По-волчьи жить

«После этого Гарсиа Маркес переехал в Мадрид, где началась его писательская карьера. Однако знаменитость он обрел не сразу, а долгим кропотливым трудом. Написав сперва несколько рассказов, которые так и не опубликовали, он принялся за свой главный труд, который и принес ему известность…». И тополя уходят, но след их озерный светел… И тополя уходят, но нам оставляют ветер… И ветер умолкнет ночью, обряженный черным крепом… Но ветер оставит эхо, плывущее вниз по рекам… В ушах весь урок звучал противный голос Кармен, а в голове — строки, которые она зачитывала сразу после смерти Бласа. Это придумал Миранда, чтобы поддержать нас и, в частности, меня: попросил Кармен зачитать нам на уроке стихи Гарсиа Лорка. Идея была плохой: заставить бесчувственную ведьму своим противным голосом цитировать Лорку — однако теперь эти стихи прочно засели у меня в голове, как эпитафия, выбитая на могильном камне. Я помотала головой, чтобы отогнать непрошенные воспоминания. Попыталась напеть про себя какую-нибудь навязчивую песенку из рекламы, чтобы направить мысли в другое русло, но Лорка пробивался из тьмы веков, продолжая настойчиво напоминать: «Но ветер оставит эхо, плывущее вниз по рекам». Тогда я обессиленно легла на парту и, уткнувшись подбородком в скрещенные руки, стала обдумывать дальнейший план действий. Миранда мне в этом деле не помощник — это ясно. Каким-то странным образом мой новый опекун сумел очаровать и его, так что бессмысленно даже просить Миранду о чем-то. Однако стоило все-таки залезть к нему в стол и поискать номер таинственного друга Бласа… Но это опять же задача невыполнимая: номер может быть записан на клочке бумаги, а клочок бумаги спрятан где угодно! Даже у него на квартире! К тому же, как я узнаю, что номер принадлежит другу Бласа, а не какому-нибудь личному парикмахеру? Вряд ли Миранда подписал номер специально для Лухан: «Друг Бласа, который предложил свою помощь в организации похорон». От размышлений меня отвлек резкий толчок в спину, и я резко обернулась, раздраженно глядя на Пабло. Они с Гвидо смотрели на меня коровьими глазами, молитвенно сложив руки. — Лухан, спроси Агеллара, как звали коня Дон Кихота? — в панике прошептал Пабло. — Эта ведьма дала нам дополнительное задание по Сервантесу. Я равнодушно передернула плечами. — Спроси сам, — бросила я и отвернулась. Снова взяла ручку и принялась разрисовывать тетрадь. Наверно, если бы я понимала, что рисую, мне стало бы не по себе, но я не замечала, как на листе штрих за штрихом проявляется волчья морда, вскинутая к небу. — Лухи, — снова ощутила я чувствительный толчок в спину. На сей раз вместе со мной повернулась разъяренная Марисса, сидевшая рядом. — Лухи, ну спроси! — заканючил Пабло, опасливо покосившись на Мариссу. — Ты к нему ближе сидишь! — Ты со мной не панибратствуй, — пресекла я его. — Для тебя я всегда Лухан. А Маркоса спрашивать не буду! Попроси Мариссу. Пабло смерил меня укоряющим взглядом, но не решился и дальше доставать под суровым взглядом Мариссы. — Росинант, — уже шептала за моей спиной она, предварительно порывшись в своих записях. Пабло крупно повезло: обычно Марисса не записывала даже тему урока и вообще делала конспекты очень избирательно, чаще рисуя на полях, как я, или переписываясь со мной на листке бумаги. — Бустаманте! — разорвал вдруг сонную тишину класса пронзительный голос Кармен. Пабло закрыл лицо ладонью и сполз на стуле почти под парту, пытаясь спрятаться от гнева Кармен за моей спиной. — Андраде! — настиг голос и Мариссу, и та резко вскинула на Кармен невинный взгляд. Раньше такое проходило, но с тех пор, как Марисса стала встречаться с Пабло, она тоже впала в немилость как не оправдавшая доверия. — О чем вы беседуете, можно поинтересоваться? — едко спросила Кармен. — Понимаете, у Пабло заболел живот, и я хотела передать ему таблетку, — бойко оттарабанила Марисса. Лицо Кармен стало похоже, на смятый выжатый лимон. — Таблетку? — язвительно протянула она. — У синьора Бустаманте расстройство желудка? Отравились собственной желчью? — Кто бы говорил, — едва слышно буркнул Пабло под нос, но Кармен словно прочитала все по губам. — Вста-а-ать! — разрезал тишину класса ее пронзительный вопль. Пабло бросил на Мариссу обреченный взгляд и поднялся на ноги. Марисса, чуть подумав, тоже вскочила. — Андраде, к вам это не относится. Я говорю с Бустаманте. Марисса задумчиво покусала губу, но подчинилась, чтобы не раздражать ее еще больше. — Бустаманте, — Кармен стала прохаживаться вдоль доски походкой хищника. — Вы решили, что раз вам удалось так героически отстоять честь колледжа и предать родного отца гражданскому суду, вы стали его наследником и хозяином колледжа? Пабло побледнел, но ничего не сказал в ответ. Марисса закусила губу до крови, но не встряла — знала, что любое ее действие повлечет противодействие, от которого хуже станет только Пабло. Остальные ребята тоже то и дело бросали на него сочувственные взгляды, но вмешиваться не решались. — Сейчас это, должно быть, модно, подавать в суд на «предков», так вы их называете? — продолжала глумиться Кармен. — Слишком ущемляют вашу свободу, да, Бустаманте? Вы привыкли, что можно хамить, нарушать дисциплину — и наказания за это не последует, а если все-таки взрослые посмеют иногда сделать замечание, всегда можно призвать их к юридической ответственности, да? Бедненький, беззащитный Пабло Бустаманте всегда найдет защиту под сенью нашего справедливого закона… — Да как вы можете! — не выдержала Марисса и вскочила с места. — Молчать! — закричала Кармен. — Андраде, займите свое место сейчас же. Марисса поймала умоляющий взгляд Пабло и неохотно села, хотя было видно, что ее разрывает от злости. Мануэль и еще несколько ребят готовы были вскочить вслед за Мариссой, но все знали, что сделают Пабло только хуже. Каждый урок он выстаивал эту битву, потому что знал: если сорвется, она в очередной раз завалит его заданиями, и он останется без выходных. Он не мог дать ей ни малейшего повода сделать это. — Бустаманте, выйдите к доске! Пабло бросил на Кармен нерешительный взгляд, но все-таки молча вышел к доске и встал перед классом. — Расскажите нам, синьор Бустаманте, как же нужно, по-вашему, вести себя взрослым, чтобы не угодить за решетку? — протянула Кармен, словно смакуя каждое слово. — Как вас ублажать? Расскажите нам, Бустаманте, потому что я всерьез опасаюсь за свою безопасность. Что мне сделать, чтобы не оказаться на месте вашего отца, а? Или матери? Вы ведь и на мать, в свое время подавали в суд, если я не ошибаюсь? Миг — и гипсовый бюст Маркеса, стоявший на учительском столе, полетел в окно. Раздался оглушительный звон разбитого стекла, и тысячи осколков мелкой росой осыпались на подоконник. Кармен беззвучно глотала воздух, раскрывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды, а Пабло тяжелой поступью двинулся вдоль парт, не поднимая головы, и вышел из класса, хлопнув дверью. Он проиграл этот раунд. *** После урока я зашла в кафетерий — просто перекусить, хотя есть не хотелось. Необходимо было поддерживать силы, чтобы дать достойный отпор опекуну, на случай, если он все-таки объявится, да и хронический гастрит не позволял мне долго обходиться без еды. К несчастью, я попала на очередное собрание Че Гевары. — Ребята, думаю, это было достаточно грязно, чтобы начать принимать какие-то меры, — глухо бормотала Марисса, сидя по-турецки на прилавке и оглядывая внимательных слушателей, которые окружали ее со всех сторон. С удивлением я обнаружила среди них даже Мануэля — давненько он не участвовал в митингах. — Я не хочу, чтобы Пабло знал о наших планах, но мы просто обязаны за него вступиться — ведьма перешла все границы. — Мы уже пытались, — выкрикнул Гвидо. — Мы сто раз сдавали ее директору — она все время выходит сухой из воды. — Капля камень точит, — возразила Лаура. — Мы можем попытаться снова. — В Штатах за такие вещи увольняют, — покачал головой Джейк, новый ученик, который переехал в Южную Америку из США и тут же стал бессменным членом партии Мариссы. Иногда мне казалось, что он немного влюблен в нее, поэтому всегда и во всем с ней соглашается. — Разок записать ее на диктофон — и показать директору. — Не выйдет, — покачал головой Томас. — Дунофф и так все про нее знает: он все равно будет ее покрывать.  — Почему он ее вечно выгораживает? — всплеснула руками Мия. — Я поговорю с отцом? — предложила Пилар. — Без толку, — покачала головой Марисса. — Он не станет ее увольнять. Надо действовать с другого конца. — Что ты предлагаешь? — преданно посмотрела на нее Кларисса, жуткая прилипала, которая тоже пришла к нам после реорганизации колледжа. Она была типичной блондинкой, повернутой на шмотках, но почему-то постоянно пыталась подружиться с Мариссой, и в конце концов так надоела, что та без обиняков высказала ей все, что о ней думает. Клариссу, правда, это ничуть не смутило, и она продолжала заискивать перед ней, хотя тут же переметнулась в компанию Мии, которая оказалась более приветливой. У меня сложилось впечатление, что она просто ищет себе богатых и популярных друзей. Марисса проигнорировала ее реплику и оглядела присутствующих. — Предлагайте варианты, — развела руками она. — У меня пока нет никаких идей. — Надо сделать так, чтобы она сама захотела уйти, — протянул Роко, задумчиво потирая подбородок большим пальцем. — Как это сделать? — внимательно посмотрела на него Марисса. — Компромат? — предложил Диего. — Какой? — посмотрел на него Нико, прижимая к себе примолкшую Луну. — Ну не знаю, — пожал плечами Диего и философски заметил: — Совершенных людей нет. — Мне это не нравится, — подала голос Луна. — Будем обливать грязью в ответ на грязь? — Да это и невозможно, — поддакнул Гвидо. — Она же старая дева — ее не подловишь ни на чем. — Ничего лучшего пока не предложили, — обиделся Диего. — Да проще простого, — вдруг подал голос рыжий веснушчатый парень, развалившись за одним из столиков в углу. Рядом с ним сидела точная его копия, такая же долговязая и худощавая, с огромным горбатым носом и той же озорной улыбкой на губах. Альфредо и Хорхио, братья-близнецы, которые тоже пришли к нам только этой осенью. У них был странный акцент: поговаривали, что они родом из Англии или откуда-то оттуда — но сами они никогда не подтверждали эти слухи. О них вообще мало что знали: им вполне хватало друг друга, так что они не стремились ни с кем подружиться. Они постоянно срывали уроки, устраивали розыгрыши, развлекались с пиротехникой — в общем, стали главными конкурентами Мариссы по безумным выходкам. Все учителя, конечно, за голову хватались и с укором смотрели на Дуноффа, который принял в школу этот ходячий кошмар, зато в нашем классе ребят сразу полюбили, несмотря на то, что учителя из-за них порой отыгрывались и на всех остальных. Что меня удивило, с Мариссой близнецы так и не поладили. Я думала, они сразу подружатся, как было с Мануэлем или Роко, такими же мятежниками, как она, — но с близнецами она словно соперничала и постоянно им противоречила. Рядом с ними Марисса всегда становилась такой взрослой и серьезной, что я диву давалась. Конечно, мне всегда приходилось принимать сторону Мариссы из солидарности, но в душе я все же не могла не симпатизировать близнецам. Казалось, они были бесстрашнее самой Мариссы, и не дорожили ничем. — И что же ты предлагаешь, о великий гуру? — едко поинтересовалась Марисса. Альфредо и Хорхио переглянулись и насмешливо посмотрели на нее. — Таких вот неудовлетворенных тетушек нужно укрощать смехом, — авторитетно заявил Альфредо. — Выставим ее на посмешище, — добавил Хорхио. — … и она сама уйдет. — А не уйдет, мы ей поможем, — подмигнул Хорхио. Мерный гул стих, все внимательно вслушивались в автоматную очередь, которые выдавали близнецы. Марисса громко фыркнула. — Вы ее видели? У нее напрочь отсутствует чувство юмора. Она не даст нам и рта раскрыть. — Просто надо делать так, чтобы она не успевала открыть свой, — нашелся Хорхио. — Мы будем изысканно вежливо затыкать ее, и она ничего не сможет поделать. — Пусть попробует доказать, что мы делаем это специально! — подтвердил Алфредо. — Что вы имеете в виду? — нахмурилась Марисса. Альфредо лениво передернул плечами. — Превратим все в балаган. — Предоставьте это нам! — в рифму пропел Хорхио. — Каждый может внести свою лепту. — Куча способов! — Можно мычать во время занятий. — Ам-м-м, — продемонстрировал Хорхио. — Она поднимет одного, а другой в это время подменит и тоже начнет мычать, — продолжал Альфредо. — Она не сможет найти виновного — весь класс из кабинета не выгонит, — пояснил Хорхио. — Можно подпилить стул! — Можно развинтить стол! — «Нечаянно» залить журнал соком! — Подмешать в чай соль! — Подмешать в чай сахар! — Насыпать кнопки на сиденье! Ребята в восхищении взирали на братьев, а Марисса молчала. Было видно, что план ей по душе, но я знала по опыту, что предложение близнецов она не примет, даже если в глубине души одобрит его. — Она отыграется, — опасливо покосилась на Хорхио Кларисса. — Наставит двоек. Я не хочу отсюда вылететь. — А мне нравится идея! — воскликнула Мия и возбужденно обратилась к Мариссе. — Она не сможет доказать, что это наших рук дело! Ее все ненавидят. — Хотя ты права, Мия, идея действительно потрясающая, — тут же передумала Кларисса. Альфредо бросил на нее насмешливый взгляд и снова обратился к присутствующим. — У нас есть отличная коллекция фейерверков. Как думаете, наша одалиска оценит? Кафе огласил дружный хохот. Гвидо одобрительно похлопал Хорхио по плечу: — Я с вами, ребята! Хорхио иронично покосился на руку Гвидо и придвинулся ближе к Альфредо. Внезапно среди гула голосов послышался голос Мануэля: — Слушайте, ну это детский сад, — поморщился он. — Вы только подожжете школу или дождетесь, пока вас выкинут отсюда! Все знают, у кого в этой школе есть отличная коллекция фейерверков. Ману старше всех нас на несколько лет, и ему недавно исполнилось двадцать. Раньше он был таким же балагуром, как Альфредо или Хорхио, но после болезни очень изменился. Стал серьезнее, ответственнее и все реже соглашался на безумные выходки. Марисса, до сих пор занимавшая наблюдательную позицию, охотно его поддержала. — Эту змею ничем не проймешь, — покачала головой она. — Вы не знаете, сколько тут всего произошло до вас, — обратилась она к близнецам. — Ее ничто не трогает, и она не уйдет сама. Ее даже смена статуса колледжа не вынудила уйти отсюда. Альфредо насмешливо поднял руки в знак поражения. — Признаю свою некомпетентность, коллега! — Смиренно примем ваш вариант… — почтительно склонил голову Хорхио. Марисса возвела глаза к потолку и сделала глубокий вдох. — Ману, у тебя есть идеи? — с надеждой посмотрела она на него. Ману задумчиво смотрел на нее, потирая бровь рукой. — Кстати, смена статуса колледжа может нам очень пригодиться… — протянул он. — Что? Что ты придумал Ману? — Марисса соскочила с прилавка. — В Мексике существует закон, по которому ученики общеобразовательной школы имеют право отказаться от учителя, если единогласно решат, что учитель некомпетентен, — вспомнил он оживленно. — Мы так сбагрили нашего математика. Ребята подписали заявление и отправили в Министерство образования. Я не знаю насчет Аргентины… — Ману, ты гений! — Кулак Мариссы победно взвился в воздух. — Как же я не подумала об этом? Мы ведь больше не зависим от продажного опекунского совета! Министерство образования — вот, что нас спасет! Мы обойдем Дуноффа и напишем туда! — Слушайте, а мне нравится! — восхищенно воскликнул Томас и одобрительно потрепал Ману по плечу. — Но только мы должны быть за одно, — оглядел Мануэль присутствующих внимательным взглядом. — Расписаться должны все до единого. Если кто-то подведет, все рухнет, и мы проиграем. Вико, Роко, вы с нами? — Я не склонен принимать стороны, — в своей манере протянул Роко. — Но под документом я подпишусь, это точно. Вико кивнула. — Гвидо, Томас? — Пабло — мой друг! — воскликнул Томас. — Естественно, мы подпишем. — Я тоже с вами, — с готовностью откликнулась Пилар. — Ребята, вы как хотите, но я пас… — последовал смущенный голос Диего. — У меня и так проблем с учебой хватает… Марисса с упреком посмотрела на него, хотя было заметно, что она не удивлена. Диего частенько увиливал, да и Пабло был не совсем тем человеком, за кого он стал бы бросаться в огонь и в воду. — Простите, — буркнул Диего, сжавшись, так, что его длинная фигура словно усохла, и оттого он стал казаться маленьким и тощим. Было время, когда я бы взвилась на месте и накричала на него, и заявила бы, что он предатель. Но это время прошло. Диего встал со стула и вышел, хлопнув дверью. — Луна, Нико? — подал голос Мануэль, проводив взглядом Урколу. — Я подпишу, — кивнул Нико. Луна колебалась, но, бросив быстрый взгляд на Мариссу, тоже кивнула. — Лухан? — перевел Мануэль взгляд на меня. Я растерялась. Последовала длинная пауза, и постепенно все взгляды стали обращаться на меня. — Вы же знаете, — бросила я нерешительный взгляд на Мариссу. — Я больше не участвую ни в чем таком. — Лухи, но речь идет о Пабло! — воскликнула Мия. Марисса молчала, чуть удивленно глядя на меня. Почему-то именно это молчаливое удивление, вдобавок к безмолвной публичной казни Урколы вывело меня из себя. — А чем таким я обязана Пабло? — выпалила я, обводя присутствующих затравленным взглядом. — Что вы на меня так смотрите? Я что, кому-то что-то должна? В кафе снова воцарилась тишина. Марисса смотрела на меня, нахмурившись. — Марисса, перестань молчать! — выплюнула я. — Ты точно так же думала еще полгода назад! Тебе бы и в голову не пришло за него вступаться, если бы вы не встречались! Марисса опешила. — Лухи… — растерянно начала она, но я ее перебила: — Я просто зашла поесть! — продемонстрировала я всем свой сэндвич. — Мне плевать на Пабло и на литераторшу — в конце концов, что такого она сказала, что не было бы правдой? Я бросила сэндвич на тарелку и, поднявшись из-за стола, вышла из кафе и завернула в ближайшую нишу, опасаясь, что Марисса или еще кто-то последует за мной. Все это начиналось как борьба с системой. Бунт против фальши и застывшей структуры, которая сдавливала и ограничивала все наши светлые начинания. Но теперь сам бунт стал системой. Теперь у Мариссы были сторонники, которые стали большинством, стадом, подхватывавшим очередную безумную идею, и претворявшим ее в жизнь. Этот процесс больше не был созидательным, это был бунт ради бунта — сопротивление, которое не приносило ничего, кроме разрушения. Выбора больше не было: я должна была принять сторону: или оспаривать любое решение сверху, как делало большинство, — и уже не важно, разумно ли оно, — или добровольно загнать себя в клетку и подчиняться требованиям повседневной рутины. Так гораздо проще: иметь готовые алгоритмы, так называемые принципы — и следовать им, не вникая в суть. Тем, кто отказывается от них, приходится думать самостоятельно — а это слишком непосильная ноша. Я давно заметила, что как бы рьяно люди вокруг меня ни боролись за свободу, на самом деле, где-то в глубине души они ненавидели ее. Они вручали свою свободу той или иной стороне, но сами от нее отказывались, потому что свобода — это ответственность. Никто не захочет принимать решение, если рядом есть кто-то, кто готов взять это на себя. Раньше я не думала об этом, с облегчением сваливая свою свободу на плечи Мариссы или других мятежников, но теперь что-то мешало мне. Мне становилось душно в этой клетке алгоритмов — хотелось на волю, в лес — подальше от людей, навязывавших мне выбор. Мне хотелось свободы отказаться от выбора, но за эту привилегию платишь одиночеством. Остаться в стороне не может никто: если кто-то решается — он не вписывается. Он становится предателем, к нему относятся с недоверием, потому что человек, который не принимает сторон, — ненадежен, непредсказуем — никогда не знаешь, как он поступит в следующую секунду. Люди, привыкшие к безопасности клетки, не очень-то любят, когда что-то идет не по плану. Выждав пару минут, я покинула свое укрытие и приникла к двери. — …Психопатка… — …Она нас выдаст… — Да нет, Лухи не такая. — Она в последнее время сама не своя… Какая муха ее укусила? — Говорят, у нее умер опекун… — Томас, заткнись. — Да я что? Я просто слышал… — Это же надо, так говорить о Паблито! — прорезал мерный гул голосов писк Клариссы. — Она всегда такая мрачная и недружелюбная. Я знаю этот тип людей. Не удивлюсь, если она нас подставит. Мне захотелось снова ворваться в кафе и вцепиться ей в волосы, но меня неожиданно опередила Марисса. — Замолчи, ясно тебе? — послышался ее резкий голос. — Ты здесь первый год, что ты можешь знать о ней? — Лухан никогда нас не выдаст, — послышался голос Мии. — Лухан — классная девчонка! — к своему удивлению, услышала я голос Гвидо. — Раньше она была веселой и очень смелой, вы просто ее не знаете. — Веселой? — послышался смешок Джейка. — Что-то с трудом себе представляю…  — Еще слово — и я поставлю тебе фингал под глазом, чтобы развить твое воображение, — пообещал Мануэль. — Мы еще посмотрим, кто кому поставит… — завелся Джейк, но его перебила Марисса: — Фингал тебе поставлю я! И все, у кого еще есть, что сказать по поводу Лухан, зарубите себе на носу: она моя подруга, и это самый лучший человек, которого я знаю. Она переживает сейчас не лучшие времена, но вы своими паршивыми языками не смеете обсуждать ее. Всем понятно? Последовало молчание. Затем подала голос Андреа, тоже одна из новеньких. — Что же она тебя не поддержит, если вы такие подруги? — Так-так, девочки, не ссорьтесь, — послышался вдруг веселый голос Альфредо. Шум голосов смолк — видимо, братьям снова удалось разрядить обстановку. — Вижу, затея с заявлением трещит по швам, — вздохнул Альфредо с притворным сожалением. — Вот обидно! — заканючил Хорхио. — Завидев подпись нашего пламенного Луханчика, министр бы тут же примчался к нам в школу увольнять противную Кармен. — А так… — разочарованно протянул Альфредо. — Теперь у нас совсем нет вариантов, да, Ал? — Да, брат, похоже, вариантов не остается, — послышался хлопок по плечу. Я представила себе, как один картинно склоняет голову и прижимает руку к груди в своей манере, а второй приобнимает его за плечо. Задумавшись, я не заметила, как звуки их шагов приблизились к двери, и лишь в последний момент успела отскочить в сторону. Альфредо как будто не удивился, увидев меня по другую сторону дверей и, одарив широкой улыбкой, заговорщицки подмигнул. Хорхио же, плотно прикрыв дверь, произнес свистящим шепотом: — Ай-яй, Луханчик, тебя не учили, что подслушивать нехорошо? И братья разразились своим звонким жизнерадостным хохотом. Я даже не улыбнулась в ответ — лишь открыла рот от неожиданности и, постояв так секунду, вдруг круто развернулась и пошла прочь по коридору. В глазах стояли слезы, но не от обиды — я все еще думала о том, что услышала там, за дверью. Вопреки моим ожиданиям, ребята вступились за меня — я даже не подозревала, что они так хорошо думают обо мне. Конечно, они говорили о прежней Лухан, но ведь они знали, как я изменилась, и все же не отреклись от меня. И вот теперь, сжавшись в своей нише в заброшенном крыле, я сидела и беззвучно плакала. Плакала потому, что та Лухан умерла под колесами самосвала, сбившего Бласа; плакала потому, что знала: ту меня уже не вернуть. А еще я плакала потому, что в тот день обнаружила странный и в то же время щемяще радостный факт: мои друзья верили, что прежняя Лухан еще вернется. Верили даже тогда, когда я сама перестала в это верить. *** — Понимаете, синьорита, такая штука, — говорил когда-то Хосе, задумчиво пожевывая травинку и глядя куда-то вдаль. — Тут главное, до последнего не верить, что назад хода нет. Это самое важное, синьорита, послушайте старика. На миг только забудешь, и уже начинаешь думать плохо и делать плохо, будто это ты и есть. А оно неправда, ой как неправда. Надо вспомнить вовремя, кто ты есть, это самое важное. До последнего не верить, что ты плохой человек… Помню, я посмеивалась тогда. — С чего бы тебе верить в такое, Хосе? Ты же самый замечательный в мире старичок! Хосе перевел на меня пристальный взгляд и долго-долго смотрел на меня, прежде чем ответить, затем светло улыбнулся и подмигнул мне: — Так, а я о чем толкую, синьорита? Об том и речь. Я неплохой человек, а вы так и вовсе ангел с крылышками. Никогда не забывайте об этом, синьорита, и крылышек своих не теряйте. Будет казаться, что нет их уже, а вы не верьте. Это все обман, специально вас черт морочит. Есть крылышки-то за спиной у каждого, надо только помнить об этом. Коли вовремя про крылышки-то вспомнишь, глядишь, и понесут снова, и взлетишь. А коли забудешь или поверишь, будто нету крылышек… Нельзя верить, синьорита, не то падать начнешь и не поднимешься. Главное, не поверить… Он надолго замолк потом, а я рассеянно разбрасывала землю тяпкой. Редко когда понимала Хосе — не поняла и тогда, но теперь, когда изо дня в день меня изнутри снедала ненависть и обида на весь мир, когда я едва могла воскресить в памяти открытую жизнерадостную девочку, которой была еще совсем недавно, я по-настоящему осознала, что имел в виду Хосе. Невероятно трудная, почти невыполнимая задача: лежа на самом дне, вспомнить, кто ты на самом деле. *** С этого года у нас начались занятия по анатомии, и это были единственные занятия, которые я посещала не ради галочки. Почему меня вдруг стало интересовать именно это направление, я не знала, но догадывалась, что причиной послужила смерть Бласа. Смерть поджидает тебя повсюду: малейшая царапина может вызвать заражение крови и убить, поэтому мне казалось очень важным вооружиться против нее хотя бы этими скудными познаниями о человеческом организме. На переменах я увлеченно листала учебник по анатомии, а на уроке всегда слушала, открыв рот, то и дело перебивая учительницу вопросами. К счастью, ту это не злило — и даже напротив, очень скоро я стала ее любимицей. Она была новенькая — раньше я ее в колледже не видела: Маргарита Хуанес, молоденькая улыбчивая девушка, которая пришла в наш колледж сразу после университета. До сих пор стажеры не допускались в элитный колледж, набиравший только самых лучших и опытных учителей — теперь все изменилось: многие учителя ушли из-за резкого снижения зарплаты, и Дуноффу пришлось пополнять штат такими вот неопытными, но очень милыми людьми. Наверное, это к лучшему. Кто знает, может быть, если бы на месте Хуанес сидела мымра вроде Кармен я бы возненавидела анатомию с первого занятия, и моя жизнь сложилась бы иначе. Ворвавшись в класс посреди урока, я плюхнулась на свое место рядом с Мариссой и виновато покосилась на нее. Она упорно делала вид, что меня не замечает, щурясь и что-то усердно списывая с доски. Я открыла тетрадь посередине и быстро написала: «Прости меня». Марисса по-прежнему не желала отрывать взгляд от доски, так что мне пришлось ткнуть ее локтем. — Ай, — прошипела Марисса, потирая бок, но заметив записку, примолкла. Она бросила на меня обиженный взгляд и, чуть помедлив, написала: «Лухи, ты знаешь, что я все равно тебя люблю. Но не обижайся, если я как-нибудь не выдержу и задам тебе хорошую трепку!» Я сдавленно засмеялась и, нащупав руку Мариссы под партой, благодарно ее пожала. «Я слышала, как ты защищала меня перед ними. Спасибо». Марисса быстро проглядела текст и, чуть подумав, пожала плечами и написала: «Я не сказала ничего такого, что не было бы правдой». Я закусила губу. Марисса не забыла ту мою фразу о Пабло, брошенную напоследок. «Мари, ты же знаешь, я могу ляпнуть сгоряча. Это не значит, что я так думаю». Я очень редко звала ее так — Мари. Другие иногда позволяли себе фамильярность, называли «Мариссита» — я же была не приучена называть людей уменьшительно–ласкательно. В детдоме воспитатели всех называли полным именем, и мне понадобилось много времени, прежде чем я сама стала откликаться в колледже на ласковое «Лухи». «Может быть, ты не хочешь так думать, Лухи, но ты так думаешь», — написала Марисса, грустно усмехнувшись, и я в задумчивости уставилась на доску, чтобы не встречаться с ней взглядом. Мы обе знали, что Марисса права. Я всегда была о Пабло не лучшего мнения, но, наверно, то же чувство милосердия, которое мешало Мариссе плохо отзываться о Бласе, двигало и мной. Мы с ней почти не говорили о Пабло, и до сегодняшнего дня в этом не было никакой необходимости. Но Марисса всегда знала, что я о нем думаю. Пару раз за урок я украдкой оглядывалась и наблюдала за Пабло. Тот лежал на парте, уткнувшись подбородком в сомкнутые руки, и мрачно смотрел куда-то перед собой. Только теперь я обратила внимание на тени у него под глазами и болезненный взгляд. Может, я действительно ошибалась? Я знала: раньше его бы не тронули намеки Кармен, так как совесть вообще никогда особо не тревожила его по пустякам. История с Бустаманте-старшим была очень неоднозначной, и прежний Пабло непременно нашел бы себе миллион оправданий, чтобы только не думать о том, что он подставил родного отца. Но этот Пабло явно думал и думал, видимо, очень много. Я всегда считала, что люди не меняются. Так я решила после истории с Маркосом и с тех пор находила этому подтверждение постоянно. Но теперь, наблюдая за Пабло, я не могла избавиться от навязчивой мысли, что могла ошибаться. Теперь, когда Пабло столько времени проводил с Мариссой, не мог ли он, в самом деле, стать другим? Марисса хорошо знала цену верности: она никогда не предавала и никогда не прощала предательство. Если теперь Марисса поддерживала Пабло, значит, было что-то, чего я не уловила, захваченная собственными переживаниями. Ведь я же изменилась: изменилась до неузнаваемости. Если я так стремительно опустилась на дно, есть ли вероятность, что кто–то способен так же быстро подняться? Ведь, в конечном итоге, все зависит лишь от того, кто подаст тебе руку.