Птицы запели

      — Ты серьезно!? Твою мать, ты не шутишь!?       Андрей только уверенно и важно кивнул, не сдерживая довольной предвкушающей улыбки. Алексин принялся радостно трясти друга за плечи.       — Боженька всемогущий, неужели Дюшес наконец-то перестанет быть унылым девственником!       — Ну, девственником перестану, а вот насчет унылого — не обещаю...       — Да все, все, хорош уже лыбу тянуть, сейчас морда треснет.       Вопреки честным стараниям, Андрей только шире разулыбался.       — Чувак, серьезно, прекращай, ты слишком хорош, когда улыбаешься. — Алексин больно ткнул его пальцами в ямочки на щеках. — А то я тоже влюблюсь и придется отбивать тебя у Котика.       — Иди ты нахуй, — уже в голос заржал Андрей. Сегодня ему сложно было испортить настроение: Марина собиралась праздновать Новый год с его семьей. То есть, остаться на ночь и, соответственно, на следующий день. А в квартире у Андрея была прекрасная звукоизоляция. Сопоставить факты было несложно.

***

      Предновогодняя ярмарка в этом году была просто огромной, ходить-не переходить. Это было просто идеальное место, чтобы запастись подарками — так считала Наденька. Даша же считала, что здесь невозможно найти вообще ничего, так как абсолютно все вокруг было милой, но бестолковой фигней. Скетч-буки, открытки, подушки, мыла — ну, кому понравится мыло в подарок на Новый год? В общем, по мнению Даши, покупать тут было нечего — так, походить, посмотреть.       — Смотри, если так подумать, Бог — это поле, — неожиданно, как она любила это делать, выдала Наденька.       — Что, прости? — Даша аж лимонадом поперхнулась. Ей казалось, что она привыкла к таким псевдо-научно-философским внезапностям, но Наденьке каждый раз удавалось ее удивить.       — Ну, поле составляет вообще все, что есть. Бог есть во всем. А если исходить из гипотезы о квантовой природе разума, то это самое поле тоже разумно, а мы, маленькие кучки кварков, также обладающие разумом — его образ и подобие. Все же сходится!       Дашу закоротило. Она вообще была очень умной, во многом — поумнее Наденьки, но вот квантовая физика и религия были ее слабыми сторонами. Она жила в мире классической механики и атеизма.       Пока Даша пребывала в состоянии когнитивного диссонанса, Наденька успела обежать вокруг стенд с ароматическими свечками, отпрыгнуть от цен на серебряные кафы и чуть не разбила кружку ручной работы. Она, похоже, и думать забыла о своем квантовом Боге.       Даша скучающе повертела в руках подушку с мультяшным ежом, с энтузиазмом несущим куда-то яблоко на спине.       — Почему ежей все время изображают с яблоками? — возмутилась она. — Они же не едят яблоки.       — Они и грибы не едят. Ежи — хищники.       — А сколько стихов и сказок про ежей, едящих фрукты? «„Здравствуй, еж! Что несешь?“ „Яблоко.“ „В корзинке?“ „Нет, несу на спинке!“»       Наденька прыснула.       — Ежик никуда не несет яблоко. Ежик скорее откусит твой носик, — ласково пропела она.       — Та же самая фигня с зайцами и морковкой. Ни один нормальный заяц не станет есть морковку. Ни - о-дин.       — В диких условиях, по крайней мере, — кивнула Наденька. — Кошки, кстати, тоже не пьют молоко. Какие-нибудь, может, и пьют, но мои — нет.       У Наденьки, к слову, в квартире обитало девять кошек и две одинокие женщины. У Даши было три кошки, и они тоже не пили молоко.       — Молоко во взрослом возрасте вообще употребляет только человек, — заметила она. — Потому что нечем его расщеплять. И оно, в общем-то, не нужно ни зачем, поэтому и у человека усваивается медленно. Так что и про полезность молока не все правда.       — И ведь все это с детства вдалбливается, хотя сущая клевета.       — Как сказала бы Леся, ложь, пиздеж и провокация.

***

      Андрею очень странно было наблюдать за тем, как слаженно его мама и Марина накрывают на стол, таская салаты и столовые приборы из кухни в зал. Вроде как, стоило бы радоваться, что его девушка поладила с его семьей и так органично в нее вписалась, но зрелище все равно было каким-то сюрреалистичным, что ли.       Когда за ними закрылась зверь в комнату Андрея, стало гораздо лучше. «Правильнее», — подумал Андрей. Он привычно погладил Марину по щеке и зарылся пальцами в ее мягкие прохладные волосы, другой рукой притягивая ее к себе за талию. Они целовались медленно, почти лениво, точно у них была еще целая вечность, и за эту вечность они уж точно никуда друг от друга не денутся. Андрею стало совсем хорошо и спокойно, по-домашнему уютно от тонкого цветочного запаха Марины, от тепла ее губ и кожи. Все это было настолько родным (правильным), что Андрею хотелось бы поселиться в этом ощущении на всю жизнь. Настолько, что, когда Марина опустила руки на его ремень, напряжение не вернулось.       — Ты точно к этому готова? — в последний раз спросил он, глядя в ее глаза. Они, естественно, все обсудили заранее, начиная местом и временем и заканчивая деталями процесса. И раньше, разумеется, у них была близость, но до конца они еще ни разу не доходили. Тем не менее, Андрей считал себя обязанным удостовериться еще раз. Марина серьезно кивнула, отвечая прямым взглядом глаза в глаза. — Хорошо.       Он коротко поцеловал ее и развернул к себе спиной. Молния платья начиналась ниже лопаток. Андрей потянул собачку вниз, склонившись к чужой шее и скользя губами по позвонкам. Это была та женственность и легкость линий, которую Андрей всегда иррационально боялся разрушить своими прикосновениями. Изгибы талии и бедер, змейка позвоночника, крылья трогательно торчащих лопаток, тонкость шеи — на это хотелось смотреть, как на картину в музее, и, разумеется, дотронуться, проследить касаниями хотелось тоже, несмотря на понимание: лучше все-таки не трогать. Лучше не для тебя, для самой картины. Андрей спустил Маринино платье до бедер, и оно скользнуло по ногам вниз, на пол. Марина через него переступила и подняла руки вверх, чтобы собрать в пучок волосы, с которыми Андрей безуспешно сражался, пытаясь сделать так, чтобы они не лезли ему в лицо, пока он находился в непосредственной близости. Собственные узловатые пальцы казались неуместными на теплой гладкой коже, но Андрей уперто оглаживал бока Марины, прослеживая очертания силуэта, и что-то внутри него трепетало. Марина развернулась к нему лицом и стала расстегивать его ремень, предоставляя обзору свою небольшую аккуратную грудь.       — Проколешь сосок? — сам не зная, зачем, предложил Андрей, задев мягкий бугорок большим пальцем.       — Зачем? — совсем не по-мариньи несолидно хихикнула девушка. Андрей только успел пожать плечами, когда оказался избавлен и от джинс, и от необходимости отвечать на заданный вопрос.       — Это что такое!? — ни с того ни с сего разъярилась Марина, вмиг теряя всю свою тонкокостную женственность и приводя Андрея в полное замешательство.       — Половой член? — осторожно предположил он. — Ты чего, Котик? Ты же его уже видела.       — Я вижу, что это половой член, — процедила она, — и что он не стоит.       — Так мы же еще толком не начали, с чего ему стоять?       — С того, что ты половозрелый подросток, у тебя от одного вида голой женской груди вставать должен, а у тебя даже кровью не налился.       — Марин, не все так просто.       — Конечно, не все так просто. У тебя всегда встает только при физических стимуляциях. А смотреть — ты на меня даже не смотришь!       — Я сосредотачиваюсь на процессе. — Андрей потихоньку утрачивал самообладание и начинал мямлить, чего ни разу не делал лет с одиннадцати.       — Ты этот процесс обезличиваешь!       — Ра-разве?..       — Ра-разве! Так и знала, что ты педик! Надо было раньше прекращать заниматься самообманом! Хорошо, что до конца так и не дошли!       Андрей с каждой секундой все больше терялся вместе со своим даром речи. В реальность происходящего поверить не получалось.       — Да что ты такое несешь, Котик, — наконец, пробормотал он и потянулся руками к ее плечам, но она увернулась от прикосновения и стала остервенело натягивать платье, продолжая свой перечень обвинений:       — Ну, точно педик! Я-то думала, он на этих барби смотрит, которые возле Алексина все время крутятся, а он, получается, все это время на Алексина пялился! Все время, каждую секунду, что он на горизонте, глаз с него не сводил, как влюбленная девица! И нет бы честно во всем признаться, так надо было разводить меня на перепих! Зачем, Андрей? Зачем!?       И Марина вылетела из комнаты, так и не дождавшись ответа, оставляя осоловевшего Андрея таращиться ей вслед.       — Что случилось? — без особого интереса спросил отец, когда заправившийся и немного очухавшийся Андрей медленно выбрел в коридор.       — Не встал, — коротко обрисовал он ситуацию. — Точнее, в первые тридцать секунд не встал. Ее это не устроило.       — Она все равно была страшная. — Видимо, так отец попытался Андрея поддержать. Но тот был все еще слишком ошарашен, чтобы оценить порыв. Он все так же медленно обулся, натянул пуховик и шапку и вышел в подъезд.       —Ты куда? — окликнули его.       —К Алексину.       Ни к какому Алексину он сейчас не собирался — не после того, что сказала Марина, — просто ляпнул первое, что пришло ему в голову. Он думал было пойти к Зое, но потом решил, что к ней сейчас, скорее всего, пошла Марина. Лебедев был последним, кому Андрей хотел испортить Новый год. Кроме того, он и так слишком часто ныл Сашке, чтобы считаться хорошим старшим товарищем. «Пацан заслужил лучшего отношения». К Диме он тем более не собирался: слишком непредсказуемая реакция. Он может посочувствовать, может посмеяться, но закончится все в любом случае одинаково: попойкой. А Вите было противопоказано в принципе что-либо рассказывать, ибо на следующий день полгорода уже будет знать, как именно Андрей Тимофеев встретил Новый год.       Так что Андрей просто шатался по пестрой кричащей и грохочущей улице, а взгляд у него был все такой же остекленевший. Андрей думал о том, что у отца так и не получилось воспитать из него настоящего мужчину, каким был он сам. Настоящий мужчина никогда не плачется никому в жилетку и никогда не позволяет взять чувствам вверх. Потому что никому не нужны его сопли. Чувства можно глушить тем же алкоголем, но если справляешься без него, то лучше не надо. Андрей не справлялся никак: злосчастный барьер все ни в какую не строился. Может, материал был не тот, а может, строитель попался хреновый. Свежевозведенные стены с еще не застывшим цементом раз за разом смывало гневом, печалью, счастьем. Андрей, конечно, держал отца в неизвестности. У него был перечень людей, которым можно было показывать жалкие обломки этих стен; людей, которым можно было показывать, насколько он на самом деле слаб, потому что они никогда бы не воспользовались его слабостью.       Примерно в три часа утра Андрей обнаружил себя у подъезда Алексина. Подниматься он не стал, просто замер и, задрав голову, уставился в темное окно. Александр, скорее всего, был где-то на улице, вместе с семьей.       — Тимофеев? Привет.       Андрей резко обернулся, отгоняя мысли о Марине на дальний план. Перед ним стоял Саипен, нападающий Атырау.       — ЗдорОво. — Андрей крепко пожал протянутую ладонь. — Какими судьбами?       — К родственникам на Новый год приехал.       — А, понятно.       Андрей, если честно, не имел ни малейшего понятия, о чем говорить с Саипеным. Они во время соревнований-то не общались ни разу, и никаких теплых дружеских чувств друг к другу в принципе не питали.       — Ты понимаешь, что мы из-за тебя в плей-офф не вышли? — спросил вдруг Саипен. Андрей недоуменно выгнул брови:       — Мне, типа, за это стыдно должно быть?       — Нет, но и последствия для тебя не должны быть неожиданными.       Бум!       Андрея резко приложили чем-то по затылку. Он, по инерции, пролетел на два шага вперед, припадая на колени. Чуть не ухнулся вниз лицом, но удержался.       — С-сука, — выдохнул он, смаргивая темноту перед глазами и борясь с головокружением.       Саипен замахнулся рукой — но слишком длинно, Андрей успел заметить и среагировать. Он нырнул под чужой локоть, увернулся.       Коротко двинул кулаком снизу, метясь в челюсть. Почти промазал, получился косой. Но Саипену хватило: он дернулся в сторону, тоже едва не свалившись. «Это пиздец, как неспортивно», — билось в голове, но времени и дыхания на проповеди о хорошем поведении как-то не хватало. Он встряхнул саднящую ладонь.       И едва успел уйти от нового удара доской. Доску надо было выбить — ясно как день. Андрей попытался пнуть — не достал. Дружок Саипена тоже страдал длинными замахами. Уворачиваться от них было несложно. Вот только махал он своей доской слишком быстро. Андрей выдыхался.       — Бля.       Пятясь от парня с доской, он наткнулся спиной на Саипена. Тот тут же схватил его под локти. Секунда — Андрей с отчаянным воплем рывком пригнулся, кидая Саипена через себя. Спину прострелило болью. Они все трое попадали на землю. В рот и за шиворот набилось снега. Не успев понять, где вообще небо, а где земля, Андрей увидел у себя перед носом треклятую доску. Он тут же вцепился в нее, как утопающий в соломинку. Выдернул из кучи тел и отшвырнул.       Парни повскакивали на ноги, отшатываясь друг от друга.       — Ебаный ты кенгуру! — взревел Саипен, за что снова получил косой в челюсть. А Андрей проворонил момент, когда второй противник зарядил ему тяжелым ботинком прямо по пояснице. Падение — он подавился воздухом — как в замедленной съемке. Удар об лед.       — Аргх, су-уки!..       Он больно грохнулся на правую руку. А правой рукой — на булыжник. По ней побежали мурашки. Пальцы онемели. «Это нехорошо, это очень нехорошо!»       Подняться Андрей не успел. Саипен и Ко не упустили момент. Это было заключение любой драки: проигравшего добивают ногами. Андрей скрючился на земле, сдавленно матерясь и шипя. Он даже не понял, в какой момент все закончилось.       — Дюшес! — орал Алексин. — Дюшес, ты как? Андрей, братан, давай, реагируй!       — Жив. — Собственный голос показался ему жалким и тихим.       — Слава Богу! — простонал атеист Алексин. — Двигаться можешь?       Андрей, кряхтя, зашевелился. С помощью Алексина, ему удалось даже встать. Только вот рука болталась безвольной плетью.       — Пойдем, нас Рита в больницу отвезет.       Тимофеев самостоятельно захромал в сторону ярко-желтого порше.       — Я салон заляпаю.       — Да забудь ты про этот салон, — замахала руками Рита.       — Спасибо.       — Да пока еще не за что.       Алексин помог Андрею устроиться на заднем сидении и сел рядом. Рита нервно завозилась за рулем и не слишком плавно тронулась.       — А где Саипен? — прервал воцарившуюся ненадолго тишину Андрей.       — Если ты про ублюдков, которые нападают двое на одного, то их менты загребли. Потом заявление напишешь.       — Напишу.       Алексин справился с дрожью в пальцах и позвонил родителям Андрея, сообщить, из какой больницы их забирать. Риту он планировал сразу по приезду отпустить.       — Ты, вроде, более-менее держишься? — спросил он, бросив трубку.       — Да цел, похоже. Все, конечно, пиздец, как болит, на башке шишка будет, да и с рукой хрен пойми что. Но ходить могу. И голова уже не кружится. Сотряса не должно быть.       — Хорошо.       В больнице Андрея практически сразу отправили на томографию и рентген. Результаты томографии пришли быстро и сотрясения не выявили. Ребята остались сидеть в коридоре, ожидая, когда будет готов рентген.       — Ты это, — опомнился Андрей, быстро пробежавшись языком по губам и посмотрев, наконец, прямо на Алексина, — прости меня. Надо было проспаться и вечером приходить. А так — я тебе, получается, праздник запорол. Я так, в общем-то, и не собирался прямо сразу к тебе идти, оно как-то само... пришлось.       — Дюшес, прекращай. — Алексин не стал обыденно пихать его в плечо, вместо этого потрепав по голове. Жест был не таким, как у самого Андрея — немного неуклюжим и почти отеческим, — а по-алексински легко-изящно-небрежным и совсем не мужественно ласковым. У Андрея аж мурашки по коже пробежали, и некстати вспомнились слова Марины.       — А че там с Мариной у тебя? Получилось?       Андрей поспешно отогнал нелепые подозрения в том, что Алексин читает его мысли. Конечно, Александр просто хотел сменить тему. Он ведь понятия не имел, что произошло.       — Я не хочу об этом говорить. — Ну, вот, голос получился слишком хриплый. Андрей тут же больно прикусил губу. Алексин снова практически погладил его по голове. Андрей был уверен, что раньше такой фигни не было.       — Что-то ты больно ласковый сегодня, — как бы вскользь заметил он.       — Так ты ж побитый, — удивился Алексин, спуская ладонь на надплечье друга и не спеша убирать ее оттуда. — А я, вроде как, не садист.       Андрей мысленно ругнулся. Об этом он совсем не подумал.       — Ты тоже, кстати, сегодня странный. Похоже, что все очень хреново, а ты хоть бы всплакнул, что ли, кулак, там, о стену разбил или, на худой конец, матюгнулся пару раз...       — Просто я больше охуел, чем разозлился или расстроился.       — А-а...       — Я потом расскажу. Сейчас пока перевариваю.       — Ну, как скажешь.       Алексин сел рядом и осторожно приобнял Андрея — у того даже почти не прострелило болью ноющий синяк на боку. Вроде как, они постоянно липли друг к другу, и никогда не возникало даже мысли о чем-то выходящем за рамки дружбы. В конце концов, они были знакомы с детского сада, и Андрею казалось глупостью собственное напряжение из-за вещей, на которые он еще вчера не обратил бы внимания. Он прислушивался к себе, пытаясь понять, что конкретно испытывает от ощущения тепла Алексина, но тут же гнал прочь все ассоциации и заключения, возвращаясь к тому, что Марина в корне ошибалась. Сколько времени они так просидели, пока не пришел медбрат, Андрей сказать не мог.       — Рентген готов. У Вас закрытый перелом диафиза плечевой кости, внутреннее кровотечение, повреждение двуглавой мышцы...       — Я смогу играть в волейбол? — резко прервал поток мало что говорящих ему объяснений Андрей.       — К сожалению, нет.       Мир поплыл перед глазами.       — Что произошло!? — В коридоре появился запыхавшийся отец Андрея, его взгляд взволнованно метался с сына на медбрата, с медбрата на сына. Алексин вкратце рассказал про драку и про перелом, снизив голос на последней фразе:       — В общем, он не сможет играть в волейбол.       В глазах отца Андрея промелькнул почти такой же ужас, как в глазах у самого Андрея. Пока накладывали гипс, выписывали рецепты и выставляли счет, оба они молчали — все переговоры проводил Алексин. Выйдя из больницы, Тимофеев-старший вдруг обнял Андрея ладонью за шею и крепко чмокнул его в макушку. У Алексина отвисла челюсть, а Андрей даже не шелохнулся, напомнив другу, как точно с таким же пустым, обращенным куда-то глубоко внутрь себя взглядом на крыше сидела Зоя.       — Вы меня домой не завозите, я с ним останусь, — попросил Алексин уже в машине. Уже давно рассвело, они ехали по замусоренному безлюдному городу, выглядящему, как после апокалипсиса.       — Хорошо, — прохрипел в ответ отец Андрея. Он все еще был в подавлено-апатичном состоянии, но хотя бы предпринимал какие-то действия самостоятельно, в отличие от Андрея, который вообще ни на что не реагировал. Он так бы и оставался на месте, если бы его практически за руку не вели сначала к машине, а после — домой, где Алексин усадил его на диван и отправился за тазиком с водой и полотенцем, пока Тимофеев-старший рассказывал перепуганной супруге о событиях прошедшей ночи. Втроем они отмывали по-прежнему оцепеневшего Андрея от крови и грязи. У отца Андрея тряслись руки, а мама беззвучно глотала слезы. Потом они громким шепотом — чтобы не разбудить Лизу — благодарили Алексина за помощь после того, как он с нажимом попросил их ложиться спать, ссылаясь на то, что Андрея уложит сам и домой не вернется, пока не убедится, что все более-менее устаканилось.       — Дюшес, — позвал он уже у Андрея в комнате, настойчиво его встряхивая. — Давай, очнись уже, иначе я тебе по морде залеплю.       Андрей, наконец, посмотрел на него осознанно и начал оживать. Сначала по его щекам покатились крупные слезы, сразу много и быстро. Потом его стала бить мелкая дрожь, и в конце концов он изменился в лице, некрасиво скривившись и закусывая губу, как маленький ребенок. Позже он будет сам себе противен, но сейчас об этом думать не получалось.       — Ну, вот, — облегченно выдохнул Алексин, притягивая Андрея к себе, — хорошо, оттаял. Я уже думал, ты насовсем в статую превратился. Давай, чувак, держись, — бормотал он, укачивая друга вместе с его тихой истерикой. — Все наладится. На-ла-дит-ся. Да даже если нет, у тебя всегда буду я. Что тебе еще для счастья надо? Ну, что?       — Все было так хорошо, — вдруг гундосо отозвался Андрей. — Просто идеально. Секунда — и все идет по пизде.       — Слушай, — зашептал Алексин успокаивающе, — ты все равно не стал бы играть в нашей сборной. Ты же в Австралию сваливаешь.       — Я хотел там продолжить играть. Специально искал ВУЗ, где есть сборная. Там спортсменам стипендии дают.       — Дюх, успокойся, у них там технические науки слабее, чем у нас, так что ты там вундеркиндом будешь. Да ты и так умный, сможешь на учебную стипендию перевестись.       — Я и так на стипендию поступил. — Еще никогда его голос не звучал так убито.       — Ну, вот и все, чего ты сопли развесил?       Андрей судорожно сжал рубашку Алексина здоровой рукой.       — Это была вся моя жизнь, ясно!?       Алексин и без того это знал. Он вздохнул и жестко произнес:       — Значит, хорошо, что так случилось. Увидишь, наконец, настоящую жизнь.       — Да пошел ты нахуй, — зло прошипел Андрей. Алексин не ответил, вместо этого принявшись запихивать друга под одеяло.       — Знаешь, что, давай ты выпьешь обезболивающее и попытаешься заснуть. А потом уже будем думать, как жить дальше.       Андрей молча выпил врученную ему Алексиным таблетку, закапал заложенный нос и стерпел, пока Александр стирал с его лица слезы, сопли и размазанную кровь из прогрызенной губы.       — Меня скоро начнет тошнить от вида твоей крови, — поделился Алексин. Андрей как-то странно дернул уголком губ, что в данной ситуации обозначало улыбку. Алексин вспомнил, как он днем ранее счастливо лыбился, светя своими ямочками на щеках и искрящимися предвкушением глазами, и у него физически заныло болью в груди.       — С Новым годом, Дюшес, — сказал он и чертыхнулся про себя: во всегда идеально контролируемом голосе все-таки проскользнула грусть.       — С новым счастьем.

***

      Это была очень странная ночь. Даже, пожалуй, волшебная. Пол был последним человеком на Земле, у кого должно быть новогоднее настроение — но у него оно было. Он неожиданно для себя понял, что эта светлая грусть, наполнившая его до краев, бьющееся чуть быстрее нормы сердце, ощущение исключительности момента — это и есть то самое чувство, которое он испытывал в детстве, слушая бой курантов, глядя на взрывающееся фейерверками небо. Не было только предчувствия чего-то грандиозного и волшебного. Оно, это грандиозное и волшебное, как будто уже произошло, или происходит прямо сейчас, или всегда происходило и будет происходить. И Пол отчетливо ощущал его присутствие прямо в воздухе.       А еще он ощущал себя последним ослом, потому что накрыл стол на три персоны. Он ведь едва успел привыкнуть накрывать его на три персоны. На три вместо четырех. А теперь стало еще на одну тарелку меньше.       — Забудь, — вдруг сказала Нарцисса совершенно нормальным голосом, не растягивая гласные. — Просто оставь и не смотри туда. В следующий раз получится.       Пол кивнул и поднял глаза на дочь. Та выглядела абсолютно адекватно: аккуратно уложенные волной волосы (пусть теперь и бирюзовые), французский маникюр (и никакой земли под ногтями!), голубое платье шифт, осмысленный взгляд, направленный прямо на собеседника и смотрящий на него, а не сквозь. У Пола защемило в груди. «Неужели обыкновенное чудо?» — с надеждой подумал он.       Она ела ножом и вилкой, говорила без расплывчатых метафор и улыбалась, не скашивая нижнюю челюсть. Пол старался дышать потише или не дышать вообще. Он пребывал как будто в эйфории, ему слабо верилось в происходящее и он смертельно боялся спугнуть это грандиозное и волшебное наваждение. А еще до физической боли он надеялся, что действительно произошло чудо и теперь все будет хорошо навсегда.       Около часа ночи в дверь постучали. Пол даже не стал спрашивать, кто там: вариантов было немного.       — Здрасьте. — Пол с удивлением понял, что он впервые видит, как Зоя улыбается. Не усмехается криво и горько, не натягивает на лицо вежливость, а искренне отдает кусочек своих эмоций. — С Новым годом.       — С новым счастьем. — Кто бы знал, что Пол обращался не только к Зое. — Проходи.       Уже в комнате он жестом предложил ей сесть на третье пустующее место и сделал вид, что не заметил, как она понятливо вздохнула и украдкой провела пальцем по краю тарелки.       — Привет, Нарцисса. Как дела?       — Хорошо, — пожала плечами та, и у Пола округлились глаза: она отозвалась на неполное имя. — Со мной-то все в порядке. А вот с тобой — не знаю. Тебе не одиноко?       — Нет, я тоже в порядке. У меня же полно друзей, знаешь, Марина, Олеся, Алексин с Андреем. Я решила, что за одного из них замуж выйду, когда вырасту. Надо же будет за кого-то замуж выйти.       — Неужели ни капли не одиноко?       — Нарцисса! — укоризненно воскликнул Пол.       Зоя перестала улыбаться.       — А ты как думаешь? — жестко сказала она. Нарцисса удовлетворенно кивнула и опустила взгляд.       — Теперь вижу.       — Ну, вот и хорошо. — Она смягчила выражение лица и откинулась на спинку стула. — Лучше расскажи, как у тебя с Сашей Лебедевым. Вы же с ним дружите, да?       У Нарциссы вдруг сделалось такое лицо, как будто она вот-вот расплачется.       — Ты это специально, да? Отомстить мне?       — Нет, что ты! — хором встрепенулись Зоя и Пол, а потом Зоя продолжила: — Нарцисса, я и не думала. Мне просто надо было сменить тему. Если не хочешь, можешь не рассказывать, поговорим о чем-нибудь другом.       — А. — Она успокоилась. — Нет, все нормально. На самом деле, просто прекрасно. Саша очень хороший: он всегда старается меня услышать. Вообще всегда делает все, чтобы меня понять. Как и отец. Как и ты сейчас. И мне на самом деле жаль, что это невозможно.       — Если тебе от этого станет легче, то ты далеко не единственный человек, которого я не понимаю. На самом деле, легче перечислить тех, кого я понимаю. И их можно пересчитать на пальцах. Чужая душа — потемки.       Нарцисса покачала головой.       — Нет, — сказала она. — Одно дело — не уметь читать чужие мысли. Это нормально. Этого никто не умеет. Совсем другое — думать на другой частоте.       Какое-то время и Пол, и Зоя потерянно таращились на девочку, не зная, что на это сказать, а потом Зоя все же вклинилась в тишину.       — Знаешь, что? — голос у нее был на октаву выше того уровня, на котором он должен быть, чтобы казаться естественным. — А позвони-ка ты Лебедеву. Пусть тоже приходит.       — Хорошая идея.       — Отличная.       Они все втроем облегченно выдохнули. Нарцисса ушла на кухню, говорить с Лебедевым, а Зоя залпом выпила практически нетронутый бокал шампанского. Шампанское было хорошим, поэтому захмелеть от него было невозможно. Зоя и не пыталась: у нее просто пересохло в горле. Напряжение стремительно покидало атмосферу.       — Спасибо, что продолжаешь приходить, — тихо сказал Пол, серьезно глядя на Зою.       — М, да не за что. — Она махнула рукой. — Я не могу не приходить. Мне это тоже нужно. Так что я постараюсь не бросать вас, пока могу.       — Спасибо. — Вот только это «пока могу» несколько насторожило Пола. — Ты куда поступаешь, кстати?       — В Москву. — Зое почему-то было стыдно об этом говорить.       — Вот как. Москва — это здорово. Молодец.       — Спасибо. — Она помолчала, вертя в руках пустой бокал, а потом спросила: — Пол, а вы сами откуда?       — Из Эл-Эй.       — Ого, ничего себе. Я бы присвистнула, если бы умела свистеть. А почему вы туда не вернетесь? Там, наверно, и Нарциссе было бы лучше?       Пол пожал плечами.       — У меня там никого нет, — просто сказал он. — Я детдомовский. В двенадцать лет меня усыновили и привезли сюда. А потом выкинули. Так что у меня только Нарцисса. И я совсем не уверен, что где-то в другом месте ей было бы лучше.       Зоя почему-то совсем не удивилась. И Пол был ей благодарен за это, а еще за то, что она не отозвалась сочувствием, и за то, что оставалась с Алисой до самого конца, и за то, что даже после конца не бросила то, что осталось от их семьи.       — Саша не придет, к ним приехала мама.       — Ладно, и так хорошо.       — Да, ты права, — улыбнулась Нарцисса. — И так хорошо.       Остаток ночи прошел без перепалок, а под утро Нарцисса вызвалась проводить Зою.       — Спасибо, что пришла, — прошептала она у порога.       — Да не за что. Тебе необязательно было меня звать, я бы и так пришла.       — Тем более спасибо.

***

      — Вот скажи, чего он ко мне пристал, а?       Вопрос, конечно, был риторический. Почти все вопросы, которые Андрей задавал Лебедеву, носили именно такой характер. Особенно в такие моменты, когда Андрей валялся у Сашки на диване, как у себя дома, глубокомысленно пялился в потолок и вещал что-то не всегда связное. Лебедев молча все выслушивал, соглашался, вставлял дежурные малозначащие фразы, когда требовалось. В общем, играл роль единственного живого существа, способного понять Андрея и поддержать его.       — Знаешь, что говорит? Говорит: сами виноваты, девчонок понарожали. Жуть. Бедные девчонки. И бедный я. Даже не знаю, кому хуже.       Андрей недавно вернулся из дома тети и дяди, где в семейном кругу отмечали Новый год. Вернулся он, надо сказать, под впечатлением. А впечатление на него в очередной раз произвел родной дядюшка, представляющий из себя крайне своеобразную личность.       — Иди сюда, Андрюх. Посиди со мной.       Все. После этой фразы Андрей ясно осознал: пипец котенку. Вечер гарантированно превратится в ад. Перекочевав на диван, Андрей тут же ощутил, как крепко сжали его на тот момент еще здоровый плечевой сустав. «Пока, сустав, — грустно попрощался мальчик, — до завтрашнего утра я тебя не почувствую». Следующие минут двадцать он терпеливо выслушивал полушутки-полуиздевки по поводу того, что он, Андрей, слишком бледный, худой и маленький. Потом дядюшка стал хвастаться новой люстрой дистанционного управления: прятал пульт за спиной и шевелил ладонью свободной руки, как будто колдовал. Продолжалось это до тех пор, пока тетя тактично не заметила, что Андрей уже не грудной младенец и с ним в такие игры не играют.       — В Новосибирск ехать не собираетесь? — как бы между прочим поинтересовался дядюшка.       — Нет, — ответил Андрей, чуя, что этим словом подписывает приговор, причем не только себе, но и своим родителям, которые тоже заметно напряглись.       — А куда тогда?       — В Австра...       — Мы пока еще думаем, — перебила Андрея мама.       — В Австралии аборигены, — уверенно заявил дядюшка, — и охоты никакой.       — Ему там будет не до охоты.       — Ему и здесь не до охоты! То болеет, то учится. Как ты живешь вообще без охоты?       — Нормально.       — Вот! А с охотой жил бы отлично!       Андрей не стал спорить. На самом деле он и сам не прочь был бы съездить разок на охоту. Но только разок: бОльшую часть своей жизни он все-таки предпочел бы болеть и учиться.       — Может, как-нибудь летом? — предложил он.       — Нет. Летом каждый дурак сможет. Надо ехать зимой, когда градусов тридцать мороза.       Андрей посмотрел на маму и мгновенно прочел по ее лицу фразу: «Чтоб потом вернуть мне сына всего в соплях и с температурой под сорок, да еще бы вообще живого вернуть? Не-пу-щу». Будто подтверждая такую мысль, Андрей не сдержался и зашелся в кашле. Последовала новая череда упреков относительно чрезмерной болезненности Андрея.       — Так значит, Австралия? Говно твоя Австралия.       — Нет, я бы рванул, — уперся Андрей.       — Я б тоже рванул, будь я помоложе, без жены и детей.       — Вот у меня как раз нет ни жены, ни детей.       — Рвануть — не жить. Не там твое самое главное.       — Мое самое главное пока неизвестно где.       — И то верно. Оно появится, главное это. Как черт из табакерки выпрыгнет. И ты поймешь, что оно здесь, за столом, с родными.       — Поймет, — подтвердила бабушка. — Но гульнуть-то тоже хочется.       — Гульнуть! — слишком громко воскликнул дядя. — Без родителей?       — Мы его уже достали, — улыбнулась мама.       — Мне бы только пару лет, — попытался было оправдаться Андрей.       — Пару лет общего режима без возможности видеть родителей — как тебе? А мы тебя подождем. Хоть два года, хоть пять. Без смеха. Бабушка с дедушкой хоть всю жизнь готовы ждать. — «Что почти равно этим двум-пяти годам», —подумал Андрей, и ему тут же стало ужасно стыдно за такие мысли. — Ну так что, рванем? Пошли собираться?       — К осени буду собираться, — пробурчал Андрей.       Не было никакого смысла объяснять дядюшке, что в любом случае придется уезжать из страны, так как высшее образование стало почти невозможно получить. Во-первых, двоюродные сестры Андрея не так давно обзавелись дипломами, не меняя места жительства. Во-вторых, дядя был человеком, прожившим добрую половину жизни в совке, что значительно повлияло на его образ мыслей: понятия «времена меняются» для него не существовало. К аргументу «в Новосибирске я тоже буду один» дядя просто не прислушается. Казалось бы, какое его дело, где собирается жить и учиться чужой ребенок? Причина была следующая: дядюшка хотел сына. Чересчур сильно хотел. Но у него было две дочери (уже замужние), а теперь вот каждая дочь родила ему по внучке. Так что он пытался выместить свои отцовско-сыновьи чувства на Андрее. Он, вроде как, любил племянника за то, что тот самый близкий ему младший родственник мужского пола, и одновременно ненавидел за это же. Он ненавидел любимых дочерей просто за то, что они дочери. Он ненавидел жену, жену брата и самого брата, ненавидел внучек, ненавидел зятьев. Что уж там, он ненавидел весь мир. Теперь еще и за то, что Австралия так далеко и самый любимо-ненавистный человек на свете исчезнет именно там.       Возможно, Андрею стоило один раз просто не снять сережку перед встречей с дорогой родней или прийти, к примеру, в узких джинсах. Тогда и дядюшка, и еще несколько малознакомых, зато связанных с ним кровью человек предпочли бы забыть о его существовании. Андрей втайне мечтал об этом. Но воплотить фантазию в жизнь не смел.       — Я просто трус, — выдохнул он.       — Ты совсем не трус, — заверил Сашка Лебедев.       — Трус. Я от всего убегаю. Через полгода навсегда убегу. Скорее всего, не в последний раз.       — И совсем не будешь скучать?       — Буду. Через неделю соскучусь по маме. Через две недели — по сестре. Остальных лучше любить на расстоянии.       — А по мне скучать будешь?       — Тебя я с собой возьму.       Пользуясь тем, что Андрей его не видит, Сашка улыбнулся широко-широко, счастливо-счастливо.       — А Марину возьмешь? — продолжил он. Его главной задачей было не позволять Андрею замолчать. Сам Андрей ничего такого вслух не просил, но Лебедев и без слов все понимал.       — Нет у меня больше Марины, — вздохнул с досадой Андрей. — И не будет.       — Почему?       — Потому что я не люблю ее так, как она того хочет.       — А кого ты любишь?       Сашка вздрогнул, понимая, насколько по-детски прозвучал такой важный вопрос. Андрей тихо усмехнулся.       — Я тебя люблю. Ты мне мозги не выносишь.       Сашка молчал. Сейчас должна была прозвучать его реплика, но он не мог сказать ничего. Слова будто застряли в горле. Сашка даже рот приоткрыл, а звук все не шел. Андрей заговорил сам, уже не о том и с несвойственной ему туманностью, как будто ему не хотелось посвящать Сашку во что-то, но молчать он не мог.       — Когда я точно знаю: шанса на взаимность нет, я представляю, что стою перед выбором: победа на республиканских соревнованиях или та самая взаимность. Если золотая медаль кажется дороже человека, то какая же это любовь?       — И что ты обычно выбираешь?       — У меня уже две медали.