывается. — Его внучка сидела у изголовья, — услышала я голос Бласа и обернулась в недоумении. Он задумчиво смотрел через стекло на Хосе. — Не обязательно иметь кровное родство, чтобы человек стал тебе родным, — пояснил он, и мне вновь показалось, что он говорит не только о Хосе. В другое время я бы, наверно, не осмелилась, но тогда я уткнулась лицом ему в грудь, а он не сразу, но обнял меня в ответ, и у меня не было сил анализировать, почему он это сделал. Я только с облегчением думала, что впервые в жизни мне не приходилось встречать горе в одиночку. Вернувшись в колледж, я достала свою коробку из-под печенья и извлекла знакомую потертую книжицу «Старик и море» — единственная вещь, которая осталась мне на память о Хосе. Устроившись на кровати, я достала карандаш и открыла книгу на первой странице. Я снова подчеркивала слова, но на этот раз я искала не подсказки. Я подчеркивала строчки, фразы, которые напоминали о нем, слова, в которых он оставил себя. Когда я перечитывала их, Хосе снова оживал в моей памяти, и казалось, что он никуда не ушел. Я просидела с книгой целый день и к концу дня уже знала, что скажу на его на похоронах. «Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается». «Он был слишком простодушен, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства». «Нельзя, чтобы в старости человек оставался один. Однако это неизбежно» «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить». «Глупо терять надежду, — думал он. — К тому же, кажется, это грех». *** Похороны прошли тихо и незаметно: пришли только мы с Бласом, и его дочка с семьей. Я увидела его внучку, она была немного старше меня и ничуть на меня не похожа, но я не удивлялась, что старик Хосе все время меня с ней сравнивал. По себе знала, с какой жадностью порой ищешь в посторонних людях знакомые и дорогие сердцу черты близкого человека, даже если их нет там и в помине. Там, слушая панихиду, оглушительную на фоне кладбищенской тишины, я вдруг поняла, что смерть — это тоже часть жизни, самая глубокая ее часть. Только на пороге смерти начинаешь ловить лицом теплый ветер, вдыхать аромат свежей травы, ощущать, как кровь бежит по венам и следовать примеру сердца, которое каждым своим ударом сопротивляется смерти, провозглашая жизнь. Как росток вьюна сквозь каменную глыбу, через боль, через болезнь и смерть ярким лучом пробивается жизнь, жизнь всегда пробивается сквозь любые обстоятельства. Ее не разглядишь, если убегать от боли или притворяться, будто ее нет вовсе. Боль следует встречать, как встречают упрямо солнце глаза, не защищенные темными очками, но истосковавшиеся по ласковому свету. Так ее встречала теперь и я. Близилось лето, и жасмин почти отцвел, но я нашла один куст, и заранее срезала несколько веточек, поставив их в банку с водой. Теперь на мраморном надгробии, как когда-то на нашем с Мариссой подоконнике, среди прочих роскошных венков и цветов, которые с таким запоздалым раскаянием заказали родственники Хосе, белели маленькие нежные лепестки жасмина, и я была уверена, что мой старик там наверху непременно знал, от кого они. Он попал на небо, старик Хосе, в этом я уверена, даже если в прошлом он был вором и мошенником. Ведь важно не то, что он когда-то валялся на самом дне, а то, что однажды нашел в себе силы подняться. Когда-то он сказал мне, что в рай идут не те, кто не допускает ошибок, а те, кто до последнего надеется на прощение. Бог любит таких, как Хосе: ошибки допускают все, а мужества до конца верить, что не все потеряно, хватает немногим. Той ночью мне снова снился Хосе. Он смотрел на меня и посмеивался, словно бы говоря: «Что же вы, сеньорита, расклеились? Разве не говорил я вам, что все мы еще обязательно встретимся?». Я не отвечала, только смотрела в его глаза, а в глазах плескалось серебристое море. Он и сам был, как море, старик Хосе — такой же бескрайний и свободный. И в оковах своего немощного старческого тела, и за решеткой тюремной камеры — всегда свободный. Как море, он не знал горизонта, проникая дальше и дальше, так что всюду море, а в море плещется рыба. Большая рыба. Я теперь знала ответ: старик Хемингуэя умер, а не уснул. Умер, так и не поймав свою большую рыбу, но умер счастливым. Разве дело в том, чтобы поймать ее? Разве не в том смысл жизни, чтобы искать ее и бороться? Не испугаться бескрайнего моря, проломить горизонт и пуститься в дальнее плавание на поиски, заранее обреченные на провал, потому что поиски бесконечного никогда не имеют конца, как не имеет края море. Только горизонт, за которым открываются новые и новые воды.