Клетка

Каждый раз, когда Уилл засыпал в его постели, Ганнибала посещали довольно странные мысли. Обдумывать их ему не хотелось, но с навязчивой постоянностью его посещала идея освободить Уилла, отпереть, наконец, засов и выпустить его. Но из раза в раз Лектер отгонял ее, прятал в самый мрачный угол своего Дворца Памяти. Но продолжалось это сравнительно не долго. Ровно до тех пор, пока он однажды не понял, что это все, о чем он думает. Ганнибалу захотелось, чтобы Уилл понял, каково это находиться за пределами решетки, не смотреть на мир через прутья, не оглядываться каждый раз на кого-то, принимая решение. Это стало навязчивой идеей. Теперь Уилл перестал спать в своей постели, а Ганнибал все чаще позволял ему самому принимать решения. Но Уилл всегда в испуге смотрел на Лектера преданными глазами, и психиатру приходилось вновь и вновь направлять Грэма. Контроль всех его действий уже не доставлял былой радости. В один из дней Ганнибал обнаружил, что прутья так старательно сооруженной клетки покрылись толстым слоем ржавчины и едва-едва держаться вместе, да и дверца уже никогда не запиралась. Но, несмотря на это, Уилл старательно цеплялся за эти прутья и с ужасом смотрел на открытую дверцу. Ганнибал не раз ломал и собирал Уилла, пока не получил того, чего добивался. Он говорил ему о многих вещах. Например, как-то он говорил ему, что самая глупая ошибка – это любить, кого бы то ни было. Теперь же Лектер понимал, что нарушил это свое правило. Он любил этого глупого мальчишку. Он помогал ему отрастить крылья, и пытался учить летать, но Грэм лишь смеялся и любовался перьями. Он не хотел этой свободы, она ему была не нужна. Ганнибал, как паук, ловко плел свою паутину, опутывая в нее Уилла. Но он увлекся, сам угодил в это обилие нитей. Он сам очутился в золотой клетке: ему нравилась радость мальчика, нравились его неуверенные прикосновения и постоянная неряшливость. Лектер не хотел разрушать свою клетку: он не хотел делать своему мальчику больно, он так же, как и Уилл, не хотел покидать свою клетку, ему просто нравилось, как блестят на солнце золотые и прутья, да и свобода и полет уже не манили, так как раньше. Каждый из них оказался в клетке, и каждый из них мог легко сломать свою. Но освободиться, значит отдалиться друг от друга. Такая свобода не соблазняла ни одного из них. Но при этом каждый просил другого освободиться. Только их желания были сильнее. Они так и продолжали биться в своих клетках, не желая выходить из уже давно открытой дверцы. Они сами чинили прутья и запирали засов и мечтали о свободе для другого. Но свобода для одного была ничто, по сравнению со свободой для них двоих. Однажды они сбросят оковы и сломают прутья. Однажды они расправят крылья и насладятся полетом вместе. Однажды…