Птицы запели

      Во вторник, в семь часов вечера, на глаза как будто кто-то накинул полупрозрачную серую шаль. Андрей приехал домой, кинул рюкзак на пол, сел на кровать и уставился прямо перед собой. Чувствовал он себя очень странно. Десять с половиной лет подряд в семь часов вечера по вторникам он был на тренировке (кроме перерывов на каникулах, но сейчас-то были не каникулы). Теперь же у него было такое ощущение, что его выдернули из жизни, как кусок бумаги из центра листа, и впихнули в другое место, где он никогда не был и где, очевидно, не нужен, а там, где был нужен, теперь дыра. Куда себя деть и что делать (как в общем и целом, так и в этот конкретный момент времени), Андрей решительно не понимал. Вот и завис под своей серой занавесью, как волнистый попугайчик в накрытой тряпкой клетке. Все было неправильное, сюррное и как будто ненастоящее. Хоть плачь, хоть смейся. Зимние каникулы прошли более-менее спокойно, после своего первоначального срыва Андрей ощущал себя до странного нормально. Все шло по привычному сценарию, и поверить в то, что произошло в новогоднюю ночь, просто не получалось. И только сейчас, в этот вторник, Андрей по-настоящему осознал, что ничто не будет как прежде. Что гипс тяжелый. Что цвета как-то бледнее обычного. Что нужно, вообще-то, придумать новый гипер-план для взрослой жизни взамен старого, но никак не получается.       Он просидел так до самой ночи, а ощущение неудобства в собственной шкуре так никуда и не делось, только усиливаясь с каждым щелчком секундной стрелки. Когда на следующее утро он впервые с Нового года увидел Марину, он не почувствовал ничего. Совсем. Даже когда она подошла вплотную и вполголоса, чтоб никто больше не слышал, попросила поговорить. Андрей пожал плечами. Они спустились на первый этаж, под лестницу, где раньше целовались на переменах.       — Слушай, я хотела извиниться, — начала Марина серьезным тоном, глядя Андрею прямо в глаза. Было ясно, что она действительно признает себя неправой, сожалеет и полна решимости исправить ситуацию. — Я вспылила, хоть и не на пустом месте, но ты в любом случае был совершенно ни в чем не виноват.       — Да ничего, — честно сказал Андрей. — Я не злюсь.       — Это хорошо. — Она кивнула. — Спасибо. Мне правда стоило прекратить это раньше, как только я поняла, почему ничего не выйдет. Но мне не хотелось понимать.       — Марин, брось. Ты какую-то чушь несешь.       Она покачала головой с таким сочувствием во взгляде, что Андрея чуть не стошнило. Ну, не до этого ему было. Думать о странных умозаключениях Марины о его собственной ориентации и о Марине в общем не хотелось.       — У тебя сейчас есть проблемы поважнее, — в конце концов сказала она, — но когда оправишься, ты подумай, пожалуйста, над моими словами. Это важно.       Андрею хотелось завыть. Сосредоточиться на информации никак не получалось, он пропускал половину мимо ушей и реагировал на автопилоте, но все это звучало так нудно, так ненужно и так не вовремя, что его будто тянуло грудью вниз от незаинтересованности и нетерпения.       — Ладно, — раздраженно буркнул он, — хорошо. Обязательно.       Марина кивнула с умным видом.       — Если что, ты всегда можешь поговорить со мной. О чем угодно. Друзья? — она протянула руку. Андрей молча пожал ее ладонь, отстраненно вспоминая, как касался губами длинных музыкальных пальцев, и в который раз отмечая с мысленной усмешкой, что не чувствует ни-че-го.

***

      — Саша! — Лебедев в два прыжка догнал степенно плывущего по коридору Алексина и схватился за его рукав. — Стой, поговорить надо.       Алексин вопросительно выгнул бровь, изобразив на лице вежливую заинтересованность. Получилось весьма харизматично. Любая девчонка тут же бы растаяла, но Сашка только укрепился в своем воинственном настрое.       — Расскажи, как Андрей сломал руку, — потребовал он.       — Что, вот так, посреди коридора? — Алексин ухмыльнулся, обводя руками пространство вокруг себя. — Может, нам лучше уединиться?       Сашка стиснул зубы. У Алексина была потрясающая способность ускользать от ответа с таким изяществом, что его просто невозможно было обвинить во лжи или недоговорках, и все равно не получить нужной информации. Лебедев и сам умел вот так доигрывать и сохранять персональное при себе, хоть и на пару уровней менее ловко, а потому знал, что можно добиться ответа на поставленный вопрос, только приперев к стенке и потребовав в лоб. Можно еще наорать, чтоб наверняка. Встряхнуть за шиворот — это вообще в идеале. Дело осложнялось тем, что Алексин был на две головы выше и на пять лет старше.       — Коридор пустой, — процедил Сашка. Он сделал шаг, обогнув Алексина и все-таки приперев его к стенке. — Отвечай на вопрос.       — А чего ты у самого Дюшеса не спросил? Вы ж как братья, а братья всем друг с другом делятся: бедами, радостями и интересными историями из жизни. — Алексин паскудно улыбался, расслабленно опираясь о стену и засунув руки в карманы. У Лебедева же с каждой секундой становилось все меньше и меньше первоначальной уверенности.       — Отвечай. На. Вопрос.       — Ну, так че? Че он сам тебе сказал? — Алексину было как будто даже взаправду немного любопытно.       — Сказал, что подрался, — сдался Лебедев.       — Ну, вот и все, че тебе еще надо?       — Как? С кем? Почему? Выглядит так, как будто ему специально руку сломали.       — Малой, меня там не было. Но вот если будешь так же докапываться до Дюшеса, то он, может, и распишет тебе в подробностях свое удивительное приключение. Ну, или в лоб даст. Это уж как получится.       Алексин поставил Сашке небольный щелбан аккурат по центру лба и, грациозно выскользнув из осады, удалился, оставив расстроенного Лебедева переваривать их светскую беседу.

***

      Утром Андрей столкнулся с самой трудной задачей, которая когда-либо выпадала на его жизненном пути: встать с постели. Он выключил будильник и... не смог больше пошевелиться. Точнее, чисто физически, наверно, смог бы; у него просто не нашлось сил и смысла послать саму мысленную команду.       — Андрюш, ты чего? Не заболел?       Мама коснулась его лба губами, проверяя температуру. Бывало, что Андрей тяжело просыпался, но дольше пятнадцати минут после звонка будильника он никогда не валялся. Теперь же прошло больше получаса, а Андрей все лежал неподвижно, с открытыми глазами       — Нет, — сказал он.       — Так вставай, на автобус опоздаешь.       — Угу.       На автобус Андрей опоздал. Каким-то неведомым образом ему удалось собрать себя в кучу и выползти из дома. Тем же неведомым образом он дотащил свою тушку до школы и продолжал перетаскивать из кабинета в кабинет. Почему-то выполнение элементарных, базовых действий требовало затраты просто титанических усилий. Естественным состоянием являлась полная неподвижность и абстрагированность, тогда Андрей погружался в свою темно-серую беспросветность, в которой тоже было мало приятного, но в ней, по крайней мере, не нужно было тратить сил.       — Вот скажите, Тимофеев, в чем трагедия Аксиньи?       Андрей молчал.       — Тимофеев, просыпайтесь!       Алексин (который, в отличие от соседа по парте, действительно только что бессовестно дрых) пихнул Андрея локтем.       — Дюшес! Тебя спрашивают!       Андрей заторможенно повернулся на голос друга:       — А?       Тот выразительно указал взглядом на Валерию Витальевну, нависшую коршуном над их партой. Коршун из нее вышел премилый: маленькая, пухленькая и, в общем-то, совершенно безобидная с виду, она явно предвкушала скорую кровавую расправу над Андреем.       — Совсем последние мозги растерял. Сначала бегаете там, мячами друг друга по голове бьете, а потом соображать перестаете. Голову, Тимофеев, надо по назначению использовать.       Слова доносились глухо, как будто и к его лицу, и к лицу Валерии Витальевны прижали по перьевой подушке. И так было весь день. Более-менее нормально слышно было только Алексина: во-первых, на него как будто стояла другая громкость, выделяющая его голос из массы прочих; во-вторых, он сам по себе говорил нараспев, растягивая гласные, что давало больше времени понять и осмыслить сказанное.       Прищурившись, Андрей пытался рассмотреть и услышать говорящего, но даже не смог понять, что это Валерия Витальевна, тем более — чего она от него хочет.       Андрей молчал.       — Валерия Витальевна, — вдруг пробился абсолютно ясно и разборчиво голос Алексина (на самом деле Александр практически орал, но Андрей слышал его как будто вполголоса), — а каково, по-Вашему, истинное предназначение головы? Почему осмысливать трагедии ? Почему не колоть лбом орехи?       Андрей зацепился за голос друга, как за нить, и картинка перед глазами стала более-менее осмысленной; стало понятно, где он находится и что он видит. Пока Алексин переключал внимание Валерии Витальевны на себя, Зоя, сидящая сзади, стала нашептывать правильный ответ. Андрей сфокусировался на ее голосе и ее лице. Это оказалось практически так же несложно, как слышать Алексина. Зоя повторила сказанное несколько раз, пока не добилась кивка от Андрея. На середине третьего повтора Алексин начал провисать, уступая победу в дискуссии Валерии Витальевне, но тут послышался оглушительных шорох конфетной обертки.       — Олеся! — возмутилась Виталия Валерьевна, перекинувшись уже на третьего оппонента. — Чем ты на уроке занимаешься?!       — Не отдам! Моя шоколадка!       — Ну-ка, встань!       — Я нормальная!       — Елисеева, дневник на стол!       — Он ни в чем не виноват!       — Да что за безобразие вы мне тут устроили!? Тимофеев, ты отвечать собираешься?       Андрей встал, тяжело опираясь здоровой рукой на парту и морщась, как от головной боли.       — Трагедия Аксиньи, — медленно произнес он, не осознавая смысла сказанного и едва управляясь с заплетающимся языком, — в том, что ей некого было любить. С юности она не знала ничего, кроме насилия и побоев, поэтому Мелехову — первому человеку, проявившему к ней совсем иные чувства, — ответила любовью на любовь, и это оказалось сильнее ее самой и сильнее чем вообще что бы то ни было. Эта любовь провела ее через всю ее жизнь, став как причиной несчастий, включая смерть Аксиньи, так и светочем в ее беспросветности. И даже эта любовь была порицаемой и беспокойной. Аксинья так и не узнала настоящего женского счастья: спокойной и тихой жизни c любимой семьей без боли и страданий.       Валерия Витальевна поставила ему четыре и сказала больше не прогуливать.

***

      На улице лаяла собака и пели утренний намаз.       — Она здесь, — сказала Нарцисса. — Я слышу.       У Пола от низа живота и спины вверх поползли мурашки. Он почти убедил себя, что произошло чудо и все будет в порядке. Ну, не может же столько бед произойти подряд. Пожалуйста.       — Где она? — услышал он будто со стороны свой голос.       — В ванной.       В голосе Нарциссы не было страха, как и во взгляде. Исчезли певучие нотки, линия рта была едва заметно напряжена. Все. Достаточно, тем не менее, чтобы ввести Пола в состояние близкое к панике.       Боялись они разных вещей, но в данный момент это не имело значения.       — Останешься здесь или пойдешь со мной?       Нарцисса неопределенно дернула плечом, не поднимая глаз на отца.       — Останусь. Возвращайся быстрее.       Она была настолько напряженная, что казалось, вот-вот загудит. Пол погладил ее по волосам, поцеловал в макушку и пошел в ванную — завешивать зеркало и пытаться не думать о худшем.

***

      Они ужинали всей семьей в «Del Papa» — это была девятнадцатая годовщина свадьбы родителей. Зоя долго и пристально смотрела на отца. Сердце заполошно колотилось, пальцы нервно постукивали по столу.       — Что такое? — поинтересовался Виктор Олегович.       — Ты седеешь, — сообщила Зоя.       — Да давно уже.       Давно, но заметно стало только сейчас. Белых волос было все еще меньше, чем черных, но уже достаточно, чтобы голова казалась посеревшей, будто подернутой дымом. Седина припорошила и щетину. Зое было страшно. Ее родители старели. Родители старели, она взрослела. Когда-то она все время ждала недалекого будущего: скорей бы лето, скорей бы на море, скорей бы Новый год, скорей бы день рождения. Как только ожидаемое мероприятие заканчивалось, Зоя тут же начинала ждать следующего. Сейчас она ничего не ждала. Ей было комфортно в настоящем моменте, и она знала, что в ближайшем будущем ей будет не лучше и не хуже. Поэтому она, опять-таки, во-первых, ничего не ждала, во-вторых, не страшилась грядущего с его переменами. Будущее плавно и неотвратимо становилось настоящим и уходило в прошлое. Зоя это ясно осознавала, как осознавала то, что так было всегда и так всегда и будет, пока не умрешь. А ты умрешь. И скорее, чем тебе кажется. Старение и смерть кажутся вещами из другого мира, пока ты ребенок, но как только ты оказываешься на границе этого самого «взрослого» мира, вся иллюзорность пропадает. С осознанием смертности всего, что тебя окружает, и тебя самого, система ценностей во многом меняется. Ты понимаешь, насколько глупы были твои переживания вплоть до этого момента. И тебе становится страшно, потому что с каждой миллисекундой ты неумолимо приближаешься к тому моменту, когда ты перестанешь существовать.       — Все нормально? — спросила мама. Вокруг ее лучистых зеленых глаз путались тонкие нити морщинок, а прежде круглые, как у Зои, щеки осунулись.       — Да...       «...нет. Что есть нормальность?»       «Что бы ты ни делал, все равно ты обречен».       Зоя проморгалась и вернулась к решению пробного тестника по истории Казахстана, который она притащила с собой. В глобальном смысле правление хана Жангира для Зои не имело никакого значения, но в данный промежуток времени это значение было самое что ни на есть ключевое. «Надо, в конце концов, уже хоть как-то сдать это злоебучее ЕНТ».