Pain

Мы стоим посреди пустынной дороги. Нет, мы не в пустыне. Это такое «искромётное» выражение. На самом деле мы стоим просто посреди пустой дороги. Здания все старые, и кажется, что через мгновение они развалятся, и пыль заполонит весь Чикаго. Интересно было бы на это посмотреть. Мир приобретает новый смысл, когда есть зачем жить. Мне незачем. Тонкая грань между жизнью и смертью… Кажется, что она невидима. Эрик… Боже. Когда−нибудь он сведет меня с ума. То он грубый и жестокий, а иногда он нормальный. Как и все остальные. Хамелеоны этакие. Я шагаю по мокрому асфальту, и в воздухе разносятся мерные постукивания твердой подошвы с набойками. Эрик плетется следом. Сказать, что я удивлена – ничего не сказать. Мне кажется, я сейчас сплю. А когда проснусь, все продолжат также меня ненавидеть. Эрик в этом свете превосходен. Хм… Впрочем, как и всегда. Его скулы резко выпирают, а на губах играет ехидная улыбка. Я резко разворачиваю голову потому, что ветер резко обдувает меня. А он смотрит на меня. Смотрит ненасытно, словно жаждет впиться в губы. Я их облизываю. Дразню, так сказать. Спустя некоторое время мы приходим, куда и шли изначально. На кладбище. Старое кладбище Чикаго. Солнце сильно печет голову. Мне становится жарко. Сейчас полдень. Духота… Некрасивые белые могилы. Все до одной схожи. Я медленно иду в сторону новых могил и замираю у той, которую и ищу. Мама… Меня переполняют эмоции, и я просто сажусь на сырую землю и плачу. Эрик нервно курит в стороне. От этого запаха мне становится тошно, но я справлюсь. Я сильная. Я подползаю к цветам. Они еще не завяли, значит либо все произошло несколько дней назад, либо кто−то приносит новые. Мама… Зачем ты меня покинула? Я не хочу жить без тебя, понимаешь? Не хочу. Ты для меня – вселенная, которая бесконечна. Ты для меня – все. Так зачем? Меня медленно пробирает дрожь. Эрик стоит у меня за спиной. — Эрик, − говорю я, всхлипывая. — Ну же, не плачь, − он садится на корточки и прижимает меня к себе. Прижимает всем телом, да так, что я могу слышать биение его сердца. Я отталкиваю его от себя и резко поднимаюсь. Собираюсь уходить. Бесполезно рыдать вечность. Парень резко отпрянул и пошел за мной. Он, видимо, немного расстроился, когда я отошла, но показывать этого не хотел. Он просто шел рядом, изредка болтая со мной о погоде. А погода была отличной. Даже очень. Жаль только то, что мое настроение уже не сможет быть таким отличным. Даже если хорошо постараться. Я немного замедляю шаг и хватаю за руку Эрика. Хочется прикасаться к нему в каждый подходящий и неподходящий момент. Я не знаю, почему он меня тогда поцеловал. Он же понимает, что я умру. Зачем? Почему все такие странные? Почему нельзя вести себя нормально? На эти вопросы нет ответа. Захожу за угол. Перевожу дыхание. Он останавливается в метре от меня. — Эллен, все в порядке? – говорит запыхавшийся парень. — Да, не беспокойся, − говорю я, но он подходит вплотную ко мне и выдыхает. От него опять несет яблоками. Обожаю этот аромат. — Не ври, − шепчет он и целует меня в лоб. Я на мгновение задумываюсь. — Они меня ненавидят… − говорю я. Эрик хотел было что−то сказать, но я перебила его. – Вот скажи, Эрик, почему все так со мной? Я не выдерживаю его упрямого взгляда и прижимаюсь к его широкой груди, одновременно обнимая его. Он – мое утешение и моя гордыня. Но не все так просто. Эрик даже не двинулся с места. — Они боятся, − прошептал он, − Боятся привязаться к тебе. Я ничего не ответила, а лишь подняла взгляд на Эрика. Он такой милый… И родной. Все, что держит меня здесь – он. Наверное, так думают все влюбленные девочки. И я тоже. Парень взглянул на часы на своем запястье. — Пора возвращаться, − говорит он, − Хотя нет. Пошли за мной. Я ничего не отвечаю, мне просто приятно, что он заботится обо мне. Через полчаса ходьбы мы подходим к огромному зданию. Он тащит меня внутрь него. С первого взгляда можно подумать, что оно заброшенное. Хотя, это так и есть, чему свидетельствует то, что Эрик начал ломать доски, которыми был заколочен вход. Вскоре путь был расчищен, и мы вошли в него. Первое, что бросилось в глаза – ничего. Кромешная тьма. Эрик крепко взял меня за руку и потащил внутрь. Я пару раз споткнулась о какой−то предмет, но Эрик подхватывал меня. Хорошо, что тут темно. Он хотя бы не видит краску смущения у меня на лице. Идем недолго и вскоре видим свет. Эрик ведет меня мимо этой злосчастной лампочки. Поднимаемся по лестнице. Если обычно, чтобы подняться на этаж, нужно две лестницы, то сейчас мы где−то на десятом−одиннадцатом этаже. Мы преодолеваем, как я уже потом поняла, последнюю лестницу. И в глаза ударяет неяркий солнечный свет. Я жмурюсь, и закрываю глаза кулачками. Тру глаза, а потом смотрю вдаль. Так высоко… Стоп. Высоко? Мы что, на крыше? Подхожу к краю и смотрю вниз. Боже. Мы на крыше. Аккуратно, без резких движений сажусь на край. Эрик садится рядом. — Красиво, правда? – говорит Эрик. Судорожно вдыхаю и бормочу: — Даже очень… Здания вдалеке отбрасывают огромную тень. Солнце скоро сядет за горизонт, отбрасывает свои последние лучи прямо на нас. Все в рыжеватых и розоватых тонах. Мило. — Нравится? – он с ухмылкой смотрит на меня, а я отползаю немного назад и ложусь на спину. — Очень, − шепчу, а Эрик делает тоже, что и я. Он пододвигается ко мне, подкладывает свою руку под мою голову и притягивает к себе. Наши губы соприкасаются, а я улыбаюсь. Впервые за столько времени мне хорошо. Он греет мне и тело, и душу. Хочется прикасаться к нему каждую секунду, смотреть ему в глаза, покрывать его жесткие губы поцелуями. Он так близко, но в то же время так далеко… Солнце село, а мы продолжаем лежать. Смотрим в глаза друг другу. Не отводим взгляд ни на секунду. А потом я прикрываю глаза. Просто прикрываю, а они, как нарочно, слипаются, и я засыпаю.