Проблемный

Лан: Не знаю, чем я заслужил такое феноменальное везение, но… мне даже ничего не пришлось придумывать! …Робот-пылесос с тихим урчанием ползал по кабинету моего господина, прилежно всасывая пылинки. Я направлял его движения так, чтобы не остался невычищенным ни один даже самый крохотный и недоступный участок пола. Уборка дома теперь была целиком моей обязанностью. Пылесос запустил гибкий шланг-щупальце под один из книжных шкафов, и вдруг его мерное гудение сменилось натужным захлёбывающимся кряхтением. Словно ему «на зуб» внезапно попалась какая-то бумажка или ткань, и он ею подавился. Я бросился к агрегату – и точно! Наполовину всосанный в щель забора воздуха, из насадки наискосок торчал, трепеща и издавая сухой треск, прямоугольный кусок плотной белой бумаги с водяными знаками. Я тут же поспешил вытащить его из пылесосовой «пасти», и тот снова заурчал – ровно и благодарно. А я перевернул листок и… замер от ощущения неожиданно свалившейся на меня удачи. Подшкафный трофей пылесоса оказался фотографией. На ней молодая белокурая красавица-менвитка смеялась, обнимая сзади за шею мускулистого мужчину, держащего под мышками двух хохочущих и болтающих ногами мальчишек. Группа была снята на берегу моря, и все четверо были в купальных костюмах. Перед глазами тут же встала картина: мой господин сидит в библиотеке, а перед ним на столе раскрыт старинный толстый фотоальбом в обложке из потёртого бархата (наш хозяин любил антикварные вещи). Лицо господина хранит мрачно-отстранённое выражение, глаза полузакрыты, а пальцы машинально поглаживают страницы альбома с хранящимися в нём кусочками памяти о былых радостных днях. И я чётко знаю, что в такие моменты к нему лучше не соваться. Ибо себе дороже! …Видимо, одна из плохо прикреплённых фотографий отклеилась и улетела под шкаф. И этого никто – ни мой господин, ни я – не заметил. Последний раз подобная сцена повторилась позавчера. Уборка в доме делалась через день. Значит, позавчера карточка и улетела. Где лежал тот альбом – я, ежедневно смахивающий пыль с книг и статуэток, прекрасно знал. И даже (после того, как Алита поведала мне о моём, якобы, сходстве со старшим сыном господина) один раз осмелился заглянуть в него (очень надеюсь, что при этом меня никто не видел – ведь совать нос в личные хозяйские вещи без позволения не смел ни один раб). И вполне мог сам вернуть карточку на место так, что хозяин бы и не заметил, что она отсутствовала. Но меня останавливало то, что в этом случае я бы снова взял хозяйскую вещь без разрешения. В тот раз это тоже было нарушением правил, но тогда моё любопытство пересилило все запреты и страхи. К тому же, последние несколько дней я усиленно искал способ отвести от нас с Алитой угрозу разоблачения в недопустимом для рабов всезнайстве. Вот он и нашёлся, спасибо тебе, Лунное Небо! Под вечер, когда наш господин приехал со службы и (после обязательной лёгкой тренировки и ужина) как всегда удалился в кабинет, я собрался с духом и вместе с найденной фотографией отправился к нему. - Входи! – отозвался хозяин на мой осторожный стук. Кстати, он умел как-то определять по стуку в дверь, кто из рабов пришёл к нему. И ещё ни разу не спутал меня с Алитой, а Исана – со мной. - Очень кстати! – кивнул он, когда я вошёл и поклонился. – Я как раз собирался тебя вызывать. Поможешь мне с поиском справок. Время от времени господин читал какие-то научно-технические статьи в журналах, а потом сидел над справочниками, выискивая дополнительную информацию к прочитанному. И меня к этому привлекал. Это было привычной и, надо сказать, довольно интересной и познавательной работой - Да, господин. – я снова поклонился. – Как прикажете. - Для начала найди и принеси мне вот эти тома. – господин протянул мне список из примерно полудесятка названий. – Давай, действуй. Я кивнул и направился к арке, отделяющей кабинет от библиотеки. Но на полдороге остановился и повернул обратно. - Господин… - Что ещё, Лан? – хозяин поднял свой колючий и цепкий взгляд от журнала. Я слегка поёжился, но отступать было некуда. - Мой господин, простите… Сегодня я убирался в вашем кабинете и нашёл под шкафом это… - я положил на стол фотокарточку. – Пылесос едва не засосал её... Возможно, она случайно отклеилась и упала на пол позавчера, когда вы пересматривали альбом… На лице хозяина при взгляде на фото не дрогнул ни один мускул, однако, мне показалось, что в кабинете ощутимо повеяло холодком. - Хорошо. Оставь здесь и иди выполняй мой приказ насчёт книг. – ровно сказал он и снова уткнулся в журнал. Пробормотав привычное «да, господин», я поспешил скрыться в библиотеке. Спрашивать хозяина, кто изображён на фото, не решился. Полдела, в общем-то, сделано, но остальное - не сейчас. Бесшумно передвигаясь по библиотеке и перебирая книги на полках, я время от времени бросал осторожные взгляды на своего господина, всё ещё сидевшего в кабинете за столом. От меня не укрылось, что после моего ухода он так и не перевернул в своём журнале ни одной страницы. Взгляд его был сосредоточен в одной точке где-то в тексте статьи, но я готов был поклясться, что мыслями господин был очень далеко отсюда. Пальцы избранника лежали поверх фотографии на столе. Счастливая семья на ней беззаботно смеялась, не ведая ожидавшего их страшного будущего. И это вносило чудовищный в своей контрастности диссонанс с потухшим лицом моего господина, его отрешённо-скорбным взглядом, горькими складочками в уголках губ и… с тем фактом, что трое из четверых на фото сейчас уже были мертвы… И зачем я только показал ему эту фотку, вдруг подумалось мне, надо было просто тайком положить её в альбом и никто бы не узнал… Нет же, кое-кому захотелось быть в глазах хозяина безупречным рабом, который и вздохнуть боится без приказа! А вот подумать о последствиях – о том, что этой своей правильностью мог доставить – и доставил! - неприятные переживания человеку, давшему этому «кое-кому» вторую жизнь - так сообразительности не хватило! Глупый проблемный раб! Так-то ты выполняешь обещание не создавать проблем своему господину? Я почувствовал, как полыхнули жаром щёки. Ощущение жгучего стыда прошило меня, что называется, от макушки до пяток. Я даже непроизвольно зажмурился и стиснул кулаки. Это было… больно! Но… что была моя мелкая боль, вызванная моей же дуростью (сам виноват!), - по сравнению с болью того, кто сидел в соседней комнате? Мужа, потерявшего жену? Отца, потерявшего детей? Эта неожиданно пришедшая мысль отрезвила и отвлекла от самокопания не хуже хорошей затрещины. …Когда-то я был убеждён в том, что избранники настолько могущественны, что у них просто не может случаться бед и несчастий. Лунное Небо, как же я ошибался! Они – такие же люди, как и мы – чувствующие, переживающие, страдающие… Живые… Только в отличие от нас – свободные… …Как же он, наверное, любил их – если даже спустя столько лет после их потери, не перестал скорбеть?.. Какое-то непривычное чувство постепенно поднималось во мне, и в этом неукротимо надвигающемся потоке кусками ржавого лома плавились мои стыд и боль от ощущения собственной никчёмности и глупости. Всё это теперь казалось мне таким жалким и незначительным – по сравнению с тем, что переживал мой господин каждый раз, когда вспоминал гибель своих близких! Почему-то я теперь довольно отчётливо – до непроизвольной пульсации в центре ладоней и кончиках пальцев - чувствовал его боль. Это было настолько невыносимо, что мне хотелось погасить её – как гасят пролившееся из старинной лампы горящее масло. Чем угодно погасить – да хоть бы даже и руками, и плевать на ожоги!.. Только бы успеть, только бы не дать ей превратиться в нечто более страшное, неуправляемое и разрушительное… как цунами, как пожар… Мой господин… За что вы так себя?.. Вы же не виноваты… Новое ощущение было ярким, как дуга сварки и обжигающим, как пламя – если стоять к нему близко. Как то пламя из моего сна-кошмара… я словно наяву опять услышал крики заживо сгорающих детей. Удар ножом в сердце – и тот был бы милосерднее той неслышной и невидимой молнии, что пронзила меня! Я едва удержался от вскрика. А потом… Меня словно подбросило неведомой силой, я выдохнул, в два шага пересёк библиотеку и кабинет и единым порывистым движением опустился на колени у ног моего господина. Поднял взгляд. - Господин… Что я могу сделать для вас, чтобы вам не было так… больно?.. Ра-Хор: Это было настолько неожиданно, что я едва не выронил журнал. Он – бледный, с горящими глазами и искривлёнными какой-то болезненной гримасой губами - стоял на коленях совсем рядом с моим креслом, так, что я в любой момент мог дотянуться до него… да даже и дотягиваться бы не пришлось. Так, протянуть руку, привычно схватить за волосы и… задать, наконец, хорошую трёпку (ибо давно напрашивался!) за самовольство… или просто ногой отпихнуть: дерзкий раб, как смеешь ты отвлекать своего господина от благородного процесса рефлексирования?.. - И что же ты – раб - можешь для меня сделать? – медленно, подавляя вспыхнувшее раздражение от его выходки, поинтересовался я. В конце концов, он – всего лишь арзак, и тратить на него эмоции было бы недостойно избранника. - Я не знаю, мой господин, - он привычно закусил губу и посмотрел куда-то в себя. А потом снова поднял на меня глаза, - ПОКА не знаю. Но вы же всегда можете мне приказать… Я хмыкнул и развернулся к нему. Дело принимало интересный оборот. - А если я прикажу тебе выброситься из окна? Или вскрыть себе вены? - Если это как-то вам поможет, мой господин… Лан вдруг вскочил и, ни секунды не колеблясь, метнулся к раскрытому окну. - Стоять! – почему-то шёпотом рявкнул я. Раб послушно замер на полпути. - Вот же придурок… - я встал и подошёл к нему. За плечи развернул лицом к себе. Он смотрел спокойно, но в его мятежных квартеронских глазах стояла чуть ли не фанатичная убеждённость в чём-то таком, что он считал правильным. Плечи его чуть вздрагивали под моими пальцами, и вообще он сейчас напоминал натянутый, готовый выстрелить, арбалет. Я обхватил его голову ладонями, запустив пальцы в густую шоколадную чащу волос. Заставил поднять ко мне лицо. Приблизил своё – так, что мы едва не соприкоснулись лбами. Мой взгляд абордажными крючьями вонзился в его беспомощно дрогнувшие зрачки. - И даже если я прикажу тебе стать моим рабом для удовольствий? Это была проверка – довольно жестокая с моей стороны, но откуда ему знать?.. Раб содрогнулся от ужаса и отвращения и едва не вскинулся всем телом, чтобы вырваться. Глаза его расширились, в них на мгновение отразилось то самое «волчье» выражение. Я чуть ли не кожей ощутил, как мгновенно закаменели его мышцы. А потом он… словно угас. Поник плечами, обмяк, покорился. Как в тот раз, когда принял решение стать ручным. - Если это как-то поможет вам, мой господин … - повторил он шёпотом и закрыл глаза. – То вам стоит… только приказать …. Губы его дрогнули, но он закусил их. Выпрямился. Открыл глаза и поднял на меня взгляд. Меня самого едва не передёрнуло. Это был взгляд раба. Покорного, слабого, преданного… готового сиюминутно удовлетворить любую, даже самую чудовищную господскую прихоть… - Вам стоит только приказать, мой господин. – повторил Лан, глядя мне в глаза, и голос его был твёрд. Я снова вздрогнул, но на этот раз не поверив своим ушам. Вгляделся. И… чуть не возликовал! Да, теперь я понимал, что имел в виду Вик, говоря о, якобы, наличии у моего раба нешуточной отваги и недодавленной гипнозом железной воли! В его глазах под пухлой и мягкой периной покорности и доступности острыми гвоздями щетинилась прежняя фанатичная решимость. Та самая, что несколько минут назад бросила его к моим ногам, а потом – к окну… Окажись под рукой нож – он бы и за него схватился, чтобы с той же отчаянной уверенностью, не рассуждая, полоснуть себя по венам… Сейчас он послушно и бессильно склонялся и трепетал передо мной, но внутренне – и я был уверен в этом! – был готов принести любую жертву и вынести всё, чего бы ему ни предстояло! Вынести – но не сломаться. На ум вдруг пришло сравнение с ивовой ветвью, захлёстываемой яростным ураганом: тонкая, нежная, гибкая… Её можно оторвать от родного дерева, швырнуть в бурные воды, бить и гнуть о камни, но вот попробуй-ка, переломи! И… было в его глазах что-то ещё – столь же несокрушимое, чему я пока не мог найти определения. «Ах ты ж… Волчонок!..» Я смотрел на него сверху вниз и что-то там, внутри, переворачивалось, рвалось и снова складывалось в нечто… новое… странное… С самого первого дня нашего знакомства в его словах и действиях было всё, что угодно – кроме слепой рабской покорности. Нет, не так: уж как раз покорности-то в нём было - хоть отбавляй! Вот только, на мой взгляд, покорялся этот парень не слепо, не бездумно и не только потому, что его когда-то лишили собственной воли и не оставили выбора. Не так, как это делало большинство виденных мною рабов – привычно, равнодушно… кто-то даже униженно или с подобострастием… Покорность бывает разной – беспомощной, радостной, злой, жалкой… Покорность Лана была – и я наконец-то понял это! - осознанной. Он САМ, безо всякого гипноза, отдавал себя – прекрасно понимая, что делает, принимая и выполняя спокойно и с каким-то сознательным внутренним смирением даже самые дикие и отвратительные приказы. Лан покорялся… добровольно! Если, конечно, это слово вообще как-то могло быть применимо к лишённому воли рабу. Почему-то мне снова – помимо ивовых ветвей - на ум пришли те мученики седой древности, тихо и твёрдо принимавшие свою неизбежную судьбу. Но и здесь было что-то другое, чего я тоже пока не мог постичь. Он был моим рабом. Но сейчас мне почему-то не хотелось так о нём думать. Мне хотелось… обнять его… если бы не существовала опасность, что этот битый и грызенный жизнью парень воспримет это совершенно превратно. Эх ты, Волчонок, Волчонок… - Вот же придурок… - повторил я, всматриваясь в его почти бескровное лицо. – Успокойся, я не собираюсь затаскивать тебя в свою постель. Я, видишь ли, в этой области – традиционалист и предпочитаю женщин. Причём – строго на добровольной основе! Понаблюдав, как возвращается жизнь в его черты, я, наконец, отпустил его голову. Лан чуть тряхнул шевелюрой и тихонько выдохнул, приходя в себя. После чего как-то осторожно, словно зашуганный уличный кот из-за угла, посмотрел на меня из-под свесившихся на лицо прядей. В его взгляде мне почудилось: «А вы мне точно не врёте?» Это выглядело настолько забавно и по-мальчишески наивно, что я не выдержал и заулыбался. - Чудо ты моё… взъерошенное… - настроение вдруг резко скакнуло вверх, разжалась внутри когтистая лапа, захотелось словно в далёкие времена детства прыгать, орать, совершать какие-то глупости… - Откуда ты только такой взялся? - Из лагеря... – взгляд раба стал недоумённым, глаза округлились от удивления и непонимания: господин свихнулся, что ли? – Вы же сами меня купили… господин… - В том-то и дело, что сам! – я засмеялся, легко и счастливо, - А ведь мог бы… В самом деле, мог бы и проехать мимо того лагеря! И никогда… никогда… - А ну-ка, за мной! – приказал я. Кровь вскипела в жилах, я почувствовал, будто проснулся от долгой спячки. Хотелось действовать! Прыгать, бегать, плавать… разобрать и собрать автомобиль (вот Исан удивится!), перечистить все котлы и сковородки (представляю шок Алиты!)… Сейчас, немедленно! Мы скатились по лестнице и вылетели из дома, словно два расшалившихся слонопотама – с шумом и топотом. Впрочем, слонопотамом в этом тандеме, скорее, являлся я. Лан как обычно был стремителен и почти бесшумен. - Вай, господин, что случилось? – тут же высунулась из окна кухни Алита. – Пожар? - Нет, но столь же… красочно! – прокричал я сквозь рвущееся из груди веселье. – Рассвет у нас, Алита, рассвет!.. – при чём тут рассвет? На дворе – вечер вообще-то… Не знаю, как-то само вырвалось. - Лан, давай вперёд, к бухте! Спорим, что ты у меня научишься плавать ещё до наступления утра? - А разве рабам позволяется спорить с господами? – на бегу усомнился он, но я увидел, как зажглись в его глазах лукавые искры. - Я тебе разрешаю! – рявкнул я всё так же весело. - Тогда… - Лан догнал меня и некоторое время бежал рядом, - Спорим, господин, что плавать я научусь ещё до наступления полуночи? - Идёт! – я хлопнул его по спине, из-за чего он едва не сбился с темпа и не посунулся вперёд носом. Я удержал его за шиворот. – Проигравший колет дрова для шашлыка! Вперёд! Лан припустил по дороге так, словно у него выросли крылья. А может, так оно и было? «Рассвет…» - стучало у меня в висках, - «У нас – рассвет… Наш… мой… Рассвет?.. Да! МОЙ Рассвет!.. Ланур!..» …Дрова для шашлыка (старинные способы хозяйственной деятельности - одна из сибаритских роскошей жизни в частном доме, обычно для таких целей покупают готовый уголь) мы в итоге кололи вместе. И вовсе не из-за того, что кто-то там проиграл или выиграл в споре. Просто потому, что нам так захотелось! Обоим!