Deathbeds

Тихо, безмолвно оседает крупными хлопьями снег на подоконнике, и Стив вслушивается в собственные удары сердца в пепельных сумерках, освещенных лишь светом уличного фонаря. По стенам мчатся короткие шустрые тени проезжающих мимо машин, изредка касаясь резких черт лица и мгновенно сбегая, испугавшись мучительно обреченного взгляда. Пальцы нервно проводят по волосам, встрепывая пшенично-русую шевелюру, и Роджерс вновь бросает мрачный взгляд на папку без знаков и подписей. Глухая пустота квартиры укрывается тонкой пеленой холодного инея, царапающего острыми гранями вымороженных узоров комка спутанных чувств, взбухшего в груди так, что Стиву кажется, что он скоро задохнется. Ирония двух судеб, заплетенная в клубок Богом, который им обоим, наверное, не распутать. Роджерс устало закрывает глаза, откидываясь на спинку стула, и трет веки так, что под ними вспыхнули тысячи солнц, опалив своим жаром черные дыры зрачков. Он знает, что находится под плотной желтой бумагой – фотографии, фотографии, фотографии и кипа документов, которые прочесть ему не хватит смелости. Послужной список Зимнего солдата, призрака и легенды. Щелкает замок входной двери. Щелчок звучит неожиданно громко, даже оглушительно, и Стив невольно вздрагивает всем телом, как будто в квартире прозвучал выстрел. Но остается сидеть на месте, все так же закрыв глаза и вслушиваясь в беззвучную череду шагов. - Стив. Ровно, сухо и коротко, а Роджерсу кажется, что один лишь голос Джеймса вспарывает его тонкие аккуратные швы. Вспарывает острым лезвием кабара, обнажая грудную клетку с крепкими белыми ребрами и мощно бьющимся горячим сердцем. - Здравствуй, Баки, - оборачивается Стив с тяжелым чувством, зная, что сейчас его душа будет вывернута наизнанку, обнаженная и обожженная серым порохом, которым пахнут его руки уже семьдесят лет. Барнс стоит в дверях, оперевшись плечом на косяк, и смотрит на Стива глазами, похожими на ледяную пустыню, выветренную и занесенную колким мелким снегом. Баки больше не улыбается открыто и светло, и Роджерс помнит этот взгляд: без примесей сожаления, страха и боли Джеймс смотрел так после заданий, сбивая с перчаток грязь и порох. Но лед таял, а Баки снова смеялся, дружески хлопая Стива по широкому плечу. Зимний солдат смеяться же не умеет. Баки молча выпрямляется и уходит в глубь квартиры, не зажигая нигде свет. Стив глубоко вздыхает, ощущая, как туже затягивается клубок, распирая горловые стенки, и ему в какой-то миг мерещится, что внутри него тонко сыплется тяжелая свинцовая пыль. Он встает, и стул скрипит так громко, что невольно вниз по позвоночнику пробежала холодная дрожь. Стив передергивает плечами, будто пытаясь сбросить поселившуюся тоску в сердце, и идет вслед за Джеймсом. Плотная бумага папки болезненно желтеет в свете загоревшегося уличного фонаря. *** Баки сложно засыпать. Он недвижно лежит, скинув одеяло и невольно наслаждаясь, как сквозняк из приоткрытой форточки холодит обнаженную кожу, и смотрит широко раскрытыми глазами в выбеленный потолок. Веки тяжелые, но он все равно держит глаза открытыми, зная, что стоит моргнуть – и он заснет. И этого Джеймс боится больше всего. Без обнуления к нему приходят не сны – к нему приходят воспоминания, от которых он просыпается с судорожным вздохом, и простыни неприятно липнут холодной потной спине. Калейдоскоп лиц, имен и голосов, зовущих его по имени, и от этой какофонии звуков Баки зажимает уши так сильно, что правую руку сводит от напряжения. «- Баки. - Джеймс… - Барнс! - Сержант! - Джеймс. - Баки! - Сержант Барнс. - Джеймс Бьюкенен Барнс.» Дыхание постепенно восстанавливается, и он вжимается лицом в подушку, укрывшись все-таки одеялом. Он старается не думать, только надеяться, что сейчас придет сон без сновидений, без этих мучительных воспоминаний, выдирающих его из хрупкого равновесия. Но он слишком часто начал ошибаться. Он падает. Летит вниз в бесконечную пропасть, протягивая руку вверх стремительно удаляющемуся Стиву, и верит, что он дотянется, его спасут, схватив и удержав. Верит ровно до того момента, как тело врезается в каменный выступ, и тело взрывается безумной, сводящей с ума болью, умноженной многократно выбитым из легких воздухом. Перепонки разрывает оглушительный хруст костей и короткий жалкий всхлип плоти, а его самого бросает дальше вниз, в глубокий плотный снег, ожегший кожу и впившийся сотнями тонких игл. И последнее, что мелькнуло у него перед глазами, вскрыло его сердце сильного человека, потому что Баки никогда не хотел видеть такого отчаяния и горя в глазах малыша Стива… - Баки! Проснись! Джеймс судорожно вдыхает воздух и смотрит в глаза Роджерса, невольно хватая его за плечи и сжимая так, что по лицу Стива пробегает гримаса боли. А Стив держит Баки за руки и вглядывается в широко раскрытые глаза, похожие на автомобильную аварию, в которой ему не выжить, разбившись о стекло. Острые осколки уже впились в его кожу, разрезали синие дельты вен и впустили яд, от которого он медленно и тихо умирал, день за днем стараясь приблизиться к Джеймсу. Он не говорит, что все будет хорошо – Барнс не поверит, потому что они оба не глупы. Стив просто залезает к Баки под одеяло, прижимая ноги к ледяным ступням и обнимая Джеймса так крепко и осторожно, как только может. Ладони скользят по взмокшей прохладной спине и соединяются под лопатками, проводя пальцами по решетке ребер. Стив дышит Баки, уткнувшись носом в его плечо, прямо в шрамы кожи, соединяющей металлические сегменты руки с телом, и длинные пряди щекочут его щеку, будто насмехаясь над ним. И он лежит, все так же прижимаясь к Джеймсу, даже когда тот обнимает его в ответ – аккуратно, крепко и доверчиво, поднимаясь замерзшими пальцами вверх по позвоночнику Стива. А через несколько мгновений Роджерс перестает дышать. Потому что у Баки теплые, сухие и немного колючие губы.