Закон подлости

Юрий Сладкое слово «командировка» маячило на горизонте уже месяц. Я лениво и вальяжно перебирал компании и учебные центры, которые с нами сотрудничают, присматривал культурную программу. Мадрид, Париж, Амстердам, Лондон… Николас, Франсуа, Генрих, Эдриан… Я был в предвкушении модного шопинга и ненавязчивых удовольствий, которыми будут наполнены вечера. Я был уверен, что мне даже дадут право выбора, как самому умному и красивому, и весь измучился в сомнениях, куда бы поехать сменить обстановку. Обменяться опытом, повысить квалификацию, наладить дружеские контакты… Словосочетания проносились искорками по телу и вызывали довольную ухмылку. Что-что, а налаживать контакты я умею, как никто. Когда меня вызвали к начальству, я светился и почти определился с пунктом собственного назначения, однако… Спустя пятнадцать минут я сижу, хлопаю глазами и не могу вымолвить ни слова. Нет, я отлично знаю карту Европы, я даже частично знаю карту Азии и в общем-то имею представление о Казахстане, где он находится и что из себя представляет, но… Но блядь! Меня? Туда? Что там можно делать?! Я вполуха слушаю о красоте города, о приветливости коллектива, о больших перспективах, ценном опыте, традициях, обычаях, уникальной кухне и прочем, но это никак не вяжется с устоявшейся в моём мозгу картинкой: глушь. Степь, кони и эти, как их… шалаши, короче. Не знаю, откуда это вылезло, но я не могу представить что-то другое, несмотря на… – …оазис посреди степи, Юра! Шикарный город! Картинка становится ещё унылее. То есть, кроме этого оазиса там вообще ничего нет? Я стою перед картой мира в своём кабинете и тоскливым взглядом скольжу от утыканной цветными кнопочками Европы к «одинокому» Казахстану и обратно. Отказаться, что ли? Вдавливаю кнопку в точку с названием «Астана», обозреваю территорию государства, обвожу пальцами буквы в названии столицы и понимаю, что перспектива-то вообще, как говорится, «днищенская». Огроменная территория с одним оазисом. Пустыня Сахара, чтоб её. «Ну ты же хотел сменить обстановку!» – ехидничает внутренний голос. Вот и получил – экзотику. Хотя… Что-то положительное в этом можно ведь найти? Азиатские мальчики весьма привлекательны, необычны и наверняка падки на красоту, ум и грацию подобных мне хищников. Смотрю на себя в любимое зеркало во весь рост на стене: четыре месяца усиленных занятий в тренажёрке даром не прошли. Сейчас я гораздо внушительнее, чем раньше. Расстегиваю рубашку, провожу пальцами по груди, прессу, позволяю себе дразняще пробежаться по поясу брюк, резко поворачиваюсь спиной к зеркалу. И задница же охрененная! Звонкий шлепок по любимой пятой точке и кокетливое подмигивание собственному отражению разительно меняют расклад. Я потрясающ! Что стоит такому совершенству соблазнить какого-нибудь изящного аборигена? Воображение тут же рисует сладкого мальчика в тонких одеждах посреди оазиса, который отчаянно меня хочет… Я снова поворачиваюсь к карте мира и застываю, пялясь в Астану. Чёрт возьми, а о геях-то в этом степном оазисе слыхали?.. Через неделю подошвы моих брендовых ботинок радуют землю экзотической страны, и я понимаю, что в общем-то зря гнал на аборигенов и представлял глушь вроде Центральной Африки. Цивилизация! Самая что ни на есть. Все блага и никаких диких взглядов. Беззастенчиво пялюсь по сторонам, пока меня ведут к машине, везут в гостиницу и что-то говорят об экскурсиях, хороших ресторанах, интересных местах и прочем. Мне уже нравится этот многообещающий город, только не хватает ма-аленькой детали: приключения. Любовного подвига. Оставлять сей прекрасный оазис без собственных следов непозволительно, как ни крути. Перед тем, как окончательно меня отпустить отсыпаться после перелёта, мне наговаривают примерный план на завтра. Всё, как обычно, ничего нового, даже слегка скучно. Но коллектив заценить любопытно: что-то интересное там должно быть. Спать я заваливаюсь в приподнятом настроении. А утром окончательно убеждаюсь, что зря не хотел лететь. Тимур Встал с левой ноги. Ха! Да я вообще не ложился. Хочу летом в Испанию. Задолбала меня эта зима, съел душевный разлад с самим собой, хочу подставить ласковому солнцу тело и душу. Пусть отогреет. Хочу смыть соленой водой осевшие неподъемным грузом на плечах вопросы и сомнения. И хочу очень-очень, поэтому беру дополнительную работу, а с утра похож на кролика в загуле: красноглазый, нервный и отбарабанивающий раздражительную дробь пальцами на любой поверхности. Туман в голове укладывается в плотные пласты рамштайновским тяжелым «Du. Du hast. Du hast mich». Только они могут достучаться сейчас до моего сознания и не позволить ему уйти в мир грез и снов. Хотя, видимо, и Раммштайн проигрывает бессонным ночам, и я, подавляя зевок, пялюсь на чудесное видение, материализовавшееся посреди кабинета. Оно, складировав ручки на груди, высокомерно и снисходительно обозревает беспорядок на моем столе и бессчетное количество стикеров, которыми я обвесил все доступное пространство. Я радостно улыбаюсь видению, обвожу обдолбанным взглядом притихших коллег и от души тру глаза. Черт! Линза! И конечно, нужно ей непременно упасть на грязный пол. Стянув наушники, я падаю на колени и начинаю разыскивать тонкий прозрачный кружочек силикона. – Тииим, – тянет как-то виновато Таша, – Тииим, к нам тут из головного человека прислали, – и кивает на мое видение. Я, обозрев себя коленопреклонённого, развожу руками и сообщаю: – Ну так челом бью, че? Головы коллег синхронно поворачиваются в сторону красавчика, чтобы снять реакцию. Бровки того ползут к зениту, а я ему подмигиваю. Подмигиваю, я сказал, а вовсе не нервный тик после того, как я понял, что отчебучил. Ситуацию из коллапса выводит, как ни странно, объект моего непредумышленного поклонения. Откашлявшись, он разворачивается и интересуется, кто же у нас занимается графическим дизайном. Слава те господи, хоть тут пули мимо просвистели, и его под белы ручки уводят в другой конец офиса к рекламистам. Таша усаживает свою тушку на край стола и, перехватив колено двумя руками, застывает в опасной позе: – Тим, ты чего выделываешься-то? Трудно, что ли, человеку город показать, в клубешник ваш сводить? Я пялюсь на нее во все глаза, демонстрируя крайнюю заинтересованность: – Я пропустил что-то глобальное? – Как бы да. Приезд высокого гостя, наши хлопоты перед ним, дабы создать атмосферу, и собственно просьбу к тебе познакомить с городом. – Ой, беда-беда-огорчение, – соглашаюсь, все еще по инерции куражась, но уже просчитывая результаты своей клоунады. – Свожу, в чем проблема. Бюджет какой? Таша выразительно стучит черным прямоугольником пластика по столешнице. – О! – уважительно киваю я головой. – Так я правильно кланялся? – Пффф… Оболтус, приходи в себя. Я пойду убеждать дорогого гостя, что ты вполне адекватен, и мы тебе доверяем. Киреев Юрий Александрович является, вне всякого сомнения, высшей пробы сукиным сыном. Я прям вижу это клеймо, пропечатанное ровно посредине лба. Город его, видите ли, утомил, надежды не оправдал. Клуб так себе, стриптиз оставляет желать лучшего, а коктейли бадяжат. Но несмотря на все это, я на нем залипаю. Откровенно срисовываю линию профиля, чуть кривоватую усмешку, тонкий светлый шрам на подбородке. – Нравлюсь? – слегка снисходительно огладив взглядом мою скромную персону, интересуется он. – Нравишься, – пожимаю плечами в ответ. – Со мной поедешь? Я вспоминаю про бессонные ночи и окидываю взглядом перспективу, которая провокационно постукивает соломинкой по приоткрытым губам. «Живем только раз!», «На том свете отосплюсь», «Jast a moment!» – проносятся перед глазами лозунги. – Поехали, – я призывно машу официантке выданной мне карточкой. «Бррр! Соберись, тряпка! Я не сплю, не сплю», – пытаюсь выплыть я на поверхность. Губы прижигают обнаженное тело в совершенно правильных местах, но это совсем не бодрит, а наоборот – затягивает в бредово-эротичный сон. Меня переворачивают и, жестковато зафиксировав колени, недвусмысленно прокладывают тропинку от груди по животу и ниже… ниже… Просыпаюсь я резко. Сев в кровати, обозреваю незнакомую обстановку. На столике разрывается мой телефон, сообщая, что пора на работу. О господи! В дверях, полыхая еле сдерживаемым гневом, стоит сам г-н Киреев в образе Немезиды. – Еще никто! Никогда! Не засыпал подо мной! – Ох ты ж бля! – сообщаю я в ответ и тянусь к джинсам, понимая, что кофе мне тут явно не светит. Юрий Сука. Ну сука же! Я зол? Нет, я не просто зол. Я неебически зол! Я в бешенстве! Ни себе, ни людям, чтоб его. Ну хочешь спать, так вперёд, в кроватку, а не обещай дядям что попало. Сука. Ну просто блядь! А ты тоже хорош, Юрий Александрович, включил соблазнение на полную катушку. Ребёнка надо было укутать и колыбельную спеть, а ты расще-е-едрился на изыски. И вообще, Юрий Александрович, на что вы повелись? На это тщедушное тельце? На острый язык? На взгляд его туманный? Ха! Хотя чего лукавить? Залип же на нём. Залип, когда это нечто «челом било» передо мной. Как увидел его на коленях, так и залип. Живенько себе обрисовал, как он томные глазки свои прикроет и откроет такой охуитительный, надо сказать, ротик. И как можно зарыться пальцами в эти чёрные волосы… Размечта-а-ался! И сам, между прочим, первый собирался… А он, сука, спит! Спит, вашу мать! Можно было отомстить? Бревно трахать, конечно, не катило, но с утра… С утра же… А ты что делал, Юрий Александрович? Ты, блядь, смотре-ел! Ты пялился и водил пальцем по тонкому запястью. Как влюблённый мудлан. А, ещё дрочил на светлый образ в ванной. И одеялочку поправлял. Потом тщательно собирался и ждал, пока ОНО соизволит проснуться. И злился, что просыпается просто так, а не со стоном. Да как же! Такие вещи не прощают! Ещё и приласкать с утра? Вот уж хуй! Никто. Никогда. Не засыпал. Подо мной! Аррх! Наказать! Вдумчиво наказать. Животом на стол и наказать. Раз, два, три… Пока не свалится без сил. Почти день я с ним не пересекался. Но это даже плюс. Только ближе к обеду пришлось забежать к ним, и тут, конечно, не удержался. Не мог не спросить, как спалось их высочеству, не утомил ли высокий гость, не слишком ли вызывающе себя вёл, и «простите, если что не так». Я злопамятный, ага. А потом снова закрутилось. Почему-то именно сегодня я всем был нужен. И даже шеф звонил поинтересоваться, как встретили, как «выгуляли». Выгуляли, блядь. Так меня ещё не гуляли! Я таких обломов… Да никогда я не видел таких обломов! Да чтоб я, да ещё раз, да с ним! Ну уж нет уж! И вообще, Юрий Александрович, сколько можно об этом думать? День прошёл, а вы всё ещё накрученный. Сейчас пойдёте, расслабитесь, где клуб, вы уже знаете… Ну и что, что клуб средненький. На безрыбье, как говорится… Так я думаю, умываясь холодной водой, тру шею, снимая напряжение. Сейчас бы ещё массаж, и было бы совсем хорошо. Тайский, например. Или просто… С ароматическим маслом. И лёгким музыкальным фоном. И узкие ладони на плечах, и кончики тёмных волос щекочут шею… Да что ж это, блядь, такое?! Сладкий мальчик в тонких одеждах посреди оазиса? Получите – распишитесь! Нашёлся на мою голову. И будто он знал, что я тут! Картина маслом: я со стекающими по лицу каплями, шальным взглядом и мокрым воротником рубашки, и он… Растерянный, что ли? Дальше сценарий разворачивается стремительно, даже для меня. Схватить за шкирку, втолкнуть в первую попавшуюся кабинку, вжать в стенку и оставить, наконец, след за ухом, прикусить мочку, облапать, поцеловать и снова облапать. И с силой надавить на плечи, толкнуть вниз… Вот оно! Воплощение всех фантазий. И вот сейчас уже… Дёргаемся мы одновременно. Он отшатывается так, что стукается затылком о стену, я звучно матерюсь. Ну кому?! Кому, чтоб его, я мог понадобиться в такой момент?! Мобильник разрывается вибрацией в кармане и, чертыхаясь, достаю это грёбаное средство связи. Вздыхаю. Не ответить никак нельзя. Если б это был кто угодно другой, я бы сбросил, но… – Да, мам? Если не отвечу, меня ждёт казнь. Семь лет расстрела. Киваю в такт возмущениям, что так долго не отвечал, и обвожу большим пальцем его губы. Ну почему сейча-ас?! Скользнув пальцами по его шее, выхожу из кабинки и, прижимая трубку к уху, привожу себя в порядок. Хотя какой, к чёрту, порядок? – Мам, я не могу приехать… Как почему?! Я, знаешь ли, далеко-о от дома, и я об этом говорил! Кидаю взгляд в сторону и с сожалением оставляю его одного. – Да-а, мам, я понял… Этот разговор, как минимум, на час, а то и два. Поэтому лучше взять сигареты и покурить. – Ты совсем забросил мать!.. Это настигает меня уже с первой затяжкой. Я слышал эту «песню» тысячу раз. Маман звонит редко, но, как никто, метко. – У тебя кто-то есть, да? Женщина? Ты к ней уехал?! Да-а, мам, есть тут одно кареглазое тощее нечто, которое я никак не могу придавить к кровати. – Не молчи, Юрий, я хочу знать! – Нет, мама, никого у меня нет. Это деловая поездка. – Твой отец тоже так говорит всегда, но… Да-да-да, я весь в своего папеньку. Я продолжаю её слушать, а мысли так и остались где-то там... Фа-ак. Утыкаюсь лбом в стену. – Не смей игнорировать мать! Ты не ответил ни на один вопрос! Ну в точности как отец... – Мам, я не успеваю вставить слово в твою речь и уж тем более не могу уследить за скачками мысли. – Не смей оскорблять мать! – Да я же… Это то-очно надолго. Тимур Черт бы его побрал! Только и слышно: Юрий Саныч то, Юрий Саныч се… Красив, не женат, перс-пек-тивен. Целое утро это вязнет в моих ушах, заставляя злиться за бездарно упущенный шанс пощупать те самые перспективы. Уснул, да. С кем не бывает? У меня, может, насыщенный жизненный график. Нереализованное желание отдохнуть в… О, боги, он меня точно идет казнить прилюдно. Глаза прищурил, крылья носа трепещут, голова откинута. Остановись, мгновение, ты прекрасно! Я тебя пофоткаю, в контакт закину. Когда к твоему лицу склоняются вот так, близко-близко, обдают едва заметным ароматом парфюма, когда можно сделать лишь маленький наклон вперед и коснуться этих жестко сжатых губ, то ни хрена не слышно. Вернее слышно, что голос проседает хрипловатым рычанием, чувствуется, что кофе недавно пил, замечается, что глаза у него не серые, а с зелеными лучиками. Но вот суть информации остается за рамками. И еще дурное тело радуется, основательно так радуется, близости желаемого объекта. Чего сказал? Зачем приходил? Утыкаюсь лбом в скрещенные на столе руки, пряча полыхающие скулы от любопытных взглядов. – Не спать на посту! – рядом с пушечным залпом грохается увесистая пачка журналов. Я, подскочив на стуле, ошалело хлопаю глазами под дружный гогот горячо любимого коллектива. – У меня между прочим, законный обеденный, – обижено тычу я шефу под нос дисплей телефона. – Блин, ответственный, не подкопаешься, – чешет в затылке шеф. – Вы под меня копаете? – я пафосно прижимаю к груди лапки. – Вам так хочется занять мое место шестой спицы в колесе? Не ожидал такой подставы сверху, – горестно возвожу я очи. – Трагик. Тебе бы на сцену, – шеф уже подталкивает мне стопку пахнущих типографской краской журналов. – Угу, матерные частушки петь, – кошусь я на журналы, пытаясь спихнуть половину назад. – Бери, пока дают, – настойчиво возвращает он отодвинутое. – Устроил тут перепих. – Ложь и провокация, ни разу еще не опорочил святое место, – печально сдаюсь я под начальственным оком. – Что за молодежь нынче пошла? – укоризненно качает головой шеф. – Непорочная. – Я исправлюсь, шеф,– радостно киваю головой. – Я те исправлюсь! Обеденный-то свой ты благополучно протрепал языком. – Вы коварныыый, – несчастно повздыхав, я открываю первый журнал. – Сатрап и тиран, – шеф, подхватив мой так и не тронутый кофе, с удовольствием опустошает чашку. – Пошли ко мне еще на полставки кофе варить? Я печально созерцаю экспроприированный кофе. – Вынужден ответить отказом на ваше непристойное предложение. Не для того мама орла растила. – Бгг… – фыркает шеф в чашку. – Тебя не переговоришь, да? У меня созревает еще пара пошлейших ответов, связанных с артикуляцией, но я благоразумно молчу, нам еще как-никак работать вместе. К концу дня стопка журналов на столе тает, как и мое терпение. И я иду искать г-на Киреева. Вызрело у меня к нему предложение попытаться наладить контакт с учетом прошлых ошибок. Но он везде только что был, и нигде его уже нет. Мазафака? Однозначно! Ходишь тут в поисках утраченного, бесцельно, бездарно транжиришь драгоценные минуты, которые можно посвятить более… кх. Мысль застревает вместе со звуком, а потом испаряется. Боже ж мой, какие виды! Г-н Киреев и не подозревает, что я слабонервный и легко возбудимый. Стоит себе плещется, разминает шею, так и хочется подойти, прогнуть в более удобную позу и вспомнить, что я иногда не против быть и в активе. Ураган! Хочется и наступать, и отступать одновременно под этими руками. Кабинка, куда он меня запихнул, не закрывается! Слышишь?! А впрочем, хрен с ней! Меня недвусмысленно толкают вниз. Я почти добираюсь до центра управления мужчиной, когда рядом пронзительной сиреной воет телефон. Не понял? В смысле он что, собрался вот так вот все оставить и поговорить с мамой? Бля, я тронут до слез его сыновьей любовью и преданностью, но так не поступают! Пусть сам себе теперь сосет, ну конечно, после того как пообщается с горячо обожаемой родительницей. Шарахнув дверь туалета так, чтобы мое недовольство было по крайней мере зафиксировано, я ухожу домой с мыслью забить на «хорошего сына» и найти ближе к вечеру какого-нибудь не менее перспективного «плохиша». Юрий Нереализованное сексуальное желание чревато. Весьма. Меня аж трясёт. Не, ну в конце-то концов, свет клином не сошёлся. Вон та-ам брюнетик весьма-а симпатичной наружности, а я готов вотпрямщаз! Делаю ещё глоток коньяка, пытаюсь поймать взгляд парня. А вообще как оно называется-то? Желание нереализованное… Фикция. Не. Фрикция. Тьфу, тоже не оттуда… Блядь, слово-то хорошее было… А! Фрустрация, во. Думал ли я, что меня это настигнет? Из-за какого-то… Из-за какого-то! Стоило ли так дверями хлопать? Я, между прочим, тоже без сладкого остался. Ладно, будем считать, один-один. А в гневе хорош! Раскрасневшийся, глаза полыхают, порывистый... Вот такого б его горячего да в койку. Но как назло, пока маман выговорилась, его уже ни слуху, ни духу. Если б он знал мою маму, он бы понял и… что? Дождался? Пф! И вообще! Хватит уже, а? У нас по курсу брюнетик, и я намерен склонить его к разврату. Смотрю на остатки коньяка. Точно «Хенесси»? Интересно, а чего покрепче у них найти можно? Ну всю ту фигню, что в Голландии разрешили… Эх, я б оторвался! Был бы и брюнетик, и блондинчик. Но ограничимся коньяком, пить их бадяжную хренотень в высоких бокалах та ещё «радость». Грациозно сползаю с высокого стула у стойки, поправляю рубашечку, расстёгиваю ещё одну пуговицу и полный решимости иду в атаку на давно изучаемый объект. Да кто передо мной устоит-то?! Что нам до всяких тонких и изящных? «Простите» я больше различаю по губам толкнувшей меня девочки, чем слышу. Вежливо киваю, она вовсю улыбается. Прости, дорогая, не по мою душу эта улыбочка. Поворачиваюсь продолжить наступление и… Твою ж мать! Ну откуда?! Он следит за мной? Намеренно сбивает планы? Фрустрация хренова. А вот хрен я к тебе подойду, вот хрен! Но, блядь, всё равно стою и пялюсь. Есть же на что! Ладонь бы его узкую лизнуть, запястья тонкие слегка сжать над головой… И ноги, ноги, чтоб на плечи закинул… И рот его всё-таки заткнуть, потом… Ебать-колотить! Наваждение какое-то. И не засыпает, вроде, живенький такой. Нечто кареглазое. Выкрасть бы. Или попровоцировать? Выбираю место дислокации так, чтобы и он меня заметил, делаю глоток коньяка, недвусмысленно облизываю губы и подмигиваю. Ну давай, изящный, твой ход. Тимур – Кальян яблочный на белом сухом вине и коктейль какой-нибудь подороже, так, чтобы ты ко мне, – читаю с бейджика, – Камила, больше не бегала. Мы друг друга поняли? Коктейль можешь не приносить, ок? – Как скажете, – расцветает улыбкой официантка. – Только вам за угловой лучше пересесть, там вытяжка над столиком, никто не почувствует. – Да ты прелесть, – цвету я ей улыбкой, пересаживаюсь за указанный столик и тут же натыкаюсь взглядом на г-на Киреева. Ох и тесный у нас город, тесный. Кальян приносят минут через десять, я подсыпаю к табаку одну хорошую вещь и, откинувшись на мягкую спинку дивана, вдыхаю повеселевший дым. Судя по взгляду г-на Киреева, у него произошла переоценка ценностей: если раньше шла демонстрация мачизма в самый разгар гона, то теперь взгляд по-настоящему заинтересованно концентрируется на моем чудо-кальяне. А я добрый, «peace for peace» и все такое, поэтому приглашающе киваю на диванчик рядом. Юрий Саныч присаживается и выдающим его с головой движением находит дополнительный мундштук на блюдце. Я понимающе усмехаюсь и протягиваю шланг. Глаза прикрыты, лицо утопает в клубах дыма, который, кажется, размазывает контуры, ретуширует тени, стирает напряжение с лица. Красивый все-таки. Это редкое удовольствие – смотреть на красивое лицо, поэтому я себе не отказываю. Неторопливыми мазками взгляда снимаю копию с каждой черточки, запоминаю кожу оттенка темного меда, неровную улыбку, притворяющуюся ухмылкой, упрямую линию подбородка, капризный контур рта. Как все неправильно. Зачем это глупая гонка за острым секундным удовольствием? Хочется отдать же совсем не то. Хочется оставить от себя не затертое воспоминание мимолетного перепиха. – Пошли, – протягиваю я руку, – погуляем. Покажу тебе город. И я показываю свой город. Мы, стоя на мосту, смотрим на реку, изукрашенную фонарями во все оттенки золота, а за спиной с ревом проносятся машины. Находим ажурную беседку у самого края воды, где под перебранку семи гитар рождается настоящее танго. Слушаем ворчливый говорок каскадного фонтана, а потом провожаем взглядом подсвеченные струи поющего. Лениво огрызаемся с ночными бабочками, устало подпирающими фонари у «свечек». Рассвет встречаем в шахматном сквере. Корону черной королевы кто-то сбил, и она устало прикорнула у спящего коня. Белая же в плотном окружении пешек, будто утро застало живущие своей жизнью шахматы, и те не успели разбежаться по своим клеткам. Я замерз и, ежась, курю очередную сигарету под строгим оком дракона над вывеской китайского ресторанчика. – Скоро на работу. Но я могу угостить тебя чашкой кофе, – предлагаю я притихшему парню. Теперь то, после того, как ночь стерла с его лица привычную маску, я вижу, что между нами не так много лет разницы. Юрий С ним хорошо. Мысль плавилась где-то в подсознании всю ночь, теперь вплыла в мысли и очень чётко там обосновалась. Всё-таки зря я гнал на город. Красивый. Действительно, оазис. Яркий, разный и… молодой, что ли. Или всё зависит от того, кто его показывает? Перевожу взгляд на Тимура. Тиму-у-уррр… Впервые пробую его имя. А то уже два дня он то изящный, то кареглазый, то красивый, то ещё какой-то, а он Тиму-уррр. Муррр. Улыбаюсь и слежу за его сигаретным дымом. Как увидел, с каким удовольствием он тот кальян вдыхает, у меня аж в горле пересохло. И нет, не от того, что я его хочу. Ну… Не только от этого. Просто он по-настоящему красивый был. И расслабленный. Хотелось просто… быть рядом. И сейчас тоже хочется. Мысли разбежались тогда после первой затяжки и собираться не хотели категорически. Я честно попытался трезво мыслить, но через минуту мне надоело, и я просто последовал за Тимуром, за его голосом, движениями, рассказами. И это оказалось неожиданно легко: быть ведомым. Перестать что-то изображать и раствориться в другом. Как можно за одну ночь сменить все ориентиры? Все привычные установки. Все правила. Все реакции. И сделать совершенно естественным короткие лёгкие касания и короткие заинтересованные взгляды. А ещё состояние… Волшебный дурман. Хочется обнять и любить весь мир. И обязательно этой любовью поделиться. У меня, похоже, до сих пор кальян не выветрился? Что он туда сыпал, интересно? Надо будет повторить. Я им любуюсь. Я откровенно им любуюсь. Очень откровенно. Это даже неприлично было бы в любой другой ситуации. Но себе я разрешаю всё. Совсем мальчик. Никогда бы не сказал, что ему больше двадцати. И это придаёт особое очарование. Вот эта его хрупкость и изящность… Исключительно внешняя. За этим что-то сильнее, гораздо сильнее, чем мне кажется. – …чашкой кофе, – улавливаю окончание фразы, выпутываясь из тонкой паутины окутавшего дурмана. Хорошего дурмана, правильного. – Замёрз, – констатирую я, глядя, как дрожат его руки, и едва только зубы не стучат. И поддаваясь всё тому же, что «ведёт» меня рядом с ним, обнимаю со спины, прижимаю к себе, утыкаясь носом в копну волос, и окончательно понимаю правильность происходящего. – Хороший у вас город, – тихо сообщаю. И когда последний раз я обнимался без подтекста? Стареете, что ли, Юрий Александрович? Вопрос, что вам это нравится, отложим… на попозже. Сейчас это вообще мало кого волнует. Волнует другое. – А к кофе будет пироженка? Жуть как люблю сладкое. Я улыбаюсь, буквально пряча лицо в его волосах. Тимур – Придется ехать на объект, Тим. Я с предчувствием величайшего облома пытаюсь взглянуть шефу в глаза, если бы хвост был, я бы повилял и поскулил. – Только не сегодня. Только не я. Ну хотя бы не сейчас?! Шеф подозрительно косится на меня, замершего в почти молитвенном порыве. Отступив на всякий непредвиденный случай на пару шагов к своему кабинету, сообщает мне: – Я уже приказ подписал, так что домой за вещами и на выход, вернешься в понедельник после обеда. – Оуууу, – стучусь я головой о столешницу. – Моя смерть будет на вашей совести. – Я тебе на ленточках напишу слова скорби. В стихах. Да что ж это такое? В кои веки есть с кем, есть где. По обоюдному желанию. И некогда! Я тычу в кнопочки телефона, выбираю в контактах «Ю.К.» и печально оповещаю абонента об отмене мероприятия. Ответ не приходит. Проверив телефон еще пару раз… ладно, пару десятков раз, я понимаю, что мне нашли более удобную замену. Вот и как устраивать личную жизнь, если даже случайный перепих нужно планировать за полгода и брать под это дело отпуск, чтобы уж точно наверняка? Командировка прошла стандартно, что ее поминать? Под лозунгом недоебита я был на редкость язвителен и придирчив. Особенно когда, глянув на телефон, понимал, что про меня так и не вспомнили. Мелькнула парочка мыслей о том, что вот оно как карьеру построить: воздержание – и ты готов рвать и метать. Возвращаюсь домой с окончательно сформировавшейся мыслью о том, что та ночь, шахматное утро и задумчивый кофе в усталом пустом кафе были просто моим наркотическим глюком. Отчитавшись за поездку, захожу к рекламистам, хочется же убедиться, что все-таки на меня забили. Г-н Киреев пьет кофе и что-то бодро вещает трудовому коллективу. Картину очень украшает наша длинноногая секретарша, которая коровьим ласковым взглядом оглаживает «высокого гостя» и рассыпает мелкий бисер интимных, якобы случайных прикосновений, давая понять, что территорию застолбили. – Привет, – киваю я народу и отправляюсь перекурить иррациональную обиду. Он же «красив, не женат и перс-пек-тивен», видимо, не только для нашей скромной голубой компании. Я почти добираюсь до курилки, когда на мою шею ложится теплая ладонь и целенаправленно разворачивает меня в сторону мужского туалета. – Не дергайся, просто перетрем, – гасят мою попытку возмутиться. – Ну? – засунув руки в задние карманы брюк, я смотрю на Юрия, пока он неторопливо раскуривает сигарету. – Обижаешься? – Не на что. – Да просто не судьба, видимо? Не зря же не срастается? – выдыхает он струйку дыма в потолок. – Ты решил пофилософствовать? Поразить меня наличием умственной деятельности? Или сообщить о том, что ты фаталист? – Обижаешься, – довольно усмехнулся тот. – Не надо путать недотрах с таким светлым чувством. – Не буду, – затушив окурок, он притягивает меня к себе. Я, конечно, могу уйти. Чего уж там. Но очень хочется еще раз попробовать, конечно, при условии, что меня «поуговаривают». Поэтому, когда его губы касаются моих в мягком поцелуе, мои руки уже с удовольствием проводят ревизию его спины. Поцелуй нарастает быстро и мощно, меня уже потряхивает от желания и уже реально пофигу на антисанитарию и на то, что кто-то может зайти. Юра, прижав меня к умывальнику, вполне недвусмысленно потрошит ремень и, подхватив под бедра, приподнимает. Я опираюсь руками о холодный фаянс и обвиваю ногами его поясницу. Он плотнее прижимается к моему паху, потираясь своим весьма внушительным желанием о мое, кусачими поцелуями похабит нежную кожу шеи. У меня где-то на задворках сознания бьется мысль о том, что там останутся огромные вызывающе пошлые засосы. Похрен! В следующую секунду, когда я готов потребовать более стремительного развития ситуации, раздается треск и фаянсовая раковина падает на пол. Я, подхваченный Юрием, остаюсь висеть на нем в откровенной позе, а из развороченной нашими усилиями сантехники стремительно бьют фонтаны. – Пиздец какой-то, – констатирует сей факт г-н Киреев. Меня же прошибает истерический приступ веселья. Загибаясь, отступая перед стремительным наводнением, я пытаюсь привести себя в порядок. В общем, не судьба. Юрий Когда жизнь успела сделать крутой разворот, я понять не успеваю. Пребывая всё ещё в наркотическом мареве какого-то неясного мне, но чертовски приятного чувства, я совершенно не ожидаю вопроса своего шефа: – Ты когда возвращаться думаешь? Возвращаться? Куда? Зачем? У меня тут дело. Важное и крайне неотложное. Буквально горящее! На нём алыми неоновыми буквами красуется «HOT!» Кстати, надо выяснить, где оно… Додумать я тоже не успеваю, потому что меня заваливают вопросами и заданиями, напирают дедлайнами и новыми запросами и добивают необходимыми личными встречами. Я же гуглю погоду на ближайшие дни в поисках шторма или урагана, чтобы все рейсы на хрен отменили, потому что понимаю – если улечу сейчас, то найдётся ещё с пару тысяч дел и я не вернусь ближайшие лет пять… А как же… всё? И рассвет, и кофе, и вот этот вот дурман? Не-не-не, нихрена подобного. Решать будем отсюда, из этого офиса и этого конкретного кабинета. Шеф в шоке, я в шоке, клиенты в недоумении, но что поделать. И следующие несколько дней я живу фактически без сна и еды и вовсю благодарю создателей удалённого доступа, мессенджеров и прочих средств связи. Телефон едва успевает заряжаться, я едва успеваю отвечать на звонки, но в срок заканчиваю, что нужно, извиняюсь за невозможность «отметить это дело», не хватаюсь за новое и выбиваю себе ещё месяц «стажировки». Последний разговор с начальством заканчивается задумчивым: – Я тебя не узнаю, Юрий. Какой там! Я сам от себя в ахуе! Ну, я то от себя всегда был в восторге, но сейчас это что-то невообразимое. И единственное, что я хочу, это спать. Я даже понимаю Тимура, заснувшего в наш первый неудавшийся вечер. Наверное, у него тоже был аврал. Я б заснул, даже если б на мне был сам… сам… Ну я даже не знаю… Аль Пачино, например. Ну, будь он лет на тридцать помоложе. Я ставлю в очередной раз телефон на зарядку, пролистываю непрочитанные сообщения и неотвеченные звонки и только замечаю смс с весьма трагичным текстом, что нас снова настиг облом. Ну что ж, отлично. Он в командировке, я в аврале, расквитаемся – наверстаем. Я оказался чересчур самоуверен в части «наверстаем». Нет, начинается всё прекрасно. Я с непередаваемой радостью наблюдаю обиду и даже, возможно, чуточку ревности в его глазах, когда он видит прилипшую ко мне секретаршу. С ещё большим удовольствием зажимаю его в туалете. С нескрываемым желанием намереваюсь, наконец, довести начатое нами так давно до ослепительного фейерверка, но… Бля-ядь же! Вообще я был готов нести его прямо на руках до кабинета или хоть куда-нибудь, но не сложилось. Встряхивая мокрую штанину, я задумчиво курю. С этим надо что-то делать, причём срочно и решительно. Философия философией, фатализм фатализмом, но вдруг это просто проверка на прочность? Не бросить и добиться… И вообще! Когда это Киреев забивал на цель на полпути? Да никогда! Или это чудо будет со мной, или я не я! Конечно, можно ждать всяких там благоприятных обстоятельств, но, как выяснилось, это не наш случай. Брать за шкирку и закрывать в комнате. Предварительно убрав оттуда всё колющее, режущее, а также отвлекающее от процесса. Претворением плана в жизнь я и занимаюсь, медленно зверея. Невозможно же столько терпеть! Но чуть-чуть, самую малость подразнить приятно: коснуться, ущипнуть, погладить, подмигнуть, что-то провоцирующее сказать… И провожая его охренительную фигурку, думаю, что хрена с два я его из постели выпущу дня три, лучше четыре. Или неделю! В пятницу ловлю его в коридоре посреди рабочего дня и без приветствий требую: – Телефон! Он непонимающе хлопает глазками. – Телефон свой давай, – приказной тон мне всегда удается. И когда он в шоке протягивает мне технику, нагло вытаскиваю оттуда батарейку и возвращаю безжизненный аппарат. – Никаких планов на вечер. Никаких дел. Никаких форс-мажоров. Я забираю тебя после работы, и ты едешь со мной. Все возражения и протесты принимаются только по прибытии на место и в голом виде. Ясно? Начальство тебя трогать не будет, я договорился. Я забираю тебя минута в минуту после окончания рабочего дня. И только попробуй не быть на месте! Будешь… наказан. По всей строгости. Со всеми вытекающими. Медленно и мучительно. Пока голос не сорвёшь. Свободен. И, гордо развернувшись, иду к себе. Теперь пусть предвкушает. Тимур Я трус, мазохист или просто олень? Но почему-то после того, как на меня конкретно надавили и покусились на собственность, возникла буквально жизненная необходимость сделать поперек. Поэтому я благополучно прогуливаю конец рабочего дня и возвращаюсь уже после семи, чтобы в тишине доделать текучку. Тиранов анафеме! Тихий бунт не радует. Совсем. Горячо любимый шеф перед уходом сочувственно кивает мне в сторону монитора. – Всех денег не заработаешь. У тебя что, проблемы какие-то? – Есть немного. – Много нужно? – Да все в порядке, – тру я раскрасневшиеся глаза. – Как знаешь. Если что, обращайся. – Спасиб, – цежу я остывший кофе и с завистью смотрю на закрывшуюся дверь. А ведь можно было бы уже заниматься куда более интересными вещами. Идиот… ну откуда во мне столько идиотизма-то упоротого? В дверь деликатно стучат. Это еще кого принесло? На пороге стоит Юрий. – Стой там, – предупреждаю я его. – Тут техники на пару лимонов. – Если что, я оплачу. Он шагает через порог. Я мысленно дорисовываю ноль к стоимости обстановки и оргтехники. Он обходит меня со спины и, нависнув, утыкается носом в макушку. Моя душа постыдно дрожит и трепещет. И не только душа. Когда же длинные сильные пальцы начинают поглаживать шею, обводя следы укусов, я уже почти соглашаюсь на очередные материальные потери. – Тут кто-нибудь есть? – Нет, – получается простонать в ответ. – Кто-нибудь может вернуться или зайти? – Нет, – сдаюсь я под расстегивающими мою рубашку пальцами. – Тим. Давай уже это сделаем? Ты мне ночами спать не даешь, с того первого раза. Как пацан по утрам с железобетонным аргументом в твою пользу. Кто говорил, что ушами любят только женщины? Нифига. После этого мини-признания я растекаюсь слабо сопротивляющейся, сладко стонущей похотливой лужицей. Стянув с меня рубашку, Юр аккуратно раскладывает меня среди бумаг на рабочем столе. Предельно аккуратно переставив монитор на пол, он возвращается ко мне. – Без жертвоприношений, – усмехается он, и его губы начали прокладывать горячую дорожку удовольствия от шеи вниз. Меня выгибает навстречу. Кровь рвется уже проторенной дорожкой к паху. Я требую чего-то запредельно пошлого и прям сейчас. В такт своей просьбе переворачиваюсь, чтобы улечься животом на стол, и замираю в предынфарктном состоянии, ибо на пороге с ошарашенным видом застыл шеф. – Да что ж это такое?! – рычит, уткнувшись в мою спину, парень. – Ни что, а кто, и пока я его шеф. Что он там просил сделать? Румянец так полыхает на моих скулах, что, кажется, выжигает кожу до кости. – Я тут страдающему после работы это принес, – трясет шеф пакетом с явными признаками еды. – Думаю, он тут трудится на благо родной компании. А он таки да, трудится… Судя по вашему озверевшему взгляду, г-н Киреев, жить мне не долго? Шеф бы еще долго стебался, отыгрывая свои проигрыши в наших словесных баталиях, но все же человеческое в нем побеждает, и он отпускает меня переживать свой позор домой. Вечерний перенасыщенный ароматами ветер нежно сдувает румянец со скул. Я рассматриваю погрустневшего Киреева. – Послушай… Может быть, мы с самого начала не с того начали? – почему-то переспать с парнем проще, чем произнести следующую фразу, но, помявшись, я решаюсь: – Можно я приглашу тебя на свидание?