Ад

Я чувствую, как каждая клетка моего тела кричит о том, что рядом с Ним мне никогда не будет холодно. Я чувствую, как каждая клетка моего тела шепотом молит меня немножко остыть. Я невольно вспоминаю холодный озноб одиночества и понимаю, что хочу быть рядом с Ним: я хочу, чтобы мне было тепло. Он прекрасен и страшен. Если бы Он не был столь прекрасным, мне не было бы так страшно. Странно, но рядом с Ним я не чувствую себя убогим, ущербным гадким утенком, что непременно почувствовала бы, если бы вместо Него рядом со мной стоял какой-нибудь надменный ангел. Странно, но рядом с Ним я чувствую, как во мне просыпается жгучая животная сила, которая, оказывается всегда жила во мне и лишь терпеливо ждала своего часа. Я чувствую, как в крови закипает пьянящая, наркотическая свобода - теперь можно быть самой собой, показать всю свою похоть, всю свою страсть, всю вою прелесть, что в общем одно и то же, и не оглядываться назад. Странно, но рядом с Ним мне не хочется думать о чем-то возвышенном, высоко-далеком и чуждом мне. Мне не хочется думать вообще. Я хочу идти вслепую, полагаясь лишь на кончики пальцев ног: они нащупают дорогу, и мне вовсе не надо ее видеть. Я хочу подойти к Нему, хочу, чтобы Он меня поцеловал. Но я знаю, что если Он сделает это, я превращусь в кипящую "кровавую Мери" из настоящей крови. Он тоже знает это, и потому я следую за Ним, держась за кончик Его длинного черного плаща, который на самом деле никакой не плащ, а тонкое, почти прозрачное чешуйчатое крыло. Он ничего не говорит. Ему не надо завлекать меня, я и так пойду за Ним. Все началось с любопытства, с заносчивой мысли, что я увижу то, чего никто из живущих на Земле не видел. А закончилось все отчаянной попыткой сбежать от одиночества и непреодолимым желанием дать свободу себе, заточенной в образе, придуманном точно не мной. Огненные ворота. Он расправляет крылья и в первый и последний раз спрашивает меня, хочу ли я пуститься с Ним в Его царство, откуда я больше не смогу вернуться. Я предусмотрительно спрашиваю: есть ли у меня хотя бы незначительный шанс когда-нибудь попасть в Рай? Он говорит, что нет. "Рай - это закрытая система. Кристалл, грани которого тебе не открыть. Там живет определенная каста избранных - выдающиеся мученики или наиподлейшие грешники. Все остальные - простые люди, которым ничто человеческое не чуждо, - безо всяких разбирательств идут в Ад. И хотя здесь есть лишь девять кругов, то есть это не самая гибкая система для классификации, все же каждому человеку можно приписать что-то одно и определить куда-нибудь. Ты не ангел. Тебе можно поставить в вину даже боязнь темноты: тот, кто светел в душе, не боится окружающего его мрака. Каждый ребенок когда-то боялся темноты. И каждый старик рано или поздно попадет в Ад за тот давнишний, вполне законный и рациональный страх". Я все понимаю. Я говорю, что согласна идти за Ним, даже если никогда не вернусь. Куда собственно возвращаться? В мир, где все смотрят на небо и забывают о несовершенной и потому еще больше нуждающейся в любопытных глазах и умелых руках Земле? Ворота закрываются за нами. Я все еще держу Его за иссиня-черное, переливающееся в темноте крыло и мне не страшно. Мои глаза постепенно привыкают к темноте, и я вижу людей. Они завернуты в черные мягкие коконы. Они спят. Ни один волосок на их головах не двигается. И даже грудь их не движется, будто они не дышат. Они спят. И я вижу, как призрачные руки гладят их по головам, осторожно играют с легкими, как пух, волосами. И я слышу, как невидимые голоса шепчут им ласковые слова, напевают каждый свою колыбельную и мурлычат у них под ухом. - Кто это? "Молчи, ты нарушишь их покой. Я Сам все расскажу тебе так, чтобы они ничего не услышали. Это гневливые. Сам по себе гнев не грех. Или все же грех. Но в мире, где абсолютно все считается грехом, что-то конкретное вряд ли может выделиться. Так что сам гнев не грех. Но грешны последствия его. Если ты всего лишь сердишься на всех и проклинаешь весь мир, ты ничем не отличаешься от всех остальных. Но если в гневе ты взял топор и убил ненавистного тебе соседа (то есть попытался сделать что-то, что утолило бы твою злобу), ты перестаешь быть таким, как все. Ты становишься грешником. Фокус в том, что пока ты бездействуешь, твой гнев пожирает тебя. Стоит тебе пошевелить пальцем, и твой гнев проглотит всех остальных. В этом отношении самопожертвование приравнивается к попытке самоубийства, за которую ты тоже впоследствии будешь наказан. А гнев становится грехом, и вот то место, где люди несут наказание за этот грех. Не говори ничего, я Сам все тебе скажу. Они не спят. Они просто не могут пошевелить пальцем, или открыть глаза. Ласковые голоса шепчут им, что все хорошо, и что сами они хорошие. А у них кровь в венах кипит, как раскаленная магма, и они отлично знают, что они ужасные люди. Им надо сказать об этом. Всего лишь открыть рот и закричать: "Я сволочь! Я последняя мразь!". Им надо громко перечислить все свои грехи и недостатки, и тогда им станет легче. Всего лишь. Но беда в том, что они не могут ничего сказать, и потому не могут успокоиться. Многие наверное рады были бы успокоить свою кипящую душу и отдаться мелодии колыбельной, но не могут. Они не научились этому, когда были еще живы. Им никто не сказал при рождении, что к загробной жизни надо готовиться уже с колыбели. Мы ничему не учимся, когда умираем, и шанс научиться чему-либо у нас есть только в те мимолетные годы, пока мы еще ходим по грешной, но живой Земле. А потом уже вечный экзамен, застывший результат, горькие плоды, которые мы сеяли несколько лет, но будем пожинать вечно. А голоса шепчут им, что все хорошо, и эта явная и наглая ложь звучит как приторно-сладкое издевательство в устах Создателя. Как в сумасшедшем доме. Добрые нянечки без устали твердят больным, что все хорошо, и они сердятся от этого неприкрытого обмана и от невозможности исправить свое положение: если все хорошо, то куда идти, к чему стремиться. Больным надо говорить, что все плохо, но это можно исправить. И грешникам надо все время твердить, что они плохие, ужасные люди, но у них есть достаточно власти, чтобы исправить себя и свой мир. В Аду тоже ведь можно что-то исправить, сделать что-то лучше, если бы только этим людям разрешили выйти из их мягких теплых коконов и дали возможность направить свой гнев на что-нибудь хорошее. Тогда из греха он превратится в благодать, и это будет настоящим чудом, которое сотворил не кто-то там, а сам человек. Но, как ты понимаешь, благодати не место в Аду, и эти люди будут вечно страдать в этой пушистой тюрьме, как больной шизофренией в мягкой комнате, завернутый в смирительную рубашку".