По-волчьи жить

— Прости меня, — сказала я на следующий день, когда мы остались одни. Вчера приехала Лаура, и они с Луной нашли друг друга. Учеба еще не началась, а они уже добровольно погребли себя под грудой учебников в библиотеке, оставив нас с Мариссой разбирать чемоданы. Марисса хмуро вываливала свои вещи, беспорядочно раскладывая их по полкам. Она явно услышала меня, но не обернулась. — Это было нечестно, — буркнула она, наконец, через плечо. — Я знаю, — коротко отозвалась я. — Мне трудно. Я не понимаю, что со мной происходит. Марисса замерла, затем сорвалась с места и плюхнулась на кровать рядом со мной. — Если бы Бласу было все равно, он бы просто уехал, не оставив никому инструкций, — завела она старую песню. — Давай не будем об этом, — попросила я. Марисса с готовностью кивнула. — Что ты собираешься делать? Я пожала плечами. — А что я должна делать? Марисса расширила глаза. — Ты не собираешься найти его? Я упрямо покачала головой. — Зачем? Марисса растерялась. — Бласа ты искала… — Потому что Блас заботился обо мне с самого детства. Он стал мне близким человеком за последние годы, а этот знает меня от силы пару месяцев. И то по фамилии. Марисса понимающе кивнула. — Все равно, хорошо бы иметь обратную связь. Теперь Франко и Соня не смогут удочерить тебя. Мы могли бы уговорить твоего нового опекуна отказаться от прав… — Думаю, долго уговаривать бы не пришлось, — хмыкнула я. — Наверняка, он ждет не дождется моего совершеннолетия… — Лухи, перестань уже, — строго перебила Марисса. — Если бы ему было наплевать на тебя, он не прислал бы подарок.  — Наверняка, Блас оставил распоряжение, — равнодушно отозвалась я. — Я всегда получала подарок на день Рождение. Видимо, это завет его отца. — Он мог подарить тебе какую-нибудь безделушку, — возразила Марисса. — А не разыскивать каток в Южной Америке. — Просто совпадение, — пожала плечами я. — Шестерка подслушал наш разговор, а опекун был настолько глуп, что не понял юмора. Марисса с сомнением покачала головой. — Ты просто упрямишься. — Наплевать, — огрызнулась я. — Я не хочу о нем говорить, мне все равно. Я его ненавижу, если хочешь знать! — Да за что? — воскликнула Марисса. Я промолчала. — За то, что он не Блас? — проницательно заметила она. Я напряглась. — За то, что его выбрал Блас, — парировала. — Наверняка, они одного поля ягоды, и им обоим наплевать на меня. Я больше не собираюсь ни к кому привязываться. Франко не сможет меня удочерить — что ж, ничего не поделаешь, теперь в этом нет необходимости. Какой-никакой, опекун у меня есть, и у нас с ним будут сугубо деловые отношения. Мне исполнится двадцать один — и мы забудем о существовании друг друга. Марисса молчала, неодобрительно глядя на меня. — Почему ты злишься? — покачала она головой. — Потому что я оказалась дурой, — коротко ответила я и, ничего не прибавив, покинула комнату. *** Я быстро вошла в колею. Начались занятия, горы домашнего задания — у меня просто не было времени упиваться своим горем. Последний курс оказался напряженнее предыдущих, да и статус общеобразовательной школы наложил отпечаток: теперь мы должны были следовать программе министерства образования, а они там явно намеревались свести растущее поколение в могилу. Марисса первое время не спускала с меня глаз, но заметив, что я пришла в себя, стала проводить больше времени с Пабло. Соня все так же приходила навещать нас едва ли не каждый день. Мы с ней объяснились: они с Франко действительно давно обо всем узнали, но все это время пытались отвоевать меня у социального отдела — даже ходили на судебное слушание. Это опекун прислал мне билет в Мачу-Пикчу и разрешение на выезд — вот, почему Франко купил билеты остальным, не посоветовавшись с нами. Это опекун переводил деньги на счет, который Колуччи открыл специально для меня, чтобы убедить социальный отдел в своей платежеспособности. Как мой новый наставник мог узнать номер этого счета, Франко до сих пор гадает. Я-то теперь понимаю, что если этот человек — из одной шайки с Бласом, ему раз плюнуть разведать и номер счета, и мое местонахождение. Но вот как Колуччи удавалось все это время водить меня за нос, ума не приложу — видимо, решив избавляться от паранойи, я нечаянно отключила мозги совсем. Соня говорит, они не хотели меня тревожить. Она была уверена, что им удастся выиграть дело. Впрочем, несмотря на то, что они с Колуччи и так занимались моим удочерением все лето, Соня не собиралась сдаваться: — Я этого так не оставлю! — возмущалась она, встав в свою излюбленную изящную позу и активно жестикулируя. — Эти бандиты вообще не имеют права опекунства. Я выведу их на чистую воду! Я знала, что Соня зря сотрясает воздух, потому что «эти бандиты» наверняка подкупили весь социальный отдел, чтобы получить анонимное опекунство. К тому же, несмотря ни на что, память обоих Фара была мне по-прежнему слишком дорога, чтобы я согласилась выуживать на поверхность всю грязь, которая была с ними связана. — Соня, не нужно ничего делать, — успокаивала я ее. — Прошу тебя. Я шестнадцать лет жила на деньги бандита и не испытываю никаких угрызений совести. Между прочим, Рикардо Фара-старший воровал, потому что хотел помогать беспризорникам — таким, как и я. Соня сокрушенно качала головой и глубокомысленно изрекала что-то в ответ, но так как сделать и в самом деле ничего не могла, ей оставалось только смириться.  — Пообещай, что не станешь его искать, — пристально смотрела она на меня. — Обещаю, — каждый раз легко соглашалась я. И говорила правду. Не хочу знать, кто мой новый опекун, не хочу знать Бласа. Меня больше не интересует, кто оставляет цветы на его могиле, — да скорее всего, мой новый опекун и оставляет. Мной овладела та же апатия, что и до встречи с Хосе, — словно и не было этого зеленого лета, которое так ненадолго вернуло меня к жизни. Мне снова стало абсолютно все равно, и на сей раз мной овладела холодная решимость. Они меня бросили? Прекрасно! Скатертью дорога. Прощай, мама — где бы ты ни была, не хочу тебя знать! Прощай, Маркос, ты значишь для меня теперь не больше, чем любой другой одноклассник. Прощай, Хосе, я закинула дневник в дальний ящик — спасибо, что не давал скучать летом. Покойся с миром, Блас. Теперь, когда я знаю, что ты меня предал, забыть тебя станет гораздо легче. *** И снова белая палата, и он полусидит на кровати, опираясь спиной на подушку. Я сижу рядом на одеяле и сжимаю его руку. Это так приятно и непривычно находиться настолько близко от него и держать за руку. Он не вырывает ее, не кричит на меня, а лишь спокойно смотрит мне в глаза, хотя взгляд измученный и грустный. — Как ты себя чувствуешь? Усмехается. — Как после восьмичасовой тренировки по регби. Улыбаюсь и понимающе киваю. — Думаю, ты преувеличиваешь. Неплохо выглядишь для трупа. — Я просто всегда выгляжу неплохо, — хмыкает Блас. — И скромен до неприличия, — заканчиваю за него. — Простая констатация факта, — поводит обнаженным плечом Блас и морщится. — Ребро? — обеспокоенно спрашиваю я, кивая на руку. Блас качает головой и усмехается. — Я думал, занятия по анатомии введут с пятого курса. Ты знаешь слово «ребро»? Приятно удивлен. Сощуриваю глаза. — Когда-нибудь в научных целях я лично тебе их пересчитаю, — мстительно обещаю я. Блас одобрительно усмехается. — Боюсь, тогда мне придется снова написать на тебя докладную. — Боюсь, тогда тебе нечем будет уже писать, — хмыкаю я. Блас смотрит на меня насмешливым, чуть удивленным взглядом. — А ты неплохо отточила язык, — протягивает он. — Многочасовые тренировки перед зеркалом, — развожу руками. — Да и талант не пропьешь. Блас кривится. — Очень изящное выражение, — недовольно фыркает он. — Значит ли это, что ты признаешь мой талант? — Хитро улыбаюсь. — Это значит, что ты выражаешься, как гопота в пивнушке. — Тебе виднее — ни разу не была в пивнушке, — пожимаю я плечами и лукаво смотрю на него. Блас криво улыбается. — Уже поздно, — подает он голос после минутного молчания. — Клиника закрывается через пять минут. Тебе пора идти. — Может, мне кажется, но в его голосе проскальзывает нотка сожаления. Я с огромным трудом заставила себя прийти к нему сегодня, но теперь вдруг осознаю, что не могу расстаться. Знаю, что вернусь сюда завтра и снова увижу его и сяду рядом, чтобы проговорить с ним весь день. Но сейчас выпустить руку не могу. — Я приду завтра, — твердо обещаю я и вдруг порывисто целую его в щеку. Губы колет жесткая щетина. Резко отстраняюсь, чтобы не успел оттолкнуть меня, но он, кажется, и не пытается. — Тогда увидимся завтра, — отвечает он, и уголки его губ чуть приподнимаются. Усмешка едва заметная, но мягкая и добрая. Такой я ни разу не видела на его лице. С тяжелым сердцем выпускаю руку. — До завтра, — киваю я. — Только ты приходи, — пылко прибавляю. Блас ухмыляется. — Это ты должна прийти. — Точно! — вспоминаю я. — Тогда до завтра? — выдыхаю еще раз. — До завтра, — кивает Блас и осторожно прибавляет: — Ты придешь? Я с готовностью киваю. — Я приду завтра, — повторяю бессвязно. — Только не забудь. — Я приду, — обещаю я. — Приду. — Лухи, — сонный голос Мариссы врывается в палату, и белоснежные стены больницы начинают таять. — Я приду! — восклицаю я, пытаясь их удержать. — Хватит бормотать… — Снова сонный голос Мариссы. — Дай поспать! Палата исчезла, и я резко открыла глаза. Огляделась с непонимающим видом: в темноте видны только очертания кроватей. Осознание приходит постепенно. В последнее время Блас снится мне каждую ночь: ногда я запоминаю сны в деталях, иногда в памяти остаются только очертания Бласа на больничной кровати. Но каждый раз, проснувшись, я начинаю тихонько плакать и, погружая лицо в подушку, чтобы не разбудить Мариссу, едва слышно шепчу: — Ты предатель, Блас. Ты — предатель.