Весна на Марсе

Лифт дополз до последнего этажа и нехотя приоткрыл створки, словно устричная раковина, оказавшаяся на тарелке у гурмана. Бенни отшатнулся от своей визави — словечко «шлюха» стегнуло не хуже плетки — и оттолкнул ее пинком в грудь. Пенелопа, растерявшись на миг, отлетела к противоположной стене, прижалась спиной к облезающим обоям. Каблучки ее щелкнули по паркету. Невесомая, безоружная, хрупкая, что она могла противопоставить взрослому мужчине? Ничего. И все же Пенелопа заливисто хохотала, а он стоял в трех шагах от нее с расстегнутыми штанами и вставшим членом, и картина эта была столь забавна, что изрядно потешила усатого швейцара, гулявшего туда-обратно по коридору. — Вам не нужна моя помощь, мэм? — учтиво спросил он, зная, что у барышень-клиенток бывают самые разные вкусы. Бенни тяжело дышал, и румянец заливал его щеки — пунцовой краской злости и стыда. Пенни подавила последний смешок и взглянула на него, будто собиралась сбрызнуть несчастную устрицу лимонным соком и сожрать без вилки и ножа. — Нет, благодарю. У нас все хорошо. Лучше не бывает, правда, Бенни? Он сквозь зубы назвал ее сукой и обматерил до пятого колена, но швейцар не повел и бровью. За годы службы в оплоте разврата, именуемом «Гоморрой», ему доводилось видеть столько притворных грубостей и нежностей, что никакие игры его не удивляли. Пенелопа продемонстрировала ключ: взгляните, все оплачено как надлежит. Швейцар повертел измусоленный брелок, подслеповато щурясь на выведенные карандашом цифры, и махнул рукой вглубь коридора: — Третья дверь налево. Вы поосторожнее, там замок заедает… — Если что, я вас позову, — пообещала Пенелопа. И ухватила Бенни за галстук как раз в тот момент, когда он потянулся застегнуть ширинку. Номер, скрывающийся за третьей дверью налево, нес следы времени. На роскошной кровати — покрывало с дырами, оставшимися от свечки, на полу — богатый ковер, траченный молью. Линялая занавеска вздымалась на ветру, напоминая парус морской лодчонки. Пенни повернула ключ и прошла, не оглядываясь, к окну. На косолапом столике, рядом с засиженным мушками графином из-под вина, молчало радио. Она повернула несколько рычажков, ища волну, звучавшую в холле, и наконец в треске помех расслышала бархатный тембр Синатры. Бенни остался у порога. Пенни, напев под нос несколько строк из любимой песенки, оглянулась на него и нетерпеливо спросила: — Ну что же ты не раздеваешься? — Обойдешься. Она отвернулась, расправила примятую скатерть, смела в ладонь розовые лепестки, рассыпанные под вазой. Видно, дорогие апартаменты давно пустовали: никто не удосужился сменить увядший цветок новым. — Ты уже доказала свое превосходство, Пенни. Довольна? Ну, чего еще ты хочешь? — Сними одежду. Расстегни мое платье. Бенни поднял взгляд. В неровном свете газовой лампы, коптившей плафон, Пенелопа казалась беззащитной, точно роковая красавица, покинутая неверным возлюбленным. Она стояла напротив окна с опущенной головой, вполоборота к нему. На заколке, украшенной жемчужными бусинами, зажигалось и гасло слабое пламя; низкий вырез открывал спину, с которой давно сошел ржавый пустынный загар. — Я выросла в мире, где правят мужчины, — сказала Пенелопа с усмешкой. — Где каждый идиот думает, что ты уж как-нибудь расплатишься с ним, даже если не наскребешь достаточно крышек. Вы привыкли считать любую женщину шлюхой. Только пальцем помани — и она с радостью раздвинет ноги. Так? — Ты мелешь чушь. — А ты уже позабыл, что сказал мне в Легионе? — Детка, прекрати. Злопамятство не украшает женщину. — Знаешь, что не украшает проститутку? Когда у нее из-за «Винта» крошатся зубы. Эти слова в ее устах звучали не столько намеком, сколько угрозой. Чтобы девицы были старательнее, радушные хозяева «Гоморры» давали им наркотики, Бенни знал это. За последние три недели он нагляделся на то, как зависимость сгибает его товарок пополам, заставляя со всей возможной страстью ублажать посетителей с тугими кошельками, и надеялся на одно: что выкарабкается из долговой ямы прежде, чем какая-нибудь добрая душа накачает его «Винтом». — Дрянь ты, Пенни, — выплюнул он, жалея, что не выстрелил трижды. — Рубашку. Бенни потянулся к верхней пуговице и выдернул ее из петли. Лицо у него было каменное. — Галстук… — не без удовольствия добавила Пенелопа, покачивая вечерней сумочкой на цепочке. — Галстук оставь. Он аккуратно повесил рубашку на спину стула, чтобы не помялась, и шагнул к ней. Прижался со спины, изображая нежного любовника, скользнул ладонями по крепким — сказывались долгие переходы через пустыню — бедрам. Потом расстегнул замок на жемчужной нитке, касаясь пальцами ладной шейки, и отложил украшение на стол, к старомодному телефону с латунной вычурной трубкой. Бенни умел обращаться с женщинами. Слава ловеласа преследовала его, короля Стрипа, по пятам. Он давно понял, что все они одинаковы: и дикарки из пустыни, и румяные фермерши, и ухоженные мамзели с улиц Нью-Вегаса. Строят недотрог, но тают от грубой силы, поцелуев в ушко и шелковых простыней. Выключи свет — и не отличишь одну от другой, разве что первые будут пахнуть грязными ботинками, вторые — сеном, а третьи — духами. Пенни пахла, как куст шиповника по весне, и, тем не менее, ничем не отличалась от прочих. Если она исстрадалась без мужчины, он был готов утолить ее желания, пускай и за скромную плату, прямо здесь, на шелковой простыни одного из лучших номеров «Гоморры». Лелея эту мысль, Бенни коснулся пуговицы, обшитой той же небесно-голубой тканью, что и платье, поцеловал непроколотую мочку и прошептал: — Знаешь, у меня были женщины куда красивее тебя. — То-то у тебя член стоял, как башня над «Лаки 38», — усмехнулась Пенни. — Дальше давай. Расстегнуть пуговицы — разве такая уж неподъемная работа? Платье прошелестело, словно стрекозьи крылышки, и упало к ее ногам. Остались чулки и плотный, из многослойной органзы, подъюбник. Но едва Бенни, проведя рукой от обнаженной груди до талии, потянулся к поясу-резинке, Пенелопа его остановила: накрыла ладонь своею и отвела в сторону, на мгновение позволяя их пальцам сплестись. — Не снимай, так сойдет. — За деньги — любой каприз, — хмыкнул он. — К сожалению для меня, это политика заведения. — Тебе настолько не нравится? — Пенни брякнула металлической пряжкой и выдернула его ремень из петель. — Бедный Бенни. Работа, конечно, не сахар. Я понимаю. Брюки! Заставлять клиента ждать — это тоже политика заведения? Не стесняйся, ты же не великовозрастная девственница, которая до восемнадцати лет пасла свиней на папочкиной ферме и стесняется снимать перед кавалером бельишко. Он исполнил приказ требовательной клиентки и замер перед ней совершенно, за исключением галстука, голый. Пенелопа медленно обошла его, поигрывая брючным ремнем, и кинула взгляд на спину, исполосованную шрамами, словно разглядывая ценный экспонат. Улыбнулась и грубыми рубцам, оставшимся от легионерских хлыстов, и созвездию из трех родинок под правой лопаткой, и ямочкам на пояснице. Складки темно-синей органзы при каждом шаге шелестели, обрисовывая контуры ее длинных ног и белоснежных кружев меж ними. В рокоте помех зазвучала следующая песня Синатры. Fly me to the Moon Let me sing among those stars Let me see what spring is like On Jupiter and Mars. — Неплохо они тебя отделали, — с сочувствием заметила Пенни. — Ты и дальше собираешься водить разговоры? — спросил Бенни недовольно. Щеки снова начинали гореть. Вспоминания о том, как Пенни спасла его, неприятно саднили. Он считал себя баловником судьбы, но удача отвернулась от него — и теперь раздаривала улыбки другим. — Я думал, ты страждешь в ожидании того момента, которая щедрая плата начнет окупаться. Или предполагается, что я должен подхватить тебя на руки и отнести в койку, как счастливую невесту? — Ты что-то путаешь. А кто говорил про койку? Пенелопа свела ему руки за спиной и перемотала запястья ремешком с таким проворством, что Бенни не успел воспротивиться. — На колени, мой хороший. На колени. Она уселась в кресло, обитое розовым плюшем, и откинулась на спинку. Мягкий перезвон фортепианных клавиш и рулады кларнета вторили бархатному голосу певца. Шурша органзой, Пенни развела точеные ноги и расправила ниспадающие атласные рюши. — Давай, Бенни. Покажи мне весну на Юпитере и Марсе. Бенни почувствовал, что против воли смотрит на нее взглядом пресловутой свинарки, чей цветок невинности по какому-то недоразумению еще не был сорван. Пенелопа, не обращая внимания на заминку, принялась деловито отстегивать тесьму с кружевных подвязок: жестом актрисы, снимающей надоевший наряд. Кант шелковых чулок доходил всего лишь до середины бедер, а расшитые тесемки тянулись по светлой коже вверх, к поясу, где терялись в воланах непрозрачной ткани. Бенни не был готов к такому повороту событий. Когда женщины ложились с ним в постель, они не требовали ни ответной ласки, ни поцелуев: знали, что глава «Председателей» щедр на слова, но скуп на чувства, поэтому довольствовались малым — обыкновенно заваливались на спину, как черепахи, и позволяли себя трахать. Пенелопа взглянула на него и скинула туфли. — Тебе помочь? Начни с чулок, — посоветовала она, наматывая тесьму на палец. — Дальше сообразишь, если не умеешь. — Тебе надо было не жадничать и заплатить двести крышек Надин, — усмехнулся Бенни. — Говорят, она по этой части большой мастер. — Не отлынивай, Бенни! — засмеялась она. — Бери пример с Надин. У всех свои профессиональные навыки… Кому нужна горничная, если она не умеет вытирать пыль? Свинарка, которая свиней боится до поросячьего визга? Не умеешь работать языком — учись. У него не оставалось выбора: пришлось исполнить приказ. Сделав несколько шагов в сторону кресла, он опустился перед Пенелопой на колени, словно заключенный перед плахой. К счастью, на полу был ковер. К несчастью, ковер был колюч, а в кожу впивались зачерствевшие хлебные крошки. — Более прихотливая клиентка в такой момент захотела бы услышать пару нежных слов… — Иди в задницу, — огрызнулся Бенни, склоняясь, чтобы выполнить второй ее приказ. Он сжал зубами подвязку и потянул вниз, стаскивая левый чулок. Губы задели кожу, Пенелопа тихо вздохнула. — …а мне и так сойдет. Единственной посетительницей, польстившейся на него во время работы, стала холеная седеющая дама, которой впору было воспитывать внуков: петь им колыбельные, рассказывать сказки и выдумать страшные истории про мутоволков, караулящих под кроватью в надежде цапнуть за бочок. Тем не менее, она возжелала перекинуть через колено Бенни и отстегать его хворостиной из ивового прутика. Другая, с кокетливой родинкой на щеке, скривила рот и потребовала обратно деньги, едва завидела шрамы на спине. Пенни, по сравнению с ними точно, осчастливила бы любого; пока они путешествовали вдвоем до Коттонвуд-Коув, он не раз смотрел, как она поутру вычесывает травинки из волос, и думал, что с удовольствием порезвился бы с этой девочкой на заброшенной железнодорожной станции или даже в чистом поле средь чертополоха и крапивы, не говоря уж об уютном номере «Гоморры». Но сейчас ему не хотелось ласкать ее. Кожа Пенелопы гладкостью могла сравниться с шелком, ножки напоминали о манящих формах киноактрис со старых плакатов, а ковер все же был приятнее крапивы, однако Бенни едва пересилил себя, чтобы стянуть второй чулок. Грязной, взлохмаченной, в комбинезоне с заплатами она нравилась ему много больше, чем сейчас. Пенни смилостивилась и приподняла подъюбник, самостоятельно снимая белье. Она смотрела на своего коленопреклоненного любовника снисходительно, заранее готовая терпеть и нерасторопность, и досадные промахи, и стыдливый нрав. Бенни, понурив голову без всякого стыда, попытался шевельнуть стянутыми за спиной руками и размять плечи, но почувствовал лишь резь в лопатках. Хорошо бы пытка закончилась поскорее, подумал он. Хорошо бы не уступить великолепной в своем деле Надин и довести всё до конца за считаные минуты — как она, бывало, похвалялась. С этой мыслью он наклонился, ныряя под оборки, словно утопленник в облака морской пены, и неловко прижался губами к бедру Пенелопы. Та недовольно вздохнула, но не произнесла ни слова. Не журя, как неопытного мальчишку, не давая указаний, она отдалась неуверенным поцелуям: только едва заметно откинулась в кресле, когда Бенни наконец отбросил ложную скромность и попытался вообразить, что перед ним — лакричный леденец из тех, что вечно пылились на прилавках вместе с банками довоенных сардин. Закрыв глаза, он коснулся ее там, где Пенни хотела, и не получил в награду даже слабого стона. Странно: ему вдруг захотелось, чтобы Пенни стонала; чтобы дернулась, прижала его голову ладонью к своему лону, дала понять: хорош он или плох, мало старается или достаточно. Пришлось настойчивее работать языком. Вкус оказался соленее лакрицы и даже, как ни странно, сардин. — Проклятье, Бенни, ты же не бабушкин воскресный суп тут хлебаешь! То был не стон страсти, и незадачливый герой-любовник замер, не понимая, в чем его вина. — Помедленнее. Начни с поцелуев, чуть ниже, да, еще… Вот. Так уже лучше. Бенни провел языком снизу доверху, нашел чувствительное местечко и сбавил темп, лаская мягко, неторопливо. Он бы и любимую женщину не целовал нежнее в губы — но судьба, к счастью, уберегла вчерашнего короля Стрипа от горестей любви, не обделив при этом радостями мимолетных увлечений. Сдерживая невольный вздох, Пенни в ответ на нежность подалась навстречу и вскинула ногу ему на плечо. Голая пятка ударила по спине; зашуршали, сползая к бедрам, ворохи ткани. Он понял, что напрасно рассчитывал немедля довести строптивую клиентку до вершин наслаждения, какие описывают на страницах женских романов, но дело двинулось с мертвой точки. Щеки у него стали мокрые, точно у ребенка, торопящегося слопать побольше супа без помощи ложки. Пенни дышала тяжелее. Постепенно ее ахи и охи начали льстить ему, как льстит мужчине-победителю трепет побежденной любовницы, строившей из себя недотрогу, а прерывистые стоны — о, эти стоны на корню изничтожили равнодушие к той своеобразной пытке, которой Пенелопа его подвергла, из заслуженно-жестокой превратив ее в унизительно-сладкую. Мужское тщеславие брало верх. Мужские привычки его одолевали. Даже над своим мужским достоинством он не был властен. Он хотел, чтобы она кончила, извиваясь в кресле, цепляясь за подлокотники, повторяя его имя: пожалуйста, Бенни, позволь мне, оттрахай меня своим языком, да, вот так, не останавливайся, не прекращай, Бенни, не поступай так со мной, о-о, умоляю, ради всего святого, продолжай меня трахать, или я, или я… ох!.. — Ох! Член вставал от этих мыслей не хуже, чем в лифте, когда Пенелопа надрачивала его рукой. — Ох… ох ты ж черт, Бенни! Ты что, бреешься столовым ножом? — зашипела она, запуская руку в густые вихры на его затылке. — У меня от твоей щетины будет… ох… сыпь, дурачина. Бенни не оставил бы издевку без внимания, но, во-первых, ржавчина в самом деле нарастала на старой бритве не хуже, чем плесень на позабытой в подвале головке сыра. Во-вторых, хватка у Пенни была железная, и хотя казалось, что она просто лохматит ему волосы, он не смог бы воспротивиться этой ласке и отстраниться. В-третьих, отстраняться не хотелось: сейчас он сильнее прежнего желал, чтобы насмешница-Пенелопа позабыла, наконец, свои остроты и дала ему завершить начатое, довести ее до финала — тем более что она была гораздо, о, гораздо ближе к нему, чем в начале этой странной экзекуции. Тогда Пенни была неотзывчивой, сухой. Теперь она задыхалась, стоило ему погрубее надавить кончиком языка на клитор, стискивала в пальцах пряди, если он останавливался, и стонала, когда после недолгой заминки Бенни принимался за работу с удвоенной силой, слизывая всю влагу. — Ох, да, хороший мальчик… Да! Спина затекла. Крошки впивались в колени. Но ему так понравилось быть хорошим мальчиком для Пенни, что это в конце концов потеряло всякое значение. Часа через два в дверях появилась горничная со шваброй и ведром мыльной воды наперевес. Опустив очи долу с кротостью монашки, вознамерившейся очистить сей оплот разврата не только от грязи и пыли, но и от похоти в самых разнузданных ее проявлениях, она без единого слова развязала Бенни запястья и протянула ему брюки. Рубашку, одевшись, он взял сам. В нагрудном кармане похрустывали республиканские доллары — свернутые в трубочку чаевые, размеру которых позавидовали бы все ночные бабочки «Гоморры», включая искусницу-Надин. Раньше Бенни мог потратить такую сумму за вечер, не скупясь на изысканные блюда и лучшее вино, но времена былой роскоши миновали, поэтому деньги разошлись на необходимые мелочи: ботинки взамен сношенным, щетку для одежды, пачку «Лаки страйк», недельный запас вермишели, мыло и дешевый виски, изготовленный местными умельцами в медном тазу из солода и свеклы. К концу недели он понял, что вскоре от нежданного богатства не останется ни гроша, и на остаток чаевых, поторговавшись с усатым галантерейщиком, купил новехонькую бритву.