По-волчьи жить

— К следующему уроку вам нужно будет прочитать параграф восемь и подготовить доклад по творчеству любого из художников эпохи Ренессанса. — А какой объем, синьор Миранда? — послышался обеспокоенный голос Маркоса. — Десять страниц: работы вы сдаете. Зачитывать будут только два человека. — Но следующий урок уже послезавтра! — в ужасе воскликнула Мия. — У вас есть целых два дня на подготовку, — невозмутимо отозвался Миранда и, не обращая внимания на возмущенные вопли, жестом подозвал меня к себе. Я неохотно подошла, угрюмо опустив голову и засунув большие пальцы в карманы брюк. Я все еще злилась на Миранду, но игнорировать его, как Дунофа, не могла — и не потому что боялась. Он много сделал для меня, Миранда. Несмотря ни на что, я была в долгу перед ним. — Я пробил по базе телефон, который оставил мне друг Бласа, — сообщил он без всякого вступления, будто продолжая начатый разговор. Я резко вскинула голову, в ожидании глядя на него. — Ничего, — пожал плечами Миранда. — Номер принадлежит древнему старику из Чили — вряд ли он имеет к Бласу какое-то отношение. Скорее всего, тот человек взял номер из головы. — Ты звонил по этому номеру? — вполголоса спросила я и огляделась, чтобы убедиться, что класс опустел. — Он не активен, — кивнул Миранда. — Судя по всему, этим номером давно никто не пользуется. — Значит, и эта ниточка ведет в никуда, — нахмурилась я. — Именно, и я настаиваю на том, чтобы больше не было никаких ниточек. Блас вращался не в самом лучшем обществе: тебе не стоит совать туда нос. — Я уже говорила: Блас ни при чем! — неуверенно фыркнула я и, чуть помедлив, выпалила: — Я ищу опекуна, чтобы нащупать его слабое место и вынудить отказаться от меня! Миранда усмехнулся. — Смело… Ты не думала, что он тоже может найти твое слабое место? — У меня их нет, — уверенно заявила я. — Я все обдумала: ему нечем крыть. Самое страшное со мной уже произошло — теперь даже отчисление из колледжа меня не пугает. — Очень рад, что самое страшное, что тебе приходит на ум, — это отчисление из колледжа, — хмыкнул Миранда. — Тем не менее, ставки гораздо выше, и я категорически запрещаю тебе продолжать поиски. С этих пор я буду пристально следить за тобой, и не надейся, что я подпишу прошение на выход. До тех пор, пока опекун сам не потребует тебя выпустить, ты будешь сидеть в колледже и наверстывать упущенное по учебе. На миг я даже онемела от возмущения. — И ты туда же! — воскликнула я. — А как же день рождения Мариссы? Я думала, ты хотя бы здесь меня выручишь! — И напрасно, — спокойно отозвался Миранда. — Я отпущу тебя к Мариссе, а ты нечаянно забредешь в самое пекло. Не надейся. — Да кто ты такой, чтобы распоряжаться моей свободой? — фыркнула я. — Я твой классный руководитель. И друг, — прибавил он после короткой паузы, и, взяв портфель со стола, покинул кабинет. *** Я не пошла на следующий урок и, лишь только прозвенел звонок, смешалась с толпой и незаметно свернула к лестнице, ведущей в спальню. Пока все были на занятиях, комната была пуста, и я была предоставлена сама себе. На всякий случай я все же заперла дверь и, приблизившись к своей кровати, деловито схватила матрас и сдвинула его вправо, обнажая доски кровати. Сняв одну из них, я сунула руку в отверстие и, выудив оттуда полупустую спортивную сумку, бросила ее на ковер, а матрас вернула на место. Вновь усевшись на кровать, я поставила сумку на колени и замерла, в нерешительности ее оглядывая. Я не доставала ее с тех пор, как спрятала, — в день, когда ездила за вещами Бласа. Тогда я вырвала ее у Хавьера и, поднявшись наверх, тщательно исследовала каждый ее сантиметр, но вскоре, почувствовав, что снова впадаю в беспросветное уныние, спрятала подальше от глаз Мариссы и моих собственных. С тех пор я не открывала ее — даже не взяла с собой в поместье Колуччи. Сумка так и провела все лето в колледже, скрытая от чужих глаз внушительным матрасом. Медленно взявшись за язычок молнии, я потянула его влево. Так же медленно и неуверенно приоткрыла сумку и, заглянув внутрь, бережно вынула оттуда белоснежную рубашку и прижалась к ней лицом, жадно вдыхая запах. Она была чистой: тогда она пахла порошком, теперь — пылью. Вещей было мало — и все они были неношеными, а потому бесполезными для меня: они не сохранили Бласа. Однако я прижимала к лицу его рубашку, представляя себе, будто ткань обтягивает его грудь, а я крепко обнимаю его. Я никогда бы не призналась в этом даже самой себе, но я всегда испытывала странную потребность прикоснуться к нему. Я набрасывалась на него с кулаками, выталкивала за дверь, судорожно цеплялась за его свитер — но всегда будто бы с одной целью: ощутить тепло и упругость его плеча. Убедиться, что снаружи он вовсе не такой ледяной и кремневый, как изнутри. Почувствовать, что под идеально выглаженной рубашкой скрывается тело из плоти, порежешь — и кровь потечет. А потом я провела несколько дней, сжимая его холодную руку, и не могла согреть, потому что кровь очень медленно двигалась по жилам. Наверно, самое страшное, что мне довелось испытать в жизни, это обнимать холодное тело, которое не только не могло обнять тебя в ответ, но и не становилось теплее от твоих объятий. Именно тогда я поняла, что больше никогда в жизни не почувствую его тепло. И мне не помогут вещи, которые останутся после него. Я с трудом оторвалась от рубашки и отложила ее в сторону. Затем раскрыла шире сумку и выудила оттуда еще две футболки — такие же выглаженные и аккуратно сложенные. Помню, я еще тогда удивилась, почему Блас взял с собой так мало вещей. Потом подумала, что ему ничего не стоило купить новые — зачем набивать сумку? Теперь куда более странным мне казалось, что сумку отдали мне, а не новоявленному другу Бласа. Раз это он его хоронил, больница должна была отдать вещи ему. Впрочем, здесь уже, наверно, Миранда постарался. Я снова порылась в сумке и нащупала только дно. Нахмурившись, я заглянула в сумку и почти тут же обнаружила тоненькую книжечку, которую искала, — «Старик и море» Хемингуэя. Знакомое название, мы вроде даже что-то проходили, но я все равно не читала списки по литературе. Не знаю, как занесло такого уважаемого классика в эту сумку — мне казалось, Блас не читал книг или читал что-то попроще. Еще тогда весной я полистала книгу ради интереса, но там не оказалось диалогов, и мне она показалась скучной. Я не думала, что это настольная книга Бласа, поэтому просто отложила ее снова в сумку и больше не вспоминала о ней до сегодняшнего дня. Задумчиво взвесив книгу в руке, я собиралась было и ее отложить на кровать, но в последний момент передумала и сунула в тумбочку. Почитаю как-нибудь перед сном. Я в последний раз ощупала дно сумки, чтобы убедиться, что она пуста. Что ж, пришло время признать, что Марисса права: проникнуть в квартиру Бласа было необходимо. Эта мысль давно точила меня изнутри: каждый раз с тех пор, как появился новый опекун, я то и дело возвращалась мыслями к сумке, спрятанной под кроватью. Марисса так и не узнала о ее существовании, но даже она понимала, что вернуться в квартиру — самый простой способ разоблачить моего опекуна. Содержимое сумки Бласа о многом могло рассказать, но о большем рассказывало отсутствие. В ней не оказалось ноутбука, это неудивительно: решив поставить на мне крест, Блас, разумеется, не замедлил сжечь все мосты. Но это и означало, что он оставил ноутбук на квартире — больше негде, не выбросил же он его. Все просто, как дважды два: нужно было только вернуться к нему на квартиру и прочесть его переписку с моим новым опекуном. Однако это-то как раз и было для меня сложнее, чем обойти весь Буэнос-Айрес на четвереньках, роя землю носом. Я не могла вернуться в ту квартиру. Я должна была вычислить своего опекуна как-то иначе. Я готова была вовсе оставить поиски — лишь бы мне не пришлось пережить те события заново: «Они всегда врывались без стука, они хотели заставить меня бояться. А я не боялся. Не боялся!» «Блас, не плачь…» «Но они были сильнее…» «Не надо, прошу тебя…» «Столько унижений! Почему? Почему?» «Все, все прошло». «Уходи, пожалуйста». «Позволь мне остаться». «Уходи.Я хочу быть один. Я привык быть один…». *** «Позволь мне остаться…» — и каждый день, словно строчки из навязчивой песенки, ее слова. Во сне, наяву, в доме, на улице — они отпускают его только тогда, когда он начинает говорить. Но говорить Человеку, в последнее время, особенно не с кем. Впервые за много дней он рискнул выехать в Буэнос-Айрес, чтобы заключить один важный договор и подписать документы о передаче собственности. Умер Блас Эредиа, но Рикардо Фара продолжает руководить крупной компанией. Об этом знает только Линарес, но Человек не может рисковать: он должен уничтожить все следы. Необходимо как можно скорее переписать компанию на другое имя — ради этого Человек даже покинул свое укрытие. Еще несколько командировок — и в права вступит Пабло Диас. Пабло Диас напишет доверенность на смышленого заместителя — и Человеку больше никогда не придется возвращаться в Буэнос-Айрес. *** «Синьор опекун № 3», — я продолжала называть его номером три, надеясь хоть как-то задеть его, хотя, конечно, понимала, что его это вряд ли трогает. — «Мне придется снова нарушить свое обещание не писать Вам, чтобы сообщить, что если Вы в течение нескольких дней не отмените запрет на выход их колледжа, я сбегу отсюда навсегда, и вы будете очень долго разбираться с комиссией по делам несовершеннолетних. Поверьте, я все равно найду способ улизнуть из колледжа — не раз находила, вы меня еще не знаете. В ваших же интересах прекратить эту войну и передать опекунские права Соне и Франко Колуччи по-хорошему, потому что по-вашему все равно не будет. Надеюсь, я выразилась ясно». Я нажала на кнопку «Отослать» и равнодушно проследила за тем, как маленькое изображение конверта на панели отлетает к моему лже-опекуну. Марисса возмутилась, когда прочитала письмо, и, хотя я изобразила оскорбленную добродетель, не могу сказать, что была удивлена. — И что ты будешь делать, если он тебе не поверит? — отмеряла шагами комнату Марисса. — Не грози тем, чего не можешь выполнить! — Чего это не могу? — пожала плечами я. — Если он мне не поверит, сбегу. — Лухи, я тебя прибью сейчас на месте, — вскинулась Марисса и дала мне подзатыльник. — Ай, чего дерешься? — потерла я голову. — Только попробуй сбежать на самом деле, — пригрозила Марисса. — Я найду тебя, и приведу обратно за волосы. Я засмеялась. — Да успокойся, — лениво протянула я и спокойно пожала плечами. — Он же не знает, что меня в колледже многое держит. Он мне поверит. Однако вскоре хладнокровие мне изменило. Прошел день, второй, а ответа от опекуна по-прежнему не было. Я злилась, раздражалась из-за всякой ерунды, и только Марисса понимала, какая муха меня укусила. Каждый день я возвращалась после уроков в свою спальню, открывала ноутбук, в надежде увидеть ответ от опекуна, и внимательно всматривалась в спам, который приходил за утро, но искомого письма не находила. Он игнорировал меня, и это было хуже, чем если бы он обрушился на меня шквалом оскорблений и ответных угроз. Теперь я не знала, чего от него ожидать. *** Прошло еще несколько дней, а от опекуна по-прежнему вестей не было. Близнецы начали операцию по ликвидации Кармен. На следующий же день после митинга, ведьма нашла у себя на столе резинового таракана и долго верещала, пока заботливый Альфредо не окатил ее в качестве первой помощи водой из лейки для цветов. Урок был сорван, а близнецы тут же направлены к директору, но уже в тот момент, когда те обреченно двигались к двери, бормоча под нос, что добро наказуемо, Ману вскочил с места и заявил, что таракана подложил он. За ним встала Мия и заверила, что это была она. Один за другим ребята вставали и клялись, что игрушку подложили они, причем каждый настаивал, что действовал в одиночку. В конце концов на шум прибежал Миранда и отпустил близнецов, пообещав, что во всем разберется, а виновнику придется понести двойное наказание. После этого появился разъяренный Дунофф и заявил, что раз мы терроризируем Кармен сообща, значит, и наказание понесут все до одного. Тогда возмутился Диего и еще несколько учеников, которые заявили, что ничего не подкидывали, на что Дунофф лишь со стоном схватился за голову и ушел. Я в этих протестах не участвовала и методично продумывала план побега. Опекун по–прежнему не отзывался, и единственное, что мне оставалось, — это сбежать. Зная, что Марисса вряд ли меня поддержит, я не стала делиться с ней своими планами, хотя и не собиралась сбегать из колледжа насовсем. Мне нужно было только незаметно улизнуть, чтобы сходить в больницу, где лежал Блас. Мне так не хотелось возвращаться к нему на квартиру, что я даже придумала новый план. Все гениальное просто: чтобы выяснить личность человека, который занимался похоронами Бласа, достаточно только сходить в больницу и просмотреть список посетителей за те дни. Может, в журнале даже указано, кто приходил именно к Бласу, — тогда поиск и вовсе сужается. Наверняка в регистратуре сохранились эти данные, и на этот раз паспортные, потому что иначе в больницу не пройти. Честно говоря, возвращаться туда мне хотелось не больше, чем на квартиру Бласа, — я до сих пор помнила каждый сантиметр коридора, ведущего в его палату. Но я решила, что если не подниматься наверх, можно уберечь себя от ненужных воспоминаний, — а все необходимое я действительно могла выяснить внизу, в регистратуре. Окрыленная этой идеей, я едва дождалась урока физкультуры, когда нас должны были отвезти в бассейн, откуда я смогла бы незаметно улизнуть. Конечно, я понимала, что мое отсутствие заметят, и тут же начнут искать с собаками, поэтому заранее подошла к учителю и таинственным шепотом отпросилась с урока, сославшись на женское недомогание. Кивнув, он проставил мое отсутствие в журнал, а я, сделав вид, что направляюсь к колледжу, в последний момент свернула на стоянку и юркнула в автобус. Учитель физкультуры у нас тоже был новый, и я была уверена, что он не обратит на меня внимание. Поначалу все шло как по накатанной: шепнув Мариссе, что мне нужно переодеть купальник, я выскользнула из душевой и направилась к главному выходу, однако у самых дверей меня остановил знакомый басок: — Куда собралась, пламенный Луханчик? Я обреченно вздохнула и повернулась, чтобы встретить взгляд озорных голубых глаз. — Хорхио, прошу тебя, не говори никому, — прошептала я, предварительно оглядевшись. — Я не Хорхио, — доверительно сообщил он, тоже понижая голос до шепота. — Ой, извини, — махнула рукой я. — Не говори, что видел меня, ладно, Ал? — Кому? — склонил голову он. — Никому! — отрезала я. — Даже Мариссе! На тебя можно положиться? — Ложись, конечно! — широко улыбнулся Ал. Мне пришлось смолкнуть на пару секунд, чтобы подавить приступ бешенства. — Я серьезно, Ал! — рявкнула я. Тот выпучил глаза и отшатнулся в притворном ужасе. — Онемел, — выдавил он. — Хорошо, — уже спокойнее отозвалась я и повернулась, чтобы уйти. — А мы вернемся? — догнал меня его нарочито равнодушный голос. Вопрос меня несколько удивил. Уж не разболтал ли кто братьям о моих проблемах с опекуном? — Да, конечно! — нетерпеливо бросила я через плечо. — Вечером я вернусь, — только держи язык за зубами, хорошо? — Хорошо, хорошо, — закивал Альфредо. Я энергично кивнула и повернула ручку, когда он снова окликнул меня. — Лухан! Я обернулась и раздраженно посмотрела на него. — Я соврал тебе: на самом деле, я Хорхио, — подмигнул он мне. Я выдавила из себя улыбку и снова схватилась за ручку. Уже закрывая за собой дверь, я слышала, как он бросил мне в спину: — Я же рыжий — никогда не верь рыжим. Я не придала этим словам значения. Только потом поняла, что очень зря. *** — Здравствуйте, вы к кому? — вежливо улыбнулась медсестра. — Я… К Патрисии Доменго, — ляпнула я. Я добралась до больницы на такси минут за пятнадцать, однако мне казалось, что прошла целая вечность, с тех пор как я улизнула из бассейна. По моим расчетам урок уже подходил к концу, и очень скоро в колледже должны были заметить мое отсутствие. Зная, что первым делом мне начнет трезвонить Марисса, я отключила телефон и теперь прилагала все усилия, чтобы выглядеть спокойной под пытливым взглядом молоденькой медсестры на ресепшне. — Какая палата? — уточнила она. — Кажется, тридцатая, — выдумывала я на ходу. Памятуя об истории с Ману, я понимала, что просто так мне журнал посетителей никто не покажет. Приходилось импровизировать. В тридцать второй лежал Блас… При мысли об этом голову словно сжало тисками. — Тридцатая… — повторила за мной сестра, бегая взглядом по строчкам. — Что-то не нахожу… Вы уверены, что ничего не путаете? — она вскинула на меня недоуменный взгляд. — Абсолютно! — безапелляционно ответила я. — А что? Там нет? Ну-ка дайте я гляну! — и я вырвала журнал из рук медсестры, прежде чем та успела отреагировать. — Ну-ка, ну-ка… — я стала водить пальцем по строчкам, стараясь не обращать внимания на тщетные попытки сестры вернуть журнал. — Вообще-то, мы не даем журнал в руки посетителям… — несмело подала голос она. — Да подождите-подождите, — отмахнулась я, не отрывая глаз от журнала, и, сделав резкое движение, вдруг уронила его на пол. Многочисленные бумажки, заложенные в него, рассыпались по всему холлу. Медсестра охнула от возмущения и, обогнув ресепшн, принялась собирать бумаги, в то время как я вновь овладела журналом и стала пролистывать его в поисках нужной мне даты. — Журнал начинается с июня! — разочарованно выдохнула я. — А где остальное? — посмотрела я на сестру, которая успела выпрямиться и вырвать у меня журнал.  — Все журналы хранятся в архиве, — машинально ответила сестра, затем вскинула на меня подозрительный взгляд. — А зачем вам раньше? — В архиве? — переспросила я растерянно. Медсестра нахмурилась. — Так, поясните, пожалуйста, что вам нужно? — видимо, она начинала терять терпение. Я задумчиво покусывала губу. Похоже, мне ничего не оставалось, как выложить все как есть. Я не имела ни малейшего представления, где у них тут архив, и как туда пробраться. Оставалась надежда, что медсестра просто войдет в мое положение. Хотя судя по ее свирепому виду, шансов у меня было мало. — Мне нужна Патрисия Доменго, — промямлила я. — Но кроме того… — я сделала глубокий вдох и решительно посмотрела на нее. — Я хотела узнать по поводу другого пациента… Он лежал у вас здесь весной… Медсестра продолжала взирать на меня с оттенком недоумения и неприязни. — Кем он вам приходится? — Уже никем, он умер, — обронила я. Медсестра состроила кислую мину в знак сочувствия. — Простите. А кем приходился? — Братом, — тут же отозвалась я. — У вас есть документы, подтверждающие данную информацию? — Нет, — растерялась я. — Тогда ничем не могу помочь, — пожала плечами она. — Мы не выдаем конфиденциальную информацию посторонним. — Я не посторонняя! — воскликнула я с досадой. — Мне необходимы документы, подтверждающие это. — Какие документы могут подтвердить, что он мой брат? — разозлилась я. — В паспорте это не указано! — Метрика, — невозмутимо отозвалась сестра. Я едва не разнесла стойку. — Откуда у меня с собой метрика? — возмутилась я. — Нужно было взять с собой, если собирались запрашивать какую-то информацию… И в этот момент я поняла, что она просто надо мной издевается. Ей не понравилась моя шутка с журналом, и теперь она просто брала реванш. Я сделала глубокий вдох и склонилась к ней. — Послушайте, — уже спокойнее продолжала я. — Мне нужно знать, кто к нему приходил тогда. Пожалуйста, найдите журнал с данными за апрель! Это очень важно. Медсестра покачала головой. — Вы можете не давать мне его в руки! Посмотрите сами — а мне только скажете имя. Я должна знать имена посетителей! И все! Вы и мое имя там увидите, меня зовут Лухан Линарес! Я каждый день его навещала, слышите? Мне только надо знать, кто к нему приходил в мое отсутствие… В этот момент у меня предательски дрогнул голос, — может, поэтому лицо сестры немного смягчилось.  — Поймите, меня уволят, — заговорщицким шепотом сказала она. — У нас очень строго с этим… — Кто узнает? — так же шепотом отозвалась я. — Помогите мне, — умоляюще посмотрела я на нее. — Я не могу сказать, зачем мне это, но поверьте, это очень важно. Никто не узнает, обещаю. Медсестра посмотрела на меня оценивающе и, тяжело вздохнув, щелкнула мышкой компьютера. — Говорите имя, — устало уронила она. Я с облегчением вздохнула. Ну конечно, какой архив — у них же все забито в компьютерной базе! Все гораздо проще, чем я думала. — Блас Эредиа, — выдохнула я. — Он был записан у вас как Блас Эредиа. Лежал в тридцать второй палате. Мне нужны имена всех его посетителей. Я видела, как рука медсестры замерла над мышкой, и она уставилась на экран неподвижным взглядом. Решив, что она не расслышала, я снова продиктовала ей имя по буквам, но сестра не шевельнулась. Наконец, она оторвала взгляд от компьютера и посмотрела на меня оценивающе. — Как, вы сказали, вас зовут? — спросила она невыразительным тоном. — Лухан Линарес, — послушно повторила я. — Нашли меня в списке посетителей? — Да-да, — рассеянно отозвалась сестра. — Вижу. — Ну, и кто там еще? — попыталась я в нетерпении заглянуть в монитор, но сестра вдруг резко закрыла вкладку. — Знаете, я передумала, — решительно заявила она, глядя на меня в упор. — У меня дома маленькая дочь. Я вас выручу, а меня потом уволят. Я не могу так рисковать. Отправляйтесь домой и принесите метрику. Я была сбита с толку такой внезапной переменой. — Но вы же обещали помочь! — Я не могу сообщать конфиденциальную информацию посторонним, — отрезала медсестра. — У меня будут проблемы. — Не будет у вас проблем! — Вам виднее, — язвительно отозвалась сестра. — Это нарушение правил госпиталя. Да и личных прав человека. — Да какая теперь разница? — не выдержала я и стукнула кулаком по стойке. — Он же все равно умер! — воскликнула я. Выпалила — и вздрогнула от слов, которые так легко вырвались у меня после стольких месяцев замалчивания. Казалось, медсестре тоже стало не по себе от этого безысходного крика, потому что она снова замерла, не сводя с меня напряженного взгляда. Однако мгновение прошло. Она снова приняла уверенный и любезный вид. — Приходите с документами, и я окажу вам любого рода помощь. — Я не могу! — я с досадой пнула стойку. — Мне очень трудно вырваться сюда! — К сожалению, ничем не могу помочь, — развела руками медсестра. — Простите, у меня много работы. Если это все… Я смерила ее напоследок мрачным взглядом и демонстративно отвернулась, направляясь к выходу. У самой двери, однако, я незаметно юркнула за колонну и, дождавшись, пока сестра углубится в бумаги, бесшумно пересекла холл. Двигаясь по стенке, я, никем не замеченная, добралась до служебного коридора и, с торжеством послав медсестре воздушный поцелуй, скользнула внутрь. Теперь оставалось только понять, где у них хранятся медицинские халаты… *** Человек сидит за кухонным столом в полутьме. В кружке остывает чай. Человек наблюдает за тем, как пар поднимается вверх и складывается в странные иероглифы. Он только что вернулся из Италии, где заключил последнюю сделку, — теперь руководителем «Харекса» стал Пабло Диас. Одновременно, синьор Диас назначил исполнительного директора и предоставил ему самостоятельно решать все вопросы, за исключением продажи компании. Человек же вернулся в укрытие и после шумной суматохи Европы вновь погрузился в сонный покой пригорода. Вместе с тишиной к нему снова возвращались образы из прошлого: «Нет. Рики Фара совсем не такой. Он сильный! Он никогда не искал чьей-то дружбы или любви. Ему это ни к чему! Он не хочет, чтобы его любили!». «Да? И чего же стоит такая жизнь? Скажи мне, Рики Фара… Стоит ли так жить?». Человек делает большой глоток из кружки и морщится — чай еще не остыл. Хочется забыться, спрятаться. Хочется заснуть и не просыпаться. Но ее голос не дает погрузиться в сон — он тревожно звенит в тишине: «Я не делала ничего плохого. Я хотела помочь тебе!». «Так я и поверил. Ты мне вечно пакостишь! В этом цель твоей жизни!» «Неправда! Ты ведь так же несчастен, как и я». Человек снова стремительно делает глоток из кружки и жалеет, что у него нет под рукой ничего покрепче. Но это было бы слишком просто — забыться в спиртном. Он учил ее быть сильной. «Я не подозревала, что люблю его, и что он любит меня. А теперь я знаю». «Иногда самое большое проявление любви — это отпустить близкого человека». Человек вздрагивает, словно наяву ощущая ее холодные тонкие пальцы на своем лице. «Блас, несмотря ни на что, я сумела тебя полюбить — ты тоже привязался ко мне. Я не одинока теперь. Где бы ты сейчас ни был, я хочу, чтобы ты обрел то, что искал, — покой. Прощай». Она ошибалась: он не был к ней привязан. Он всегда ненавидел ее и опекал только из чувства долга. Он бы доказал ей это, если бы она дала ему уехать, если бы дала хотя бы умереть. Но Человек выжил, и жить без нее оказалось гораздо труднее, чем умирать. Его размышления прерывает телефонный звонок. — Да, — разрезает тишину его хрипловатый голос. — Синьор Фара? Человек щурится и отнимает трубку от уха, чтобы прочитать номер. Звонят с городского. — Кто это? — осторожно уточняет он. — Это Пабло Росини, ваш лечащий врач. Как заживают травмы? Человек молчит. — Синьор Фара, это действительно Пабло. У меня для вас срочное сообщение. Вы просили сообщить, если вами будут интересоваться. — Так, — голос Человека становится напряженным. — Так вот, вами интересовались. — Кто? — Она не представилась. Медсестра на вахте сказала, что это была девушка лет шестнадцати. Я подумал, вам будет это интересно…  — Что она хотела? — в голосе Человека слышится сталь. — Насколько я понял, журнал посетителей. Она настаивала, чтобы ей выдали его. — Ей выдали? — Разумеется, нет, у нас это строго запрещено. Но медсестре показалось, что кто-то рылся в архивах. — Понятно… — голос Человека звучал почти обреченно. Можно было и не спрашивать: если ей нужен был журнал, она его достала. Вопрос, зачем? — Больше мной никто не интересовался? — Нет, синьор. — Если кто-либо придет еще раз, вы помните наш уговор? — Разумеется, Правда… — Что? — Я буду держать язык за зубами, но вот медсестры… — Вы меня шантажируете? — Нет, что вы… Просто выражаю сомнения… — Я заплатил достаточно, чтобы избавить вас от сомнений. — Разумеется, синьор, но как я могу ручаться за медсестер? — Очень просто: передайте медсестрам, что я легко найду и уничтожу каждую из них, включая их семьи. Я могу на вас положиться? — Да, синьор, вам не о чем беспокоиться!.. — Так-то лучше. Держите меня в курсе. Если кто-то будет снова мной интересоваться, незамедлительно сообщайте мне. — Да, синьор. — И перестаньте мне поддакивать, — раздраженно бросил Человек и отключил телефон. Отложив трубку, он снова поднял кружку со стола и отхлебнул чай. Затем резко встал, поставил кружку на стол и походил по кухне, привычно подбоченившись. Внезапно он снова схватил со стола телефон и быстро набрал номер: — Хосе? — разорвал тишину его голос. — Рики, мальчик мой, — послышалось из трубки. — Не называй меня так, — резко отозвался человек. — У нас проблемы — нужна твоя помощь. — У нас? — многозначительно протянул Хосе. — Сейчас не время для старых обид. Линарес была в больнице. — Невероятно, — восхищенно выдохнул человек на том конце провода. — Вот смышленая!.. — Ты приедешь? — Я уж не в тех годах, мой мальчик, чтобы разъезжать туда-сюда, — старческий голос звучал обиженно. — Ты сам меня выпроводил, не забыл? — Потому что ты едва все не испортил! Но я не из злопамятных. — Разумеется, мальчик мой, ты просто из тех, кто забывает добро. — Мне что, нанять человека? — Он продаст тебя, и ты это знаешь. Ладно, я приеду, но не ради тебя, Рики. Жалко сеньориту — еще наломаешь дров с ней. Диктуй адрес. — Адрес тебе известен — я все еще в загородном доме Колуччи…