По-волчьи жить

Сперва лишь смутное чувство Постепенно превращалось в надежду, Затем в робкую мысль, Затем в робкое слово, И это слово нарастало и нарастало, Пока не переросло в победный клич: Ты вернешься, Услышав мой зов! Нет нужды говорить «Прощай». The Call, Regina Spektor Вернувшись домой и дождавшись, пока все улягутся спать, я первым делом достала из тумбочки тонкую книгу с рассказом Хемингуэя, которую обнаружила в сумке Бласа. Я чувствовала, что старик Хосе упомянул о ней неспроста, что-то в ней было, в этой книжке, что-то, что могло помочь мне выйти на опекуна. Я перетрясла буклет в поисках записки, пролистала страницы, надеясь найти какие-то надписи на полях, однако мои усилия не увенчались успехом. Я понятия не имела, что именно следует искать, и зачем Хосе так настойчиво отсылал меня к книге, если он имел прекрасную возможность рассказать обо всем сам. Но старик Хосе — известный чудак, а других зацепок у меня не было, так что я принялась жадно вчитываться в строки, надеясь разгадать тайный смысл, который мог заключаться в них. «Сантьяго, — сказал ему мальчик, когда они вдвоем поднимались по дороге от берега, где стояла на причале лодка, — теперь я опять могу пойти с тобой в море. Мы уже заработали немного денег». Старик научил мальчика рыбачить, и мальчик его любил. — Нет, — сказал старик, — ты попал на счастливую лодку. Оставайся на ней». Я снова внимательно перечитала первые строки и вздохнула. Похоже, я переоценила свои силы и степень своей решимости. Судя по всему, мне предстояло не самое увлекательное чтиво. Меня тут же жутко потянуло в сон, и я сладко зевнула. «А помнишь, один раз ты ходил в море целых восемьдесят семь дней и ничего не поймал, а потом мы три недели кряду каждый день привозили по большой рыбе. — Помню, — сказал старик. — Я знаю, ты ушел от меня не потому, что не верил». Чуть подумав, я нащупала на тумбочке карандаш и подчеркнула эту строчку. Не потому что Хосе мог придавать ей значение, но потому что она имела особый смысл для меня. «Меня заставил отец, а я еще мальчик и должен слушаться. — Знаю, — сказал старик. — Как же иначе. — Он-то не очень верит. — Да, — сказал старик. — А вот мы верим. Правда?». Я проснулась только утром, когда Марисса сдернула с меня одеяло и силой заставила подняться на кровати. — Простите, синьорита Спящая красавица, — безапелляционно покачала головой Марисса в ответ на мое недовольство, — сегодня понедельник, ты не забыла? Лаура и Луна уже давно завтракают. Я забыла. Сообразив что к чему, принялась судорожно искать книгу под одеялом и, наконец, с облегчением обнаружила ее на тумбочке. — Упала на пол, пока ты спала, — пояснила Марисса. — С чего это тебя на Хемингуэя потянуло? Я смерила ее оценивающим взглядом. — Сядь, — я потянула ее за руку, и Мариссе пришлось плюхнуться ко мне на кровать. — У нас мало времени, скоро… — попыталась призвать меня к порядку Марисса, но я перебила ее: — Я видела Хосе. — Что? — опешила Марисса. — Когда? — Вчера вечером, — коротко отозвалась я. — Я встретила его в парке. — Но почему ты не сказала? — растерянно пробормотала Марисса. Я не стала отвечать, потому что это и так понятно. Неужели я стала бы лезть к ней со своими проблемами в день ее рождения? — И куда он провалился? Он объяснил, почему исчез? — вскинулась Марисса. — Его увезла внучка. Внезапно. Он сказал, что знал Бласа, — коротко прибавила я и внимательно посмотрела на нее. — Он знал Бласа, — повторила я по слогам. — Что? — округлились глаза у Мариссы. — Хосе? Откуда? — Он устроился к Колуччи по его просьбе. Это Блас попросил его, — с трудом выдавила я. — Блас попросил?! — Хосе — старинный друг его отца. Перед смертью Блас разыскал его и попросил за мной присматривать. Понимаешь, Марисса? Блас меня не бросил! Ему просто нужно было уехать на время, но он не собирался меня бросать! Марисса в задумчивости пожевывала губу. — Но этого не может быть, — пробормотала она. — Хосе не может быть твоим новым опекуном. Он слишком стар, чтобы управлять компанией. Да и простоват для этого… — Мой опекун — не Хосе, — покачала я головой. — Я тоже так подумала, но Хосе только рассмеялся. Кто мой новый опекун, он так и не признался. Он вообще говорил неохотно, все время оглядывался, как будто боялся слежки. Я думаю, мой новый опекун угрожает ему… Марисса фыркнула. — Ой, не начинай, Марисса, — отмахнулась я. — Суть в том, что он так ничего мне и не объяснил толком, как всегда только своими прибаутками накормил. Зато… — я потрясла книжицей в руке, — сказал, что здесь я найду ответы на все свои вопросы. Марисса в недоумении уставилась на книгу. — Хемингуэй знает, кто твой новый опекун? — ляпнула она. — Марисса! — я взглянула на нее с осуждением. — Прости, — Марисса подняла руки в знак поражения. — Мы договорились, что будем переписываться, — продолжала я. — Хосе дал тебе свой новый адрес? — оживилась Марисса. — Не совсем, — смутилась я. — Мы договорились, что я буду писать на адрес главного почтового отделения до востребования. Марисса на пару мгновений потеряла дар речи. — Да, я знаю, что это странно, — продолжала я. — Но это же старик Хосе. Я всегда знала, что он немного ненормальный. Поэтому мы с ним и подружились — все мои друзья ненормальные, — я лукаво покосилась на нее. Марисса ответила мне шутливым толчком в бок. — Ты как-то даже ожила, — с облегчением заметила она. Я радостно кивнула и, подскочив с кровати, встала напротив зеркала, расчесывая волосы. — Еще бы, Марисса! Блас попросил Хосе обо мне заботиться, ты можешь себе представить? Он думал обо мне перед смертью! Он умудряется заботиться обо мне даже сейчас, с того света! Марисса кисло улыбнулась, но ничего не сказала по этому поводу. — Значит, теперь ты можешь помириться с опекуном, — осторожно заметила она. Я порылась в тумбочке и, нащупав резинку, впервые за последние полгода убрала волосы от лица и собрала их в высокий хвост. — Марисса, мы же договорились, — спокойно ответила я, наблюдая за своим отражением в зеркале. Лицо, не скрытое вечными занавесками из волос, выглядело непривычно открытым и уязвимым. На нем отражалось любое движение мысли. — Ну, а что? — возмутилась Марисса. — Раз его тебе оставил в наследство Блас! — Тут не так все просто, — покачала головой я. — Говорю же, Хосе кого-то опасался. Не исключено, что из поместья Колуччи его заставила уехать не внучка, а мой новый опекун. Хосе и мой новый опекун явно по разные стороны баррикад. Марисса устало вздохнула, но не стала развивать эту тему. Мы обе слишком хорошо знали теперь, чем грозят споры о моем новом опекуне. — Ну и что ты собираешься делать? — безнадежно спросила Марисса. — Знакомиться с классикой! — я потрясла книгой с рассказом у ее носа. — Что ты собираешься там найти? — Не знаю, — покачала головой я. — Буду внимательно читать и думать — что-нибудь да найду. — В рассказе Хемингуэя? — снова переспросила Марисса бесцветным голосом. — Марисса, я знаю, ты считаешь это ерундой… — начала я. — Да нет, Лухи, я считаю, что ты свихнулась, — перебила меня Марисса. — Если тебя интересует, кто твой опекун, спроси Хосе. Причем тут Хемингуэй? Это же бред! — Думаешь, я не спрашивала? — возмутилась я. — Он не стал отвечать! Велел прочесть эту книгу! Вот я и читаю! Марисса покачала головой. — Ладно, делай, что хочешь, — сдалась она. — Пиши главпочтамту, читай Хемингуэя. Главное, что ты наконец-то вернулась к жизни — мне этого достаточно. — Да, Марисса, — я сверкнула глазами и довольно посмотрела на свое отражение в зеркале. — Кажется, Хосе действительно удалось вернуть меня к жизни. * * * В класс черным вихрем ворвалась Кармен. — Все по местам, — бросила она вместо привычного высокопарного приветствия. Осторожно пробравшись к своему месту, она поставила сумку на стол и невзначай оперлась на стул, словно проверяя его на прочность. Затем отодвинула стул и попыталась незаметно заглянуть под него, чтобы убедиться, что это место никакой опасности не таит. С тех пор, как на одном из уроков у нее под столом ни с того ни с сего вспыхнула урна, она стала очень опасливой. — Вы что-то потеряли? — заботливо осведомился Фран, подмигнув одному из братьев-близнецов. Кармен смерила его тяжелым взглядом, и, не удостоив ответом, привычно выложила из сумки пакетик с резинками. — Распущенные волосы должны быть убраны, — лаконично прокомментировала она свои действия. Снова привычно у стола выстроилась вереница девушек — в основном, новеньких. Внезапно очередь дошла до… Хорхио. — У тебя какие-то вопросы? — преувеличенно любезно осведомилась Кармен. — Да нет, я за резиночкой, — простодушно пожал плечами Хорхио. — У меня ведь тоже волосы распущены, — и он картинно взмахнул своими рыжими, в самом деле отросшими почти до самых плеч волосами. По классу пронеслись сдавленные смешки. Даже я не удержалась от улыбки, наблюдая эту картину, больше напоминавшую рекламу шампуня. — Сейчас же к доске, Хорхио Уэсли! — рявкнула она. С места поднялся еще один долговязый близнец и обреченно поплелся к доске. — Что вы себе позволяете? — холодно обратилась она ко второму брату. — Ну вы же сами меня к доске вызвали! — возмутился второй близнец. Класс сполз под парты. Многие поняли, что вторым близнецом был Ал, и Кармен не ошиблась, однако она в этом не была уверена. Доведенная до кондиции, Кармен поставила у доски обоих и стала клещами вытягивать из них тему предыдущего урока. Если бы это был урок физики или математики, братьям пришлось бы туго, но на уроке литературы они могли вовсю использовать свой дар нести околесицу. — Как говорил Франсуа Рабле, искусство должно быть абсурдным, — вдохновенно вещал Ал. — В лирике эль Баруда мы находим подтверждение словам известного писателя. — Лирический герой эль Баруда, — продолжал Хорхио, — ищет смысл жизни и не находит его, как и многие его предшественники. — Эль Баруда писал любовную лирику, — кровожадно зыркнула на него Кармен. — Хотите сказать, он не искал смысл жизни? — возмутился Хорхио. Кармен не нашлась что ответить. Вместо этого она посадила Хорхио на место, а Ала заставила записать на доске тему — с тех пор как мальчишки на одном из уроков подменили маркеры для доски на перманентные, она заставляла записывать тему учеников. Позволив Алу сесть на место и влепив обоим близнецам по жирной двойке, она начала свое вялотекущее повествование, и уже через пару минут я ощутила острое желание вновь вернуться к Хемингуэю. Эта книга не давала покоя, мне казалось, еще немного, и я наткнусь на что-то очень важное. Если бы меня не сморил сон накануне, я бы непременно провела за чтением всю ночь, и теперь мне казалась невыносимой мысль, что я смогу заняться своим расследованием только после обеда. И я решила рискнуть. Медленно, не сводя напряженного взгляда с Кармен, я вытащила из портфеля тонкую книжицу и спрятала ее под тетрадью, оставив себе лишь краешек текста, и тут же поймала на себе скептический взгляд Мариссы. — Я тебе мешаю? — буркнула я, не оборачиваясь. Хмыкнув, Марисса отвернулась и сделала вид, что вся превратилась в слух. Я читала, смакуя каждую строчку, не потому что мне нравилась книга, а потому что надеялась отыскать скрытый смысл в каждом слове. Ни одна из строчек, однако, не казалась мне посланием — это был нудный текст с кучей описаний, и в нем не было и намека на моего опекуна. Я, однако, продолжала читать, не теряя надежды найти что-то стоящее. Наконец, я увидела такое, отчего едва не подпрыгнула на стуле. — Марисса, — ткнула я в бок подругу. — Смотри! Марисса неохотно отвлеклась от рисования в тетради и вместе со мной склонилась над книгой. На желтоватом листе со слепыми печатными буквами явственно проступал карандаш — старик Хосе подчеркнул и пронумеровал нужные слова. Мне не нужно было искать тайные смыслы и готовые «ответы на вопросы». Старик Хосе оставил мне шифр. Мне оставалось только выписать подчеркнутые слова! Марисса недоверчиво подалась вперед, и мы едва не стукнулись головами, когда откуда-то сверху послышался мерзкий пронзительный вопль Кармен. — Линарес, что это у вас? — она грозно встала передо мной и, чуть склонившись, выдрала у меня из рук книгу. — Эти бессовестные чванливые дети, — начала она обличительную речь, — считают себя вправе сидеть на уроке литературы и читать… — она сняла очки, чтобы разглядеть название книги, и, расширив глаза, растерянно выдохнула: — Хемингуэя! По классу пронеслись смешки. — Совсем стыд потеряла, Луханчик, — неодобрительно покачал головой Хорхио. — Читать Хемингуэя на уроке литературы! — Молчать, — прервала его Кармен и, с достоинством прошествовав к учительскому столу, небрежно бросила книгу на стол. Я едва не вскочила, чтобы вернуть свое имущество силой, но Марисса вовремя удержала меня. — Вы вернете мне книгу? — выдавила я, из последних сил сдерживаясь. Кармен резко обернулась. — Ты думаешь, что сможешь сделать из меня посмешище? — сузила глаза она. — Ты ведь специально подстроила все. Никогда не поверю, что ты действительно увлекаешься Хемингуэем! Я опешила. — Но я и правда читала Хемингуэя. — Зачем? Я вам этого не задавала! Может, это вам учитель физики велел прочитать? — ухмыльнулась она. — Да нет же, мне просто стало интересно… — я похолодела при мысли, что слетевшая с катушек Кармен может так и не вернуть мне книгу. — Можно я возьму? Я больше не буду читать на уроке. — Ну уж нет, тебе ее отдаст директор! — рявкнула Кармен. — Думали, можете бесконечно подтрунивать надо мной безнаказанно? Нет уж, теперь директор узнает обо всех ваших проделках! Никакого уважения к учителю! — Профессор, вы не понимаете! — воскликнула я. — Мне очень нужна эта книга, именно эта книга! Отдайте мне ее, вы не имеете права забрать ее у меня! Кармен смерила меня мстительным взглядом и, казалось, едва удержалась от какой-то колкости. — Книгу вам вернет директор, синьорита, — повторила она, чеканя каждое слово. — Если сочтет нужным, — прибавила она и под бравурную трель звонка, с достоинством покинула класс. * * * — Нет, я не верю, не верю! — дралась я с воздухом, оставляя класс. — Ну как мне могло так не повезти! — Да успокойся, — лениво отозвалась Марисса, — какие обвинения она может выдвинуть? Пожалуется, что нашла у тебя на столе Хемингуэя? — Вот именно, что не пожалуется, — с досадой цокнула я. — Она просто не вернет мне книгу. Из вредности! — Брось, Лухи, на что она ей сдалась? Но если она так поступит, мы на нее пожалуемся! — Интересно, кому, — едко ответила я. — Она скажет, что отдавала мне книгу, и на этом все закончится. Нет, я так не могу! Марисса, ты должна помочь мне! — Чем? — воззрилась на меня Марисса. — Кармен сидит в учительской — это мой единственный шанс выкрасть книгу! — Из учительской? — округлила глаза Марисса. — Лучше уж в буфете, во время ланча! Легче смешаться с толпой. — Нет, — я упрямо мотнула головой. — До четвертой перемены она может успеть сделать с книгой все что угодно, я не могу так рисковать! — Лухи, да что она с ней сделает? — удивилась Марисса. — Больно она ей нужна! — Не важно! — решительно заявила я. — Для меня нет ничего важнее, чем разгадать этот шифр. Я чувствую, что мы в шаге от разгадки! Помоги мне выманить Кармен из учительской! Или я пойду — и отниму книгу силой. — Какая похвальная тяга к классике, — хмыкнула Марисса и тряхнула головой. — Ладно, я помогу тебе. Только, пожалуйста, перестань паниковать. Ты меня пугаешь. * * * — Сомневаюсь, что она мне поверит, — ворчала Марисса. — Я в черном списке с тех пор как мы с Пабло стали встречаться. — По тебе плачет драматический театр, — успокоила я ее. — Поверит даже Кармен. — Во что ты меня впутываешь! — притворно вздохнула Марисса, но по азартному огоньку в глазах я видела, что она успела заскучать без подобных проделок. Во мне тоже шевельнулось давно забытое чувство авантюризма. — Ладно, поехали, — выдохнула она и, решительно распахнув дверь приемной, вошла внутрь. «Мичи, Мичи! Пабло и Маркос сцепились в коридоре! Помоги разнять их!». Последовали шумные объяснения, затем дверь приемной снова широко распахнулась — и оттуда вылетели Кармен и Мичи. Следуя за Мариссой, они скрылись за поворотом, в то время как я, оглядевшись, незаметно скользнула в приемную. В учительской, как я и думала, никого не оказалась, только сумка Кармен покоилась на одном из стульев. Не теряя времени, я быстро приблизилась к ней и, открыв пошире, заглянула внутрь в поисках книги. К счастью, рука тут же наткнулась на твердую поверхность, и, схватив книгу, я запихнула ее в джинсы, прикрыв сверху свитером. Убедившись, что положение сумки не изменилось, я резко обернулась, чтобы уйти, но это мне не удалось. В дверях, опираясь на косяк и многозначительно сложив руки на груди, стоял Дунофф. — А теперь сразу в мой кабинет, синьорита Линарес, — угрожающе протянул Дунофф. — Сейчас же! — рявкнул он. * * * Меня торжественно отвели в кабинет директора и вызвали Кармен. Я молча наблюдала, как она с судорожным беспокойством осматривает свою сумку. Мичи, которой было приказано обыскать меня, не сказала о книге, спрятанной в джинсах, — то ли и впрямь не заметила, то ли решила не выдавать меня. Как бы то ни было, мое ликование скоро улетучилось: Кармен обнаружила пропажу. Книгу вырвали у меня из рук, едва не разодрав пополам. В кабинет стала ломиться Марисса, однако ее не пустили. Наверно, Дунофф догадывался, что она соучастница, но решил разобраться с ней позже. Марисса в карман за словом не полезет, наверняка бы придумала, как нам выкрутиться. Дунофф это тоже знал. Теперь, когда книгу нашли, тактика молчания становилась опасной. Дунофф запросто мог вернуть ее Кармен, и тогда я уж точно Хемингуэя не увижу. Я напомнила, что это моя книга, и Кармен вынуждена была подтвердить. Дунофф подозрительно уставился на меня поверх очков. — Вы полезли в чужую сумку за книгой? Я не могла сказать правду. Если Дунофф узнает, что я хотела выкрасть именно книгу, то тут же доложит опекуну, а он не должен ни о чем догадаться. Неизвестно, как это отразится на Хосе. — Нет, я полезла за кошельком, — невозмутимо ответила я. Мичи сделала страшные глаза, но я не стала задерживать на ней взгляд. Разъяренную Кармен я тоже предпочла не замечать и смотрела прямо на Дуноффа, стараясь выглядеть как можно более убедительной. Пусть он думает, что это моя очередная бунтарская выходка. Это отвлечет внимание от книги — может, он даже вернет ее мне. — Зачем вам кошелек синьоры Кармен? — в недоумении уставился на меня Дунофф. — Ваш опекун хорошо обеспечивает вас… — Да это шутка такая, — бросила я, хотя меньше всего мне хотелось, чтобы Кармен думала, что я участвую во всеобщем заговоре. Не столько боялась ее гнева, сколько было жаль ее: на мой взгляд, ребята перегибали палку. Но сейчас эти розыгрыши могли сыграть мне на руку и отвлечь внимание от книги. Это главное. — Это форменное безобразие! — возмутилась Кармен. — Я говорила вам, синьор Дунофф, эти дети терроризируют меня. Необходимо принять меры! — Мы непременно примем меры, синьора, — успокаивающе замахал руками Дунофф, затем повернулся ко мне и состроил самую суровую физиономию: — Вы понимаете, что подобные шутки грозят вам исключением из колледжа? Я хмыкнула. — Чувствую, вы хотите обсудить это с моим опекуном, — ответила и порывисто поднялась. — Я подожду вердикта в своей комнате, ладно? Дунофф едва не задохнулся от такой наглости. Пожалуй, я перестаралась. Теперь он может назло не отдать мне книгу. — Мне очень жаль, правда, — повернулась я к Кармен и состроила самую покаянную гримасу, на которую была способна. — Я проиграла спор, пришлось выполнять задание. Ребята бы мне потом проходу не дали, если бы я струсила. Дунофф, кажется, не верил ни единому моему слову. — А с кем именно вы поспорили, синьорита Линарес? — невинно поинтересовался он. Я отрицательно покачала головой. — Я не доносчица, — ответила я твердо. — Это не с моего курса, — поспешила прибавить. — А вот этому я точно не верю, — не сводил с меня пристального взгляда Дунофф. — Да мне все равно, верите вы или нет, — не выдержала я. — Свяжитесь с опекуном или отчислите меня. Мне все равно. Я снова вопросительно уставилась на Дуноффа. — Я могу идти? Дунофф, похоже, понял, что больше от меня ничего не добьешься. Наверно, он решил выведать что-то у Мариссы, и мне нужно было срочно предупредить ее, чтобы наши версии совпадали. Меня тревожило, что ей придется отдуваться за мои выходки, но Дунофф едва ли мог доказать ее причастность. Если только она не решит подставиться, чтобы выручить меня. Мне нужно было срочно убедить ее не делать этого. — Нет, уйти я вам не разрешаю, — решил Дунофф. — Посидите в приемной. Это не совсем входило в мои планы, но я согласно кивнула. Наверняка мне удастся улизнуть из приемной. По крайней мере, это проще, чем улизнуть из кабинета директора. Уже схватившись за ручку двери, я, словно что-то вспомнила и обернулась, невинно глядя на Кармен. — А можно забрать книгу? — нарочито равнодушно поинтересовалась я. Дунофф не сразу понял, о чем речь, но вскоре сообразил. — Почему ваша книга оказалась у синьоры Кармен? — спросил он, оборачиваясь к ней. — Линарес сочла допустимым читать на моем уроке, — все еще возмущенно отозвалась Кармен. — Тогда я верну книгу позднее, Линарес, — принял решение Дунофф. — Пусть ваш опекун знает, чем вы занимаетесь в колледже, который он оплачивает. * * * «Понимаешь, если бы в краже обвинили Пилар, Дунофф бы уже всю школу на ноги поднял на поиски виновного. А я виновата по определению. У меня нет ангела-хранителя». Однажды меня уже обвиняли в краже. Тогда у учительницы украли кошелек, и Блас нашел его у меня. Мне до сих пор кажется, что он действительно поверил, что это была я: Блас всегда был обо мне далеко не лучшего мнения. Но странная штука, в тот момент, когда я с такой горечью и уверенностью утверждала, что меня защитить некому, именно тот, кто меньше всех верил мне, все же вытаскивал меня, улаживал ситуацию с Дуноффом, несмотря ни на что, хотя в лицо только глумился и делал вид, что будет счастлив вышвырнуть меня из колледжа. В итоге дело замяли. После этого была сотня подобных историй, и каждый раз я случайным образом в последний момент выходила сухой из воды. Потребовалось два года: я должна была пережить смерть Бласа и встретить Хосе прежде чем до меня, наконец, дошло, что так было не только в колледже — так было всю мою жизнь. Я почему-то всегда думала, что это моя заслуга, хотя с чего бы? Я не обладала особым умом, время показало, что и борец из меня так себе. Как я могла самостоятельно выкручиваться из всех неприятных историй, в которые мне доводилось попадать? Блас знал меня с детства: его отец почти сразу снова попал в тюрьму, а значит, вручить мою судьбу он мог только сыну, пятнадцатилетнему подростку. И пока я радовалась неожиданным подаркам судьбы, считала себя ловкой и неуязвимой, меня выручал именно Блас и никто другой. Это мысль стала для меня откровением, и мне становилось страшно, как долго я не понимала, что все это время ошибалась. У меня был ангел-хранитель, и даже теперь он как будто хранил меня откуда-то сверху. К моему удивлению, новый опекун не предпринял никаких серьезных мер. Он не запретил мне выходить из колледжа, не позволил Дуноффу отстранить меня от занятий. Лишь велел в очередной раз напомнить мне, что ждет моих писем, и самостоятельно назначить мне исправительные работы. Поразмыслив, я поняла, что он продолжает изображать доброго благодетеля, который позволил мне пойти на день рождения Мариссы. Он ведь не знает, что я нашла их с Мариссой переписку, и теперь ненавижу его даже больше, чем прежде. Впрочем, новая тактика моего опекуна волновала меня теперь меньше всего. Что действительно беспокоило: Дунофф будто и не собирался отдавать мне книгу. Возможно, он просто-напросто о ней забыл, но напомнить я не решалась, поэтому по истечении нескольких дней решила написать гневное письмо Хосе с требованием выложить мне всю правду без шифров. Я отправила письмо в тот же день, но на следующий необходимость в нем отпала. Дунофф отдал мне книгу, прежде чем мое письмо успело найти адресата. Я было собиралась написать Хосе еще одно, но затем передумала. Если старик решит прислушаться к моей просьбе и рассказать все, что знает, напрямую — тем лучше. Тем не менее, писем не приходило. Я проводила все свое свободное время за книгой, хотя стала осторожнее и больше не пыталась изучать ее на уроке. Отметки старика были сделаны карандашом и едва заметны, так что мне приходилось читать все, чтобы не пропустить ни одной записи. Это занятие захватило меня полностью. Хосе подчеркивал слова, иногда несколько слов, и помечал их цифрами, но я выписывала предложения целиком и выделяла нужные слова текстовыделителем. Лишь спустя пару дней мне удалось дочитать книгу до конца и выписать все помеченные предложения. Мне оставалось только расположить выделенные слова по порядку: «Ты родился, чтобы стать рыбаком, как рыба родилась, чтобы быть рыбой. (9) Святой Петр тоже был рыбаком, так же как и отец великого Ди Маджио». «Рыба, — позвал он тихонько, — я с тобой не расстанусь, пока не умру. Да и она со мной, верно, не (13) расстанется, — подумал старик». «Большинство людей бессердечно относятся к черепахам, ведь черепашье (5) сердце бьётся ещё долго после того, как животное (15) убьют и разрежут на куски». «(2)Но ведь и у меня, — подумал старик, — такое же сердце, а мои (6) ноги и руки так похожи на их лапы». «По тому, как усилилась боль, понял, что (3) он и в самом деле (4) не умер». «Конечно, (14) они нападут на меня снова. Но что может сделать с ними (12) человек в темноте голыми руками?» «Все его тело ломило и саднило, а ночной холод усиливал боль его ран и натруженных рук и ног». «(16) Надеюсь, не нужно будет больше сражаться, — подумал он». «Руки (7) заживают быстро, — подумал он. — Я пустил достаточно крови, чтобы не загрязнить (11) раны, а соленая вода их (10) залечит». «Темная вода залива — лучший в мире (8) целитель». «Я почему-то не люблю, когда меня будит кто-то другой. Как будто я хуже его». «А мой будильник — старость. Отчего старики так рано просыпаются? Неужели (13) для того, чтобы продлить себе хотя бы этот день?» «Не знаю. Знаю только, что (1) молодые спят долго и крепко». «Это я помню, — сказал старик. — Я разбужу тебя вовремя». * * * — Марисса! — я с разбегу распахнула дверь и ворвалась в спальню. — А-а-а! — подскочила на кровати Марисса и, увидев, что это всего лишь я, схватилась за сердце и сердито прошипела: — Лухи, я чуть не окочурилась от страха! — Извини! — отмахнулась я и плюхнулась на ее кровать с книгой, с которой не расставалась с тех пор, как Дунофф отдал мне ее. — Где ты была? — недовольно поинтересовалась она. — В библиотеке — там тихо, — пояснила я и многозначительно покосилась на кровать Лауры. — Девчонки все равно уехали домой, — спокойно отозвалась Марисса. — Могла и здесь почитать. Я мотнула головой и серьезно посмотрела на нее. — Я уже все прочла, — произнесла я. Марисса вопросительно уставилась на меня. — Ты что-то выяснила? — Вот, — я протянула ей смятую тетрадь, на которой среди зачеркнутых каракулей можно было различить складный текст: — Молодые спят долго и крепко, — прочитала Марисса и недоуменно взглянула на меня. Я жестом приказала ей читать дальше. Марисса пожала плечами и продолжила: — но он не умер. Сердце бьётся, ноги и руки заживают быстро. Целитель Святой Петр залечит раны. Человек расстанется с тобой для того, чтобы продлить себе хотя бы этот день или они бессердечно нападут снова и убьют. Надеюсь, не нужно будет больше сражаться». Что это? — помахала Марисса тетрадью. — Я выписала все подчеркнутые слова и расположила по порядку, — почти шепотом отозвалась я. Марисса вскинула брови и снова углубилась в чтение. — Ничего не понимаю! — фыркнула, наконец, она. — Кто «он», кто «они»? Старик Хосе окончательно свихнулся! Тут ни слова о твоем новом опекуне! — Марисса, Хосе не свихнулся, — я задыхалась, отчего мой голос звучал прерывисто. — Это я идиотка! Старик передал мне эту книгу вместе с вещами Бласа! Он не мог оставить послание о новом опекуне, потому что я тогда даже не подозревала о его существовании. Марисса кивнула, соглашаясь. — Но тогда тем более бред! Может, слова надо расположить в каком-то другом порядке? — Да нет, Марисса, он же пронумеровал слова, — простонала я. — Тут все ясно как белый день, но у меня голова идет кругом! Это абсурд, полный абсурд! Я не могу в это поверить, я боюсь верить… — Да что с тобой, Лухи? — испуганно схватила меня за рукав Марисса. Меня трясло как от лихорадки. — Что ты там такое увидела? По мне, так это полная белиберда. Я помолчала, собираясь с мыслями. — Это сообщение не о новом опекуне, а о старом, Марисса, — судорожно вцепилась я в нее, заглядывая в глаза. — «Он» — это Блас, поняла? Хосе написал, что Блас на самом деле не умер. Но почему он так написал? — я растерянно смотрела ей в глаза, и руки у меня тряслись. — Почему он так написал, Марисса? * * * — Линарес до сих пор не написала ни строчки. Ты ведь не сказал ей, что это ты ее опекун, верно? — раздается нарочито равнодушный голос человека. — Да, мой мальчик. Ты меня раскусил, — сокрушенно качает головой Хосе, хотя голос его совсем не звучит виновато. — Старый стал — нельзя мне такие вещи доверять. В нужный момент самый из головы-то и вылетело… — Ты играешь с огнем, Хосе. Я не прощаю такие игры, — холодно отрезает человек. Хосе смотрит на человека, чуть сощурившись. — А, вон как ты заговорил, Рики… И что ты сделаешь? — Думаешь, я не найду способ с тобой расправиться? — иронично интересуется человек. — А что ты можешь, Рики? — пожимает плечами старик. — Убьешь меня? Да вот беда, мальчик мой: я готов к смерти — не боюсь ее. Какое удовольствие ты получишь от мести, если отнимешь то, что мне не дорого? А больше-то у меня ничего и не осталось, Рики, — только жизнь. — У тебя остались близкие, — напоминает человек. — Это верно, но я обезопасил их полвека тому назад, Рики, — подмигнул Хосе, — когда ушел из дома. Никто не знает, где они теперь, — даже я. Человек кивает. — Ты правильно поступил. Почему тогда мешаешь мне? Старик хрипло смеется, затем резко смолкает на пару мгновений, задумчиво пожевывая губу. — А кто сказал, что я поступил правильно? * * * Марисса удивлено смотрела на меня. — Лухи, этого не может быть! Хосе не мог так жестоко пошутить. Я кивнула. — А вдруг он не шутит? — спросила, помедлив. — Тогда он имеет в виду не Бласа, — легко согласилась Марисса. — Блас умер, мы точно это знаем. — Точно? — задумчиво переспросила я. Марисса покосилась на меня. — Ты меня пугаешь, — призналась она. Я покачала головой. — Я сама себя пугаю, но давай на секунду представим… Чисто гипотетически, — успокоила я ее. — Представим, что Хосе пишет о Бласе, и это правда. По крайней мере, на тот момент, — мой голос снова дрогнул. В голове было мутно от учащенного пульса. — Зачем, Лухи? — холодно спросила Марисса. — Не понимаю! Зачем себе это представлять, если ты сама видела его мертвым? Он что, притворился, что ли? — Проблема в том, что я не видела его мертвым, Марисса, — задумчиво смотрела я на нее. — Его хоронили в закрытом гробу — сказали, что не хотят пугать нас. Марисса вздохнула. — Лухи, но ты же видела, в каком он был состоянии. Ты видела, как он умирал. — Я видела пустую постель, — резко перебила я ее. — Миранде позвонили и сообщили, что он умер, и я приехала слишком поздно — его уже увезли в морг. Я не видела Бласа мертвым ни до, ни во время похорон, — я не сводила с Мариссы напряженного взгляда, хотя сама понимала, что говорю чушь. Это правда, но это одновременно и абсурд, это моя жалкая фантазия, которая никогда не станет явью. Но я не могла остановиться — я все больше и больше проникалась своей фантазией. Я словно на ходу сочиняла рассказ, и он затягивал меня настолько, что мне уже не хотелось возвращаться к реальности. — Ну хорошо, похороны мог подстроить Хосе, — согласилась Марисса, принимая игру. — Но куда он дел Бласа? Он же был в коме! Не в каморке же его спрятали! — Его могли перевести в другую палату, — сообразила я. — И записать под другим именем. — Ага, а медсестры не заметили, что у них есть два одинаковых пациента под разными именами, — хмыкнула Марисса. — Ерунда, он мог их подкупить, — отмахнулась я. — Тогда ясно, почему сестра на ресепшне так странно отреагировала на имя Бласа. Марисса внимательно на меня посмотрела. — Так, Лухи, ты помнишь, что мы рассуждаем гипотетически? — Да-да, помню, — отмахнулась я. — Тогда подумай, что за бред! — вскинулась Марисса. — На какие деньги, интересно, старик подкупил бы медсестер? — Может, у него был доступ к деньгам Бласа! Наверняка он оставил ему деньги, когда попросил присматривать за мной! — Ну хорошо, но зачем Хосе перевозить Бласа из палаты в палату? — устало вздохнула Марисса. — Это абсурд! — Смотри, тут написано: «Они снова нападут и убьют его», — оживленно отозвалась я. Если «он» — это Блас, то «они» — это враги Бласа? Может быть, за ним действительно охотились, и Хосе его спрятал? Он сказал, что у Бласа были веские причины уехать — что если он просто сбежал из города? — Лухи, о покойниках, конечно, плохо не говорят, но раз уж он гипотетически жив, ответь мне честно, кому он сдался? — закатила глаза Марисса. — Хосе говорил, что у Бласа были какие-то проблемы с фирмой! — осенило меня. — Его даже по имени там не знали, — напомнила Марисса. — Верно, но вдруг узнали? — оживилась я. — Стали ему угрожать, и он решил сбежать из колледжа. — Блас мог запереться в доме и нанять кучу телохранителей. Вместо этого он поехал один и налегке. — Потому что не хотел привлекать внимание, — нашлась я. — Поэтому поехал в колледж, чтобы подписать заявление на увольнение, — продолжала Марисса. — Зная, что его там могут уже поджидать. Я закусила губу. В словах Мариссы была непробиваемая логика. Если он бежал от преступников, почему не залег на дно? Почему не взял фору? — Ну, может, ему нужны были его документы, чтобы устроиться в другом месте, — неразборчиво пробормотала я, понимая, что зашла в тупик. — Ладно, согласна, это бред! Но какая разница? Если Хосе действительно просто перевел тогда Бласа в другую палату, это легко проверить! — Меня вдруг прошиб холодный пот. — Марисса, — охнула я. — А что если он до сих пор там лежит? — Что? — Марисса поперхнулась. Я вскочила и принялась отмерять шагами спальню. — Что если Блас и впрямь не умер, а до сих пор лежит в коме? Марисса вскинула голову, в ужасе провожая меня взглядом. — Ты помнишь, что мы рассуждаем гипотетически? — вновь напомнила она. — Нет! То есть, да, но ведь ничего не изменится, если мы проверим нашу гипотезу! — воскликнула я, одержимая какой-то горячкой. Мне страшно было поверить в свои слова, но в то же время я ощущала радостное волнение. Что если у меня все еще есть надежда? — Как ты собираешься это проверять? — разозлилась Марисса. — Зайдешь во все палаты и посмотришь, не лежит ли там Блас? Лухи, остановись, ты уже готова поверить в это! Подумай, что с тобой будет, когда ты поймешь, что это выдумка? Я замерла. Риск действительно был велик. Снова осознать, что надежды нет? Заново похоронить Бласа? — А что мне остается? — с горечью отозвалась я. — Мне уже не удастся оставить все как есть. Если только я права… — Просто напиши Хосе, — резко перебила меня Марисса. — Пусть он скажет тебе как есть, без всяких прибауток и дурацких шифров. Спроси его прямо, зачем он затеял всю эту игру с Хемингуэем! — Марисса, но он не может сказать прямо! Иначе не отсылал бы меня к книге! — Лухи, он велел тебе писать на главпочтамт! Кто может перехватить твое письмо? Почтальон? — Ты права, — неохотно признала я. — Я напишу ему, — кротко прибавила. Марисса подозрительно уставилась на меня. — И никаких вылазок в больницу, пока не получим ответ, — уточнила она. — Никаких, — с готовностью кивнула я. — Дудки! — фыркнула Марисса. — Так я тебе и поверила! Ты все равно сбежишь в больницу. — Сбегу, — согласилась я. — А Хосе? — А что Хосе? — не выдержала я. — Он мне и на прошлое письмо до сих пор не ответил, сколько я буду ждать ответ на следующее? — А куда тебе спешить, Лухи? — в панике обхватила голову Марисса. — Это полный бред, ты что, не понимаешь? Блас умер! — Я знаю, — спокойно ответила я. Марисса растерялась. — Я знаю, Марисса, — сжалилась я над ней. — Я знаю, что Блас умер. Не надо мне напоминать об этом каждую секунду, я все прекрасно понимаю. И я готова принять это, правда готова. Я чувствую. Но только мне нужно знать наверняка. Понимаешь, я уже не смогу просто забыть обо всем. Я должна убедиться, что он умер, вот и все. Мне нужна хоть какая-то определенность. Марисса смерила меня задумчивым взглядом, и мне показалось, что мы поняли друг друга. — Ладно, но Хосе все равно напиши. Я уверена, он не имел в виду ничего такого! А я, так и быть, помогу тебе осматривать палаты, — пробурчала она. — Ты пойдешь со мной? — просияла я. — Естественно, — фыркнула Марисса. — Завтра будний день — придется сбегать из колледжа. Если поймают, Дунофф тебя точно вытурит. Я резко притянула ее к себе и звонко чмокнула в щеку. — Эй, что на тебя нашло? — возмутилась Марисса, демонстративно вытирая лицо. — Я просто соскучилась, — рассмеялась я. — Мы так давно не сбегали вместе из колледжа! * * * Коричневые стволы то и дело встают на пути, ветки хлещут по лицу, в глазах зелено от листвы. Я стремительно бегу босиком по влажной траве, сдирая ноги в кровь о камешки и мелкие ветки под ступнями. Позади раздается тоскливый вой, совсем рядом, я могу чувствовать горячее дыхание волков за спиной. Лес густой и дремучий, солнечные лучи едва пробиваются сквозь листву, озаряя верхушки деревьев призрачным, чуть розоватым светом. Внезапно открывается второе дыхание, и я набираю скорость. Кажется, мне удается оторваться от них, но обернуться, чтобы проверить, не решаюсь. Я убегаю все дальше, не глядя под ноги, думая лишь о тупой боли в ступнях и свинцовой тяжести в груди. Внезапно, какая-то преграда встает на пути: я спотыкаюсь и падаю прямо на живот. Резко оборачиваюсь, ожидая, что на меня тут же набросится свора волков, но позади никого. Вдруг я вижу камень, о который споткнулась. Он странный, словно выточен из мрамора, и лишь обогнув его, я понимаю, что споткнулась о надгробие. Меня охватывает мистический ужас, и я издаю истошный крик. Позади снова раздается вой, видимо, волки настигают, но мне все равно. Я завороженно смотрю на надпись на надгробии и судорожно вчитываюсь в странные строки: «Здесь спит тот, кто проснется». — Лухи, — слышу я за спиной голос Мариссы. Я в ужасе оборачиваюсь, но никого не вижу. — Марисса! — снова визжу я. — Уходи, там волки! Уходи! — Лухи, да проснись же! — я чувствую, как кто-то хватает меня за руку и начинает теребить. В панике оборачиваюсь, но никого не вижу. — Лухи! — снова слышу я и просыпаюсь. Надо мной склоняется Марисса и тормошит за плечи. — Проснулась? — уточнила Марисса и с облегчением отпрянула. — Отлично! Ты так кричала… Что тебе приснилось? Я осоловело смотрела на нее, пытаясь собрать мысли в кучу. — Не помню, — в очередной раз солгала. — Кажется, что-то про волков… Не помню… — Ладно, главное, что все кончилось, — не стала допытываться Марисса. — Ты точно в порядке? Я с готовностью кивнула и отвернулась к стене, натянув одеяло до ушей. Заснуть мне удалось лишь под утро. * * * «Дорогой Хосе, Я прочитала книгу, которую ты советовал, — мне понравилось! Выписала интересные мысли. Знаешь, я так и не поняла конца: старик в итоге умер или просто уснул? И еще, это ведь ты занимался похоронами Бласа? Не приглашал ли ты кого-то из его друзей? Хотелось бы встретиться с ними и расспросить о Бласе. Я очень мало о нем знала. Прошу тебя, Хосе, ответь как можно скорее». — Ну, ты готова? — окликнула меня Марисса. Я кивнула и, облизнув верхний уголок, запечатала конверт. Писать я старалась осторожно: если это письмо каким-то образом попадет в руки людям, вынуждающим Хосе молчать, они не поймут, о чем оно. Если этим человеком будет мой новый опекун, он едва ли почерпнет из моего письма много интересного. Я действительно вполне осознавала, что у меня постепенно съезжает крыша, и что за Хосе на самом деле никто не следит, но не могла и не хотела остановиться. Мне казалось, что любой мой неосторожный шаг мог навсегда лишить меня последнего шанса. «Однажды смерть неминуемо забирает завтра у тех, кто в нем слишком уверен, синьорита. — вертелись у меня в голове его слова, брошенные напоследок, — Но что ей стоит вернуть завтра тем, кто верит в него?» — Надень вот это, — Марисса напялила на меня какую-то кепку кричащей расцветки. — Это еще зачем? — подняла я глаза на козырек и перевела взгляд на ядовито-зеленую панаму Мариссы. — Охранники новые, — пояснила она. — Даже если заметят нас, не запомнят. Отвлекутся на одежду. Я взирала на нее с немым восхищением. — Это мы с Пабло шпионский фильм недавно смотрели, — пояснила Марисса. — Сними пока, наденем перед выходом. Я послушно стянула с себя кепку и последовала за Мариссой. Возле выхода из школы я приостановилась, чтобы бросить конверт в почтовый ящик. — Надеюсь, они не залатали дырку, через которую я сбегала в прошлый раз, — огляделась Марисса, щурясь от солнца. — Если что, ты отвлечешь охранников, а я попробую проскочить, — предложила я. — Ну уж нет, — решительно отозвалась Марисса. — Еще встретишь в больнице очередного болвана, который решит задурить тебе голову. — Хосе не болван, — обиделась я. — Один из вас точно болван, — безапелляционно заявила Марисса. — Кто — тебе решать. * * * Человек снова и снова перечитывает письмо, периодически нервно сжимая и разжимая кожаный мячик в руках. Конверт принесли его люди — с тех пор, как он дал Линарес разрешение на выход, ворота колледжа ежедневно охраняются. Именно его наемники увидели, как Линарес бросает письмо в почтовый ящик, и пока один сел ей на хвост, другой взломал ящик и достал конверт, решив, что Человеку будет интересно взглянуть на послание. Он не ошибся. Человеку действительно интересно. — Ты звал меня, Рики? — раздается знакомый трескучий голос. — Звал, садись, — отзывается Человек и указывает на кресло напротив. — Я постою, мой мальчик, — хитро подмигивает старик. — Вдруг придется удирать, а я и встаю-то теперь с трудом. — Удирать? От меня? — притворно удивляется Человек и нарочито слащаво протягивает: — Я наоборот хотел тебя порадовать. — Что ты говоришь? — все так же добродушно отзывается старик, будто не чувствуя подвоха. — И чем порадуешь? — Ты отправляешься домой, — тем же елейным тоном отвечает Человек. — Домой — это к праотцам? — тут же невозмутимо интересуется старик. Человек отвечает не сразу. Маска радушия тут же слетает с его лица, и он сидит, нахмурившись, словно что-то обдумывая. — Нет, — подает, наконец, он голос. — Пока в Чили. Но если я еще раз увижу вот это… — он машет письмом и внимательно смотрит на старика. Тот расплывается в радостной улыбке. — О, синьорита прислала! Как я давно не получал писем! Что же она пишет? Можно? — и он как ни в чем не бывало протягивает руку за письмом. Человек стискивает зубы. — Она догадывается. Интересно, с чего бы это? — Действительно интересно, — лицо старика принимает озабоченный вид, но глаза искрятся от едва сдерживаемого смеха. — Ты понимаешь, что подвергаешь опасности не только меня?! — не выдерживает Человек и со всей силы ударяет ладонью по столу. Старик отвечает не сразу. Он стоит, опираясь на спинку стула, и пристально разглядывает Человека. — Ты волнуешься за нее, а, Рики? — слышится его задумчивый голос. — Не называй меня Рики! — рычит Человек. — Волнуешься, — кивнул старик. — А коли так, зачем таишься от нее? Неведение опаснее знания. — Мне плевать на Линарес, — скрежещет зубами Человек. — Ты поставил под удар целую систему! Я столько месяцев возился с документами! — Синьорита моя никому не скажет, — вступается старик. — Все, чего хочу, это чтобы ты мучить ее перестал. — Можно подумать, она носит траур, — голос Человека звучит язвительно. — Ты видел ее на вечеринке? Старик лукаво косится на него. — А ты, стало быть, видел? Лицо Человека вновь становится непроницаемым. — Видимо, не все. Раз пропустил момент, когда ты раскрыл все мои карты. — Я ничего не говорил ей, Рики, — уже серьёзнее говорит старик. — Что ты говоришь! Стало быть, у Линарес прорезались экстрасенсорные способности? — Не знаю ничего про терасенсорные способности синьориты, Рики, да только не говорил я ей, — твердо повторяет старик. — Молчал как рыба. — Хочешь сказать, у нее есть другие источники? — бледнеет Человек. — Не знаю, Рики. Но думаю, тебе понадобится моя помощь, чтобы это выяснить. Человек смолкает и надолго задумывается, пронизывая старика подозрительным взглядом. Наконец, он кивает и отрывисто произносит: — Хорошо, можешь остаться. Но писать ей ты будешь под моим чутким руководством. И тогда, когда я скажу. Старик грустно улыбнулся, и от его глаз привычно разошлись ветвистые морщинки. — Ты стал таким властным, мой мальчик. Неужели не понял под капельницей, как мало от тебя зависит? — Я понял, как легко умереть Фуэнтес, — холодно отозвался Человек. — И пойду на все, чтобы этот момент отсрочить. * * * Выбраться из колледжа нам снова не составило труда. Даже наша маскировка не пригодилась — оба охранника сидели в своей будке и даже не трудились поглядывать в окошко. Мы беспрепятственно покинули колледж и через час уже были в больнице. За свою прошлую вылазку я успела освоиться, поэтому сумела провести Мариссу в подсобку так, что секретарь на ресепшне даже не поняла, что в больницу кто-то вошел. Мы нацепили халаты и незаметно прошмыгнули в коридор для посетителей. Там нам пришлось разделиться — я вызывалась исследовать нечетные этажи, а Марисса поплелась к лифту. Мы с Мариссой так и не придумали ничего лучше, чем ломиться в каждую палату и проверять, не лежит ли там коматозный пациент. По идее, пациент в коме требует особого ухода и оборудования и не может лежать в обычной палате. Но мы понятия не имели, где находятся в этой больнице палаты необычные, так что приходилось действовать методом тыка. — Вы что-то ищете? — услышала я голос позади и похолодела. Он показался мне смутно знакомым. Я обернулась и чуть пошатнулась, увидев перед собой лечащего врача Бласа. — Я? — переспросила дрожащим голосом. Мне потребовалось почти полминуты, чтобы сообразить, что он не узнал меня. Через него проходит тысяча пациентов — едва ли он мог узнать теперь во мне девчонку с распухшим от слез лицом в нелепой больничной шапочке, надвинутой на лоб. — Я практикантка, — выдала я заранее подготовленную версию. — Я понял, — усмехнулся врач. Как ни силилась, не могла вспомнить его имя. — Так я могу вам помочь? Что вы ищете? И тут меня осенило. — Я ищу синьора Россини! — воскликнула я оживленно. — Мне нужен доктор Пабло Россини. — Это я, — удивленно протянул врач. — Отлично! — хлопнула я его по груди, внутренне поражаясь собственной наглости. — Мне сказали, что вы поможете мне совершить обход больницы. Я специализируюсь на коматозных пациентах. Доктор невольно отпрянул и смерил меня недоверчивым взглядом. — Мне ничего неизвестно об этом. Меня не предупреждали о вас. — Какие мелочи! — беззаботно махнула я рукой. — Забыли, наверно! Вы покажете мне палаты, где лежат в коме? Доктор Россини вновь смерил меня неуверенным взглядом и, пожав плечами, торопливо произнес: — Только давайте быстро. У меня еще операция через час. — Да вы мне просто покажите палаты! Обход я сама сделаю, — предложила я. — К сожалению, это невозможно, — покачал головой Россини. — Посторонние допускаются в отделение только в сопровождении врача. — Ну тогда пойдемте скорее, нельзя терять время, — бодро отозвалась я, хотя сердце у меня сжималось от страха. Я вдруг представила себе, что действительно найду Бласа в одной из этих палат. — И много у вас коматозных? — невзначай поинтересовалась я, пока мы двигались в направлении отделения реанимации. — Не так много, — пожал плечами Россини. — Мы не имеем права держать их в больнице слишком долго. По истечении полугода предлагаем родственникам перевести пациента в другую больницу или отключить аппаратуру. — Что? — вскрикнула я и тут же прикусила язык. Мысли мельтешили в голове от волнения. Доктор подозрительно покосился на меня, и я попыталась принять самый невозмутимый вид, на который была способна. — А если… у пациента нет родственников? — поинтересовалась я. — Отключаем аппаратуру сразу, — равнодушно пожал плечами Россини, и я едва подавила желание треснуть его по затылку промелькнувшей в коридоре капельницей. «Хосе бы не допустил, чтобы Бласа отключили», — успокаивала я себя, пока мы переходили из палаты в палату. У меня мелькнула мысль навести доктора на разговор о Бласе, но я решила не рисковать. Неизвестно, как это отразится на Хосе, да и едва ли Россини стал бы делиться со мной своими секретами. С каждой новой палатой мое волнение увеличивалось, а сердце колотилось сильнее. За эти полчаса я повидала много несчастных и выслушала много трагических историй, рассказанных сухим научным языком видавшего виды хирурга. Но Бласа среди пациентов не было, и, посетив последнюю палату, я окончательно в этом убедилась. — Больше у вас коматозных нет? — обреченно взглянула я на доктора. Тот отрицательно покачал головой. Я смерила его внимательным взглядом и поняла, что не врет. Да и зачем ему? — Хорошо, тогда я, пожалуй, пойду, — начала откланиваться я. — Нужно еще отчет написать… и конспект… и курсовую… — наугад перебирала я все студенческие словечки, которые знала. Доктор, казалось, был необычайно рад, что мой исследовательский пыл поутих. — Конечно. Обращайтесь, если возникнут какие-то вопросы, — довольно отозвался он и вдруг, чуть виновато улыбнувшись, совсем по-отечески взъерошил мне волосы. Я ошеломленно смотрела ему вслед, но тревожная мысль о Бласе, пульсировавшая в голове, тут же отвлекла меня от анализа странного поведения доктора. Вернувшись в подсобку, я тут же наткнулась на Мариссу. — Нашла что-нибудь? — без особой надежды спросила я. Марисса отрицательно покачала головой. — Теперь убедилась? Обещаешь больше не сходить с ума? — Я не сошла с ума, — буркнула я. — Впрочем, теперь не важно. — Почему не важно? — насторожилась Марисса. — Врач сказал, что в этой больнице коматозным отключают аппаратуру спустя полгода. Даже если Блас на самом деле не умер тогда, он умер позже. — Я помедлила и с трудом прибавила: — Он мертв. Я сама не понимала, что со мной творится. У меня было ощущение, что Блас на секунду воскрес и снова умер, так и не позволив мне последний раз взглянуть на него. Я представила себе, что он жив, всего лишь гипотетически и прекрасно знала, что мысль абсурдна. Однако сердце поверило быстрее и не умело чувствовать гипотетически. Эта надежда, эта нелепая вера в то, что человек не может исчезнуть раз и навсегда, проникла в меня еще год назад, когда я день и ночь сидела у постели Бласа, убеждая вернуться. Эта вера так глубоко засела во мне, что, казалось, текла теперь по венам. И в очередной раз обманувшись, я чувствовала себя, как после одного из снов, где мне удается в последний момент спасти Бласа. Пробуждение было не просто болезненным. Оно меня убивало. Я поежилась, вновь ощутив на себе сочувственный взгляд Мариссы. — Пошли отсюда, — резко произнесла я и рывком сняла с себя больничный халат. — Больше здесь делать нечего. Марисса отвела взгляд и стала послушно снимать халат вслед за мной. — И не надо меня жалеть, ясно? — отрывисто прибавила я, не глядя на нее. Марисса внимательно посмотрела на меня и, чуть помедлив, кивнула. — Ясно. А еще ясно, что Бласа здесь и не было. Просто очередная причуда Хосе! — Поживем — увидим, — невыразительно протянула я. — Скоро придет ответ от Хосе. Посмотрим, что он напишет. * * * Хосе, однако, не писал. Прошла неделя, я каждый день спускалась к Мичи, чтобы узнать, не приходила ли почта. Почта приходила уже дважды, но писем для меня не было. Радость от встречи с Хосе постепенно затухала. Когда еще его внучку занесет в Буэнос-Айрес? Могли пройти долгие месяцы, прежде чем он сподобится ответить на мои письма. Мы с Мариссой готовились ко сну, когда раздался деликатный стук в дверь. — Войдите, — крикнула Марисса. Вошел Миранда. — Ты чего так поздно? — удивилась я. — Меня прислал Дунофф, — строго сказал он. — Попросил передать тебе поручение от опекуна. Мы с Мариссой изумленно переглянулись, затем я рассмеялась противным, фальшивым смехом. — Вот это да! Я довела Гитлера настолько, что он больше не решается говорить со мной лично? — торжествующе улыбнулась. — Ну наконец-то! — Не вижу в этом ничего забавного, Лухан, — нахмурился Миранда. — Учителя и тем более директор не нанимались постоянно доставлять тебе сообщения от опекуна. — Вот! — подскочила я на кровати и вскинула указательный палец. — Вот, Миранда! Наконец-то хотя бы ты это понял! Не надо мне доставлять его сообщения! Мне нет никакого дела до того, что он хочет мне сказать. — До тех пор, пока он твой опекун, ты обязана его выслушивать по закону. И для этого он предоставил тебе все условия. Где твой ноутбук? Я с вызовом уставилась на него. — Что ты хочешь услышать, Миранда? Потеряла, уронила в унитаз, оставила у Колуччи. Какой вариант его устроит? Миранда покачал головой. — Ты ведешь себя необдуманно. Этот человек может в любой момент упечь тебя в колонию — и ты ничего не сможешь сделать! — Я могу убежать! — воскликнула я. — Всегда могла! — И что ты будешь делать, когда убежишь? — полюбопытствовал Миранда. — Устроиться на работу ты не сможешь — тебя тут же найдет опекун. Спрячешься у друзей? У них есть родители, которые несут за это уголовную ответственность. Будешь жить на улице? Но тогда придется промышлять воровством, а ты на это не способна. Куда бы ты ни сбежала, далеко не убежишь! Он везде найдет тебя. Побег — это только жест отчаяния и признание собственного бессилия. Слова Миранды заставили меня задуматься. Не то чтобы он сказал что-то новое, но ему как-то удалось разложить по полочкам все мои варианты. Что и говорить, их было не густо. — Может быть, ты и прав, — тряхнула я головой, наконец. — Но я не собираюсь жить в постоянном страхе наказания и подбирать слова, чтобы только не задеть этого человека. Ему не удастся меня запугать. Я не стану вести себя с ним иначе только потому, что нахожусь в его власти! Если нужно выбирать, лучше пусть он упечет меня в колонию! — Я тебе дам колонию! — взвилась Марисса. Миранда не сдержал усмешки. — Ладно, успокойтесь, — поднял он руки. — Пока никто не собирается отдавать тебя в колонию, об этом речь не идет. Я пришел, потому что твой опекун настоятельно просит тебя вернуться к своим тренировкам. Он предлагает чем-то тебя занять, чтобы тебя больше не тянуло на сомнительные авантюры. «Ты забросила тренировки». «Отвали» «Тренируйся. А то не сможешь убежать от полиции». — Просит вернуться к тренировкам? — перебила я собственные мысли. — Ему-то какое дело? — Видимо, есть дело, — пожал плечами Миранда. — В общем, я пришел уведомить тебя, что с этого дня ты готовишься к универсиаде. Теперь мы стали обычным колледжем и участвуем в ежегодной универсиаде среди школьников. Твой опекун выдвинул твою кандидатуру, и мы ее приняли. Насколько мне известно, в детском доме ты показывала лучшие результаты по городу, так что теперь будешь защищать честь нашей школы. — Что? — вырвалось у меня. — Не буду я ничего защищать! Я сама разберусь, в чем мне участвовать! — К сожалению, этот вопрос не обсуждается. За тебя принял решение твой опекун, и мы уже не можем искать другого ученика. Подойди к синьору Торесу, он назначит тебе время. Директор настаивает на ежедневных тренировках. — Ежедневных? — снова переспросила я и обернулась за поддержкой к Мариссе, но та отвела взгляд. — Миранда, — решительно рубанула я рукой воздух. — Ни в какой универсиаде я участвовать не буду! Передай Дуноффу, передай опекуну — передай кому надо: если им дорога честь школы, лучше не выдвигать мою кандидатуру, потому что готовиться я не буду! Миранда оставался невозмутимым. — Поживем — увидим. Универсиада в марте — еще есть время. — Мне все равно, когда универсиада — я в ней не участвую! — повторила я. — Ты передашь директору? Миранда смерил меня спокойным долгим взглядом, затем покачал головой. — Извини, Лухан, но здесь я солидарен с дирекцией колледжа. Лучшего кандидата, чем ты, мы не найдем. Забудь об опекуне и подумай о том, на что ты способна. Нельзя зарывать талант в землю. Он медленно открыл дверь и вышел. — Нет, ты слышала? — взвилась я, обращаясь к Мариссе. Та по-прежнему избегала смотреть мне в глаза. — Лухи, а что тебе, собственно, не нравится? — буркнула она. — Ты нам все уши прожужжала про эту универсиаду! Все жаловалась, что у нас в колледже ее не проводят. — Марисса, тогда у меня других проблем не было, — отрезала я. — Гири и отжимания — вот и все мои заботы. Если ты не заметила, сфера моих интересов несколько расширилась. — Скорее, сузилась, — заявила Марисса. — Ты вообще ничем теперь не интересуешься, кроме Бласа. Только о нем и говоришь! — Прости, я не знала, что настолько тебе надоела, — огрызнулась я. — Больше не скажу ни слова. — Лухи, не передергивай! Ты же знаешь, я всегда готова тебя выслушать, но тебе явно надо отвлечься! Ты же спортсменка! Вот и тренируйся! Я состроила ей рожицу и вышла вслед за Мирандой, хлопнув дверью. Покинув спальню, я нашла свою нишу в одном из коридоров и опустилась на подоконник, с облегчением делая глубокий вдох, как будто до этого мне воздуха не хватало. Миранда словно вознамерился меня добить, а Марисса — сплясать на моих костях. Почему нельзя просто оставить меня в покое? Почему надо обязательно придумывать мне какое-то занятие, развлекать меня, переводить мои мысли в другое русло? Я не могла думать ни о чем другом, особенно теперь, когда знала, что Блас меня не бросал. «Я всегда говорю: не бывает, чтобы человек пропал — да и без следа, — звучали в голове слова Хосе. — Все мы еще когда-нибудь да встретимся, синьорита». Я с досадой стукнула себя кулаком по колену. И этот туда же! Это нечестно! Зачем Хосе обнадежил меня? Зачем были все эти глубокомысленные фразочки, это его дурацкое послание? Или он тоже хотел меня таким образом отвлечь? Пускай синьорита порешает ребусы, попишет письма — авось и забудет о своих проблемах? Теперь я точно не могла думать о чем-то еще. В голове то и дело билась мысль: «Похоронила ли я Бласа полгода назад или он все это время был жив, ожидая, пока я приду и спасу его? Неужели у меня все это время был второй шанс, и я упустила его?» Вдруг я услышала, как рядом со мной кто-то опускается по стене. Обернулась — знакомая рыжая шевелюра. Я издала обреченный вздох. В мою нишу редко кто заглядывал, но в последнее время это заброшенное крыло превратилось в проходной двор. — Тебе плохо? — подал голос Хорхио. Я бросила на него удивленный взгляд. Голос звучал серьезно, но настолько не вязался с привычным образом, что я решила, это очередная шутка. — Оставь меня в покое, пожалуйста, — отмахнулась я раздраженно. Хорхио не ответил. Так мы и провели с абсолютном молчании еще минут пять. Меня это не смущало. Я была настолько погружена в свои мысли, что почти забыла о нем, когда его голос прозвучал снова: — Знаешь, почему мы с Алом так любим пошутить? Я не ответила в надежде, что Хорхио надоест общаться со стеной, и он уйдет. Мне показалось странным такое внимание к моей персоне, но выяснять, что послужило тому причиной, не хотелось. — Чтобы не сойти с ума, — ответил за меня Хорхио. Я резко вскинула голову, и мне показалось, что он едва сдерживает слезы. Впрочем, тут же серьезное выражение лица сменилось широкой улыбкой. — Знаешь, жизнь такая суровая штука, что смеяться над ней способны только по-настоящему сильные люди. — Он помолчал. — Или те, кому нечего терять. Я хмыкнула. — Когда это ты успел познать суровую жизнь? — язвительно поинтересовалась. — В прошлой школе заставляли мыть туалеты? Хорхио смерил меня серьезным взглядом. — Я гораздо старше, чем тебе кажется. Я вскинула брови, но переспрашивать не стала. Какая разница, на год старше, на год младше. Едва ли эти богатенькие мальчики могли познать суровую жизнь в своей золотой клетке. — Спасибо, я учту, — сухо отозвалась я. — Это все? Хорхио усмехнулся. — Ты упрямая. Похожа на нашу сестру. — У вас есть сестра? — удивилась я. — И три старших брата, — кивнул Хорхио. — Где же они? — заинтересовалась я. — Далеко и давно, — сухо бросил Хорхио, и по его тону было ясно, что лучше не расспрашивать. Я слишком хорошо понимала его, чтобы лезть в душу. Мы снова надолго замолчали. Внезапно неожиданно даже для себя я спросила: — У тебя бывает, что скучаешь по человеку так сильно, что кажется, он должен вернуться? Настолько тебе этого хочется! Хорхио, казалось, не удивился. Он понимающе усмехнулся. — Шутишь? Конечно, бывает. Это всегда так. Я неуверенно покосилась на него. — Как? — Ал был при смерти, — коротко бросил Хорхио. — Я думал, умру вслед за ним — так было тяжело. Я с изумлением смотрела на опущенные плечи Хорхио, затем перевела взгляд на посеревшее лицо. — Как ему удалось выжить? — спросила я. С секунду Хорхио молчал, мрачно глядя куда-то перед собой, затем словно очнулся и перевел на меня лукавый взгляд. — Порылся в одной книге заклинаний, — подмигнул он. — И спас его. Я устало вздохнула и покачала головой. С этими людьми нельзя разговоривать по-человечески. — Я понял одно, — посерьезнел Хорхио и вдруг заглянул внимательно мне в глаза. — Человек не может просто исчезнуть. Особенно если этот человек был частью тебя. Существует место, где он по-прежнему есть. Даже если его нет в пространстве, он есть во времени. Раз он был когда-то, значит продолжает жить там, в прошлом. И если ты действительно любишь его, тебе ничего не стоит найти его. — Как? — грустно усмехнулась я, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя его слова выворачивали душу. — У меня нет книги заклинаний. — Это и не нужно, — отмахнулся Хорхио. — Просто подумай о нем — и встреча состоится. Так действует магия. — Я встречаю его каждый день, — покачала головой я. — В каждом коридоре, во сне или когда не могу уснуть. Я закрываю глаза — и вижу его. — Значит магия действует! — улыбнулся Хорхио. Я удивленно посмотрела на него. — Ты не понял? Мне недостаточно, чтобы он жил у меня в голове. Мне нужно, чтобы он жил на самом деле. Хорхио смерил меня долгим взглядом. — Это ведь твой опекун, да? — проницательно заметил он. — Эскура говорил, что он умер. Я хотела высказаться в адрес Томаса, но мной снова овладела апатия. — Да, это опекун, — коротко ответила. Откровенность за откровенность — не знаю, почему, но Хорхио вызывал доверие. — Что с ним случилось? — невзначай бросил он. — Сбил грузовик, — так же лаконично ответила я. — Несколько дней провел в коме, потом умер. — Ал тоже был в коме, но его откачали, — кивнул Ал. — В больнице Святого Петра лучшее реанимационное отделение Буэнос-Айреса. — Повезло, — ответила я бесцветным голосом. — А Блас так и не очнулся. Может, если бы он лежал в больнице Святого Петра… В этот момент меня словно ударило током. Что-то до боли знакомое мелькнуло в этих словах. — Повтори, что ты сейчас сказал? — повернулась я к нему, не вполне уверенная, что мне не послышалось. Хорхио уставился на меня с удивлением. — Лучшее реанимационное отделение, — повторил он. — Буэнос-Айреса. — Нет, как называется? — нетерпеливо повторила я. — Больница святого Петра. Она ж древняя — ты что, про нее не слышала? «Целитель Святой Петр исцелит раны». Это безумие. Это самое настоящее безумие. — Я слышала, — пролепетала я. Действительно слышала! Как я могла забыть о ее существовании? — Хорхио… — я помедлила, ожидая, пока сердце перестанет отдаваться в ушах. — Где находится эта больница? Ты можешь дать мне адрес?