Ад

Нас окутала кромешная тьма. Не видя ничего и различая только далекий гул, как в трубе метро, я чувствую, как меня снова накрывает волна одиночества. Полчища мурашек бегут по моей коже вверх и вниз, и я дрожу от невольной мысли, что и меня можно причислить к "лику гневливых". Неужели после смерти и я буду лежать завернутой в теплый, мягкий кокон и гореть от злобы. Правду говорят, что зло поедает само себя. Но если смысл этого странного наказания именно в этом, мне уже страшно, во-первых потому, что оказалось, что я зло, и во-вторых потому, что меня погубит не что-то мерзкое и страшное, придуманное всевидящими и всезнающими палачами, а моя же собственная несдержанность. Я все еще держу Его за длинное полупрозрачное крыло, и мурашки перебегают с моих пальцев на блестящие чешуйки Его крыла. Он чувствует мой страх и отвращение к самой себе каждой клеточкой Своего тела. Он укрывает меня Своим черным плащом и осторожно касается кончиками длинных тонких пальцев моей щеки. Он светится в темноте болезненным белым светом, и в этом освещении я тоже почти прозрачная. И эта прозрачность пугает меня: мне кажется, будто весь Ад видит мои недостатки, мне кажется, что даже грешники вздыхают с облегчением, когда я прохожу мимо, потому что они не так уж плохи, когда рядом есть я. Я боюсь себя. Я боюсь своей неподходящей самокритичности и тяге к совершенству здесь, где это, мягко сказать, не уместно, где все не то что несовершенно, но изначально грешно. Хотя, если детский страх темноты тоже считается грехом, то "прямое попадание" в Ад становится простой закономерностью, и мне, наверное, не стоит так себя бичевать. И я постепенно успокаиваюсь. Я знаю, что это Он внушает мне покой. Каждая мысль, которая ласково гладит мою душу по головке, как призрачные руки гладили гневливых, внушена Им. И я благодарна Ему за это. Тьма снова отступает от нас, и теперь мы стоим у ступени. Бесконечная лестница начинается ниоткуда и ведет в никуда. Я хочу отогнать свои мрачные, назойливые мысли, а для этого мне нужны новые впечатления. И я спешу сделать первый шаг, а за ним второй, и третий, и поскорее оказаться на самом верху лестницы. Он не двигается с места, и полупечально-полувосхищенно смотрит на меня, бегущую наверх. Но вдруг... Кто-то хватает меня за ногу. Я чувствую, как кто-то торопливо целует давно уже не белые носы моих кед. Кто-то жует шнурки, тянется губами к складкам на носках. Кто-то пытается ухватиться за мою юбку и кончиками пальцев поглаживает голые коленки. Я чувствую, как из глубин моего существа к горлу подкатывает тошнота. Я чувствую, как меня всю передергивает от омерзения. Я невольно вспоминаю тот случай, когда меня чуть не изнасиловали в темной подземке, и боюсь смотреть вниз. Я боюсь открыть глаза, шевельнуться, попробовать бежать, попробовать сопротивляться, попробовать попробовать бежать. Я слышу голоса и понимаю, что их несколько - лижущих мои кеды языков. Меня всю трясет от тошноты, мне хочется кричать и плакать. Но я молчу. А они все хватают мои ноги и целуют кеды. Вдруг появляется Он, и они сразу отпускают меня. Приступ тошноты и страх проходят, и я наконец решаюсь оторвать от глазных яблок веки, которые чуть не приросли к ним. Я вижу Его - огромного и темного. Я вижу их - серые полупрозрчные души, припавшие к Его ногам и целующие его сапоги. Странно. Стоит им коснуться Его сапог, как их пальцы и языки превращаются в пепел. Но они снова и снова подползают к Нему и пытаются обнять Его ноги, и пытаются поцеловать Его каблуки. "Это второй круг. Не спрашивай, они не должны слышать твоего голоса. Я знаю твои вопросы и отвечу на них. Это льстецы - самые ненавистные мне души. От их прикосновений и меня воротит. Потому я редко хожу сюда. И потому они с еще большим нетерпением ждут меня каждый день, чтобы броситься на меня и целовать мои сапоги до тех пор, пока омерзение не возьмет верх над гордостью и злорадством, и я не уйду отсюда. Они хотят не то умолить меня, не то рассердить. Тогда я выгоню их из Ада, и надменным господам в Раю придется принять их. И тогда они будут глотать пыль в кущах блаженных и целовать ноги ангелам и святым, пока те тоже не рассердятся. Я не понимаю их, чего они добиваются? Куда они пойдут, если я выгоню их? В Рай? Но ведь и там их положение не изменится. Что они будут делать, когда их выгонят из Рая? Вернутся сюда? Чего они добиваются? Там, на Земле, они готовы были целовать ноги (и не только ноги) своим господам, чтобы получить взамен что-то: богатство, власть, влияние. Но здесь они больше ничего не смогут получить. Так почему бы им не успокоиться? Знаешь, весь ужас Ада исчез, если бы люди умели успокаиваться. Стоит этим отвратительным душам перестать подлизываться, причем в прямом смысле этого слова, и им больше ничего не будет угрожать. Никто не станет бить их, истязать, жечь, как это делают люди на Земле. Их единственное наказание здесь - они сами, и это наказание никогда не закончится. Я уже сказал, что здесь ни у кого нет возможности что-либо исправить. Эти несчастные так привыкли к лести за свою короткую людскую жизнь, что им не отвыкнуть от нее даже за вечность. И они будут ждать меня еще и еще, чтобы облизать с ног до головы, а пока будут ждать, будут целовать друг другу ноги. Льстецы – удивительная порода людей, им почему-то кажется, что все вокруг могущественнее и влиятельнее их. А это значить, что кланяться надо всем и каждому. Что интересно. Их тоже воротит от подобных им. И они вечность отталкивают тех, кто лижет им ноги, и вечность подбираются к другим, таким же, как и они, и целуют их ноги, перенося пинки и ругательства. И их, точно так же, как и тебя, воротит от своих и чужих поцелуев. Льстецы – единственные среди грешников, кто даже краешком ума не может оправдать себя. Лесть, безусловно, грех, но это не приговор и не обвинение. Это судьба, а оправдываться за судьбу бессмысленно. И просить прощения за судьбу тоже бессмысленно".