Всё закончится в 1998

      С самого его возвращения на поляну с поваленным деревом Грейнджер смотрела на него с отвращением — и с жалостью — и даже не пыталась этого скрыть. Её взгляд преследовал его всюду, и он ненавидел это. Малфой не мог успокоиться: он думал о матери, думал о Лавгуд, запертой в подвале его поместья. А ещё он думал о Грейнджер. Как только они переступили порог школы, она исчезла. Буквально. Рванула вверх по лестнице со всей возможной скоростью, и Малфой презрительно фыркнул. Вали. В подземельях он наткнулся на Слизнорта и без зазрения совести соврал о плановом ночном патрулировании, и, стараясь отделаться от лишних вопросов, обогнул его. Слизеринская гостиная утопала во мраке — в камине тлели угли, и отблески света падали только на ковёр. Малфой сел в кресло, потирая виски. В голове был кавардак, и приводить мысли в порядок ему не хотелось. Не сейчас. Он смертельно устал, ему нужно было отдохнуть. Покурить и напиться, а лучше — поспать. Но сон не шёл — не помогала даже царившая в гостиной тишина. Он боялся за Нарциссу. Боялся так сильно, так отчаянно, что в голове просто не было места для мыслей о чём-то другом. Только о защитных заклинаниях, наложенных на поместье во Франции, об испуганном лице матери, о её шёпоте: «Что с тобой сделают?» Что со мной сделают? Не знаю. Убьют, как вариант. Он скривил губы. Об этом нельзя думать. Ни о матери, ни о наказании. Нельзя. Мозг услужливо подкинул ему бледное лицо с огромными глазами. Лавгуд. Он не знал, зачем она понадобилась Лорду, — за её криками Малфой не различил ни слова из его длинной речи. Да он и не старался: думать о чём-то, кроме крадущейся по его поместью Грейнджер было всё труднее с каждым мгновением, поэтому вскоре он начал вслушиваться в отчаянный крик корчащейся на полу девушки, заставляя себя отвлечься. Грейнджер. Мысль о ней заставила застонать, как от физической боли. Малфой знал, что в какой-то момент Лорд начнёт пытать её — по-настоящему, не затрагивая на этот раз её искалеченного сознания — и добьётся своего. А теперь он, Малфой, был у неё в долгу. И был бессилен. Это убивало так же верно, как воспоминания о её губах, шепчущих его имя. Какого хера, Малфой? Какого хера происходит? С каких пор тебе тяжело вспоминать о подобном? Он закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла, позволяя тьме окутать его.

***

      Она всё ещё слышала пронзительный крик. Там, на первом этаже поместья Малфоев, кого-то пытали, а она не сделала ничего, чтобы помочь, и ненавидела это. Вода в бассейне была уже ледяной, но Грейнджер всё никак не могла остыть. Она сгорала изнутри от бессилия — и хотела холода. Грейнджер яростно тёрла кожу грубой мочалкой — так сильно, что за ней оставались красные полосы, — пытаясь смыть страх. Липкий, отвратительный, он опутывал её, как паутина — попавшуюся в сеть муху, и Гермиона с ужасом ждала паука. А они окружали её всюду, подползали ближе, и у одного из них было восемь алых глаз. Русалка на витраже время от времени недовольно косилась на неё, но Грейнджер, прислонившись спиной к стене, продолжала сидеть на полу, стараясь успокоиться. Только это не помогало.       Гостиная Гриффиндора встретила её тишиной и тёплым полумраком — в камине остались только долтевающие угольки. Гермиона села в кресло возле очага, мечтая не думать о том, что было этим вечером — целую вечность назад. Выходило из рук вон плохо, и она обессиленно закрыла глаза, проваливаясь в полудрёму. Спустя, кажется, всего мгновение чья-то рука легла на её плечо, и на секунду, на один волшебный момент ей показалось, что это Гарри. Что он, взъерошенный, стоит в пижаме рядом, глядя на неё заспанными глазами из-за стёкол чуть криво надетых очков, и выговаривает за то, что она снова уснула с учебником в гостиной вместо того, чтобы, как она пообещала Рону, пойти спать пару часов назад. А потом момент — волшебный-чудесный-сказочный — исчез. Открыв глаза, Гермиона увидела присевшего на корточки Невилла, и её будто бы прорвало.       Невилл видел, как губы девушки начинают трястись, а по щекам медленно текут слёзы. Он никогда не знал, что делать, если кто-то рядом плачет, и сейчас, смотря на ставшую непробиваемой за последние пару месяцев Гермиону, он испугался. Гермиона не может плакать без причины. — Гермиона… Что случилось? Не плачь, пожалуйста, Гермиона. — Он, неловко обнимая девушку, был абсолютно растерян. Страшнее стало только тогда, когда гриффиндорка со всхлипом вцепилась в его спину, прижимаясь ближе и заливая плечо слезами. — Гермиона, пожалуйста, что случилось?.. — Невилл замолчал. Вдруг, в одну секунду, до него дошло — и он готов был прибить себя за то, что не догадался раньше. Причина, конечно же, была. Гермиона ломалась изнутри. С тихим звоном рассыпалась фарфоровыми осколками по каменным плитам пола Хогвартса уже несколько месяцев, но прятала это всё так глубоко, что и сама порой забывала об этом. Иногда становилась почти прежней собой, сидя с ними — с Джинни, самим Невиллом и Парвати — в гостиной с книгой в руках, но спустя мгновение взгляд её становился холодным и отрешённым. Загнанным, как у зверя, окружённого врагами. А затем она уходила — ссылаясь на нерешённые вопросы старостата, патрулирование, гору домашнего задания по трансфигурации или просто молча. Потому что так было проще, потому что так она не думала об исчезнувших друзьях; о Пожирателях, истребляющих семьи маглорождённых; о том, что все они находятся в смертельной опасности. Потому что так она не чувствовала страха. Он готов был прибить себя за то, что ни разу не думал об этом до этого. Он, чёрт подери, слишком редко спрашивал её о том, как она. И вот итог: они сидят в гостиной вдвоём посреди ночи — Гермиона, крошащаяся с начала учебного года и умело прятавшаяся за маской, и он, глупый мальчишка, не заметивший этого. Когда слёзы закончились, Гермиона отстранилась, и Невилл видел, как она открыла рот, чтобы извиниться. Он тут же сжал её плечо. Молча, глядя на колени, она кивнула сама себе. Встала. Медленно дошла до проёма, ведущего из гостиной и замерла. Он едва видел её в полутьме. — Спокойной ночи, Невилл.

***

      Часы пробили начало шестого, когда она пришла в Башню старост. Через покрытое морозным узором окно не было видно ровным счётом ничего. Гермиона со стуком открыла раму, позволяя холодному ветру ворваться в комнату, и села в кресло, обняв колени и закрыв глаза. Тихо. В голове было тихо. Ни одной раздражающей мысли — ровно с того момента, как она покинула Башню Гриффиндора. Ей должно было быть неловко, но вместо этого она ощущала облегчение. Будто бы с её плеч забрали тяжёлый груз, оставив от него только половину. Ни одной раздражающей мысли — ровно до тех пор, пока он не явился сюда. Он вошёл почти беззвучно — она только услышала как за ним закрылся проём — и подошёл к открытому окну, на ходу вытаскивая сигареты — ей даже не нужно было открывать глаза, чтобы сказать это, потому что так он делал всегда. Щёлкнув зажигалкой, затянулся. — Грейнджер. — Голос Малфоя звучал чертовски устало, и это злило. Ей хотелось накричать на него, вскочить, залепить пощёчину — так, чтобы он покачнулся и в глазах его вспыхнул недобрый огонёк, — обвинить его в непродуманности их плана, но стоило открыть глаза — и всё исчезло. Малфой выглядел больным, и это поражало. Молчи. Молчи, не спрашивай ничего, Гермиона. Молчи. — Что с тобой? — Её голос звучал отвратительно тихо после нескольких часов рыданий. — Выглядишь так, будто тебя пытали. Малфой, услышав вопрос, оглянулся, окидывая её придирчивым взглядом. Должно быть, она выглядела ненамного лучше. Выпустив струйку дыма, слизеринец уставился в забрезживший на горизонте рассвет, так и не ответив. Гермиона нахмурилась. Не может быть. Или может?.. Она встала и сделала пару шагов к нему. Резкий запах сигарет ударил в нос, выбивая оставшиеся мысли из головы и погружая в невесомость. Гермиона подошла ближе, неосознанно тронув его за плечо. Малфой среагировал мгновенно, она видела, как напряглась его спина и как сжались челюсти. Сигарета в его пальцах сломалась, и он обернулся, смиряя её долгим взглядом. Холод, опутывая морозными нитями тело, заставлял дышать ровнее. Спокойнее. И заставляя покрываться мурашками. Она попыталась сделать шаг назад, но Малфой схватил её за руку. Зачем ты вообще встала, Гермиона? Секунду спустя Грейнджер вздёрнула голову, отвечая ему на взгляд. К чёрту, Малфой. Я тебя не боюсь. Слышишь? Он слышал. Слышал, потому что на губах его появилась злая усмешка и он подался вперёд. Гермиона знала, что сейчас произойдёт. Знала — и не спешила это остановить, потому что от его руки на своём запястье она ощущала электрические разряды, проникающие под кожу. Губы Малфоя были, в контраст взгляду, обжигающе горячими, и Гермионе показалось, что она вот-вот вспыхнет, когда они впились в её собственные. Она отчётливо слышала его сердце — оно билось в совершенно сумасшедшем ритме и заражало её собственное. Вынуждало отвечать на поцелуй, позволяло ей сойти с ума и зарыться пальцами в светлые волосы слизеринца. Его дыхание коснулось шеи, и Грейнджер застонала. Последние мысли исчезли из головы, когда Малфой потянул её растянутую кофту вверх, чтобы проложить дорожку поцелуев от шеи к груди, но она на полпути остановила его руки — всего на мгновение, чтобы самой снять кофту и расстегнуть его рубашку. — Грейнджер. — Полурык сорвался с его губ, когда она легко царапнула ему грудь, — и её обдало холодом.