A way through the dark

Луи вылез из маминой машины, с непривычки ударившись головой о низкий потолок, и вместо того, чтобы, как обычно, спешно открыть багажник и выгрузить его содержимое, остановился, даже не захлопнув дверь, чтобы окинуть взглядом дом. Трёхэтажный, не считая низкого чердака, он горделиво возвышался над соседними, бежевый, чуть побледневший с того момента, когда Луи последний раз его видел. Джей проследовала в дом как можно быстрее, а к автомобилю высыпали девочки и с радостным визгом бросились к брату. Он обнял их, погладил каждую, отмечая, как выросли они больше чем за год. Луи должен был сказать о том, что уже зима и не следовало бы выбегать на улицу в одних шерстяных кофточках и протёртых домашних джинсах, но он слишком рад их видеть. Так что он, отложив нравоучения до лучших времён, взял вещи из багажника и занёс их внутрь. Девочки последовали за ним. Первые вдохи были наполнены родным ароматом, по которому он уже успел соскучиться. Луи не вычленял выпечку, моющее средство, отголоски пыли и цветов – нет, это было единой нотой. Дом. Парню почудилось, будто он снова стал тринадцатилетним мальчуганом, который вернулся из футбольного лагеря с концом летних каникул. Обрадованные сёстры, хитро переглядываясь, разбрелись по дому, и парень понял, что его ждал сюрприз. Улыбка сделалась ещё шире, и Луи, подхватив чемодан, начал подниматься в свою комнату. Он не боялся, что швы вновь разойдутся от нагрузки, предпочитая об этом просто не думать, хотя кожу вокруг шрамов едва ощутимо покалывало. Дверь со скрипом поддалась лёгкому, почти нежному пинку, и голубоглазый внёс вещи и сел на пол, не выпуская чемодана из рук. К его возвращению сёстры успели прибраться – вернули цветок, постирали шторы, вытерли пыль. Луи поднялся и закрыл дверь. Разбирать вещи не хотелось. Он достал мобильник и набрал сообщение: «Я дома». Стайлс тут же ответил: «Через час буду», и Томлинсон буквально засветился счастьем. Затем он включил музыкальный канал на радио и начал разбирать вещи. Незнакомые композиции чередовались, медленные и грустные мотивы сменялись быстрыми, танцевальными. Взяв из уборной тряпку, Луи начал вытирать пыль со шкафа. Парень предпочитал сначала отделаться от наименее приятных дел, поэтому после пыли принялся за разбор вещей. Гарри пришёл к тому моменту, когда голубоглазый уже разобрал чемодан, принял душ и сидел в некогда кирпично-красных штанах и застиранной полосатой футболке, перебирая содержимое шкафчиков и отправляя в мусор просроченные пузырьки и баночки. – Привет, – Луи едва успел приподняться, а Гарри уже плюхнулся рядом и сжал парня в крепких объятиях. – Ничего не хочешь мне рассказать? – Как будто ты никогда на суде не был, – проворчал Луи, но в голосе была бесконечная нежность и теплота, так что зеленоглазый в ответ лишь рассмеялся. – У меня испытательный срок ещё два года, если я хотя бы превышу скорость… – Томлинсон замялся. – Марку дали пятнадцать лет. – Маловато, – ладони Гарри уже пробрались под футболку парня и очерчивали шрамы от сломанных рёбер. – Почему ты запретил мне прийти на суд? Уходя от ответа, Луи прильнул губами к шее Стайлса, и тот хихикнул. Томлинсон до дрожи любил этот звук. – Надеюсь, ты сейчас не пропускаешь семестровый тест? – спросил Луи, снимая с кудрявого футболку и приникая к нежной коже, покрывая поцелуями каждый сантиметр. – Вообще-то я твой крупный должник. Мне нужен был повод, чтобы улизнуть из театральной студии. – Так я – всего лишь повод? – рассмеялся Луи. Гарри откинулся назад, собираясь улечься на полу ванной комнаты, и Томлинсон придержал его. – Аккуратнее, у тебя же сотрясение было! От удивления Стайлс не нашёлся, что ответить, но это было уже не важно – Луи навис над ним и продолжил целовать, без слов извиняясь за всю причинённую боль. Воспоминания о ней всплыли, потому что парень пах так же, как в ту ночь. Но кафель, холодный и гладкий, не напоминал асфальт, сохранивший остатки тепла после жаркого дня. Гость дёрнулся, когда Томлинсон начал посасывать особенно чувствительную родинку, и сбил ногой какие-то баночки, судя по звуку – пластиковые. Поцелуи становились жарче, они избавлялись от такой остро ненужной одежды, и баночки хаотично катались по всей комнатке, оживлённо булькая. Эти звуки были забавными, и парни смеялись, лаская друг друга. Гарри очерчивал татуировки и шрамы на коже Луи сначала пальцами, потом губами и лишь после, когда Томлинсон уже почти умолял его об этом, – языком. Голубоглазый извивался под ним, дышал тяжело, часто, но воздуха словно не хватало, и голова кружилась, перед глазами темнело, и он растворялся в экстазе. Когда язык Гарри осторожно проник в пупок Томлинсона, тот застонал, дёрнулся особенно сильно, и одна из баночек, задетых им, полетела в стену и треснула. По комнатке тотчас разнёсся резкий аромат мандаринов и пряностей, и Стайлс уже не мог держаться. Он взял в руку член Луи, сдвинул крайнюю плоть и начал, поглаживая и массируя, распределять выступившую на головке смазку. Пары густых, клейких, терпко пахнувших капель не хватило, и Гарри взял первую попавшуюся баночку и вылил на руку содержимое. Оно оказалось жидким, с сильным запахом хвои, и он открыл следующую. Та, к счастью, оказалась заполненной гелем, плотным, желтоватым, и Стайлс щедро смазал стоявший член Томлинсона. Луи стонал, когда Гарри ласкал его, гортанно вскрикивал, откликаясь на самые горячие прикосновения, шептал что-то – быстро, неразборчиво, исступлённо. Это зрелище сводило Стайлса с ума, и он, как и Томлинсон, не в силах больше терпеть, навис над парнем, стиснув скользкий, пульсировавший орган, и направил член в себя, медленно опускаясь на бёдра голубоглазого. На коже Луи проступали алые пятна румянца и росинки пота, он дышал часто, неглубоко, и его губы были распахнуты, такие соблазнительно-влажные, насыщенно-розовые, алевшие к резкому контуру… Стайлс прижался к ним страстным поцелуем, не переставая двигаться – неритмично, сильно, резко – и каждое его движение отзывалось вспышкой в голубых глазах. Парень скользил ладонями по спине Стайлса, конвульсивно сжимал руки при особенно острых толчках, выгибался навстречу любимому. По телу Томлинсона прошла дрожь, и он кончил, глядя в зелёные глаза, выдыхая стон в пухлые, раскрасневшиеся губы. Гарри дождался, когда тот пришёл в себя, его взгляд, ошалелый от оргазма, сфокусировался, и слез с парня. Одним небрежным движением руки смахнув мешавшиеся баночки подальше от парня, лёг рядом, прижавшись к трепетавшему телу, и начал покрывать мелкими поцелуями шею и плечо Томлинсона. Тот повернулся к парню и, нежно погладив по щеке, взял за подбородок и заглянул в бездонные глаза. Гарри вопросительно поднял брови, видя слёзы в сиявших голубых глазах, из-за освещения казавшихся почти прозрачными. – Я люблю тебя, – прошептал Луи, нежно целуя парня. Стайлс охотно ответил на поцелуй, углубляя его, жадно и торопливо поглаживая языком горячий, извивающийся язык. Гарри обнял парня, прижался к нему крепко-крепко, зарылся носом в русые волосы, у него кружилась голова от их запаха, едва сочившегося сквозь мешанину ароматов, заполонивших ванную. Стайлс не сразу ощутил руку, мучительно медленно ласкавшую его напряжённый член. Ладонь Томлинсона едва касалась нежной кожи, и кудрявый застонал, не в силах выдержать эту близость. Луи скользнул вниз и коснулся головки сомкнутыми губами, на которых тут же появилась смазка. Томлинсон выдохнул, и Гарри сжал его плечи, потому что это было слишком хорошо, мучительно, болезненно, он уже был близок, а когда голубоглазый прошёлся нежными поцелуями по мошонке, Стайлс стонал с каждым выдохом, перед глазами всё плыло, в ушах шумело, а блаженство сковало всё тело. Луи провёл зубами по яичкам, и зеленоглазый почти закричал от смеси страха и эйфории. Он был не на грани, а, казалось, уже за ней, по лицу текли слёзы, но Стайлс не замечал их. Томлинсон вновь поцеловал головку, но теперь, приоткрыв рот, вобрал член, глубоко, сразу принялся сосать. Его шершавый язык поглаживал головку, надавливал на неё, пробирался под крайнюю плоть, и тело Гарри свело судорогой. Луи сглотнул сперму, даже не успев уловить её вкус, но на языке остался металлический привкус. Томлинсон держал во рту член ещё почти минуту, пока Стайлс не пришёл в себя, и затем поднялся, едва не поскользнувшись на очередной полупустой баночке, открыл кран холодной воды и сделал несколько жадных глотков. – А мне? – хихикнул Гарри. Луи набрал в рот воды, лёг на парня – потного, раскрасневшегося, но полного сил – и влил ему глоток воды поцелуем. Локти заболели от холодного, жёсткого кафеля, но Томлинсон не обращал внимания, поглаживая ладонями лицо любимого. Разгорячённая кожа с бисеринками пота была мягкой, шёлковой, и Луи казалось, что подушечки пальцев щекотал ток. Они смотрели друг другу в глаза, вглядывались в каждую искорку, в каждую прожилку, не сравнивая и не выбирая, просто любуясь, упиваясь мгновением, растянувшимся на вечность. Луи поднялся первым и решительно увлёк Гарри за собой, чтобы смыть пот. Несмотря на родную обстановку, он немного нервничал – никогда ещё не приходилось приглашать кого-то к себе. Томлинсон помнил, как в эту ванну сливалась кровь из особенно заметных синяков. Тоненькими струйками она исчезала почти бесследно, оставляя за собой полоску следа. Он помнил дно ванной в алых разводах, и, отрываясь от желанных пухлых губ и глядя под ноги, отметил, что больше не боялся. Эти воспоминания уже не жгли, вызывая лишь брезгливость, словно пришлось попробовать прокисшее молоко. Они не спешили переходить грань горячих касаний, предпочитая водить руками по телам друг друга, исследуя, лаская. Гарри осторожно провёл по шраму, взглядом спрашивая разрешения, и Томлинсон на мгновение растерялся. В этих руках так просто было забыть обо всём, отдаться на волю мгновению, отпустить мысли и позволить чувствам затопить каждую клеточку. Это чувство – любовь – могло бы поселиться у Луи в мозгу, но нет – оно пробралось в вельветовую мягкость кожи, заполонило всё его существо, и теперь освещало изнутри каждое мгновение его жизни. И Гарри чувствовал это тепло в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждом вздохе. Стайлс не просто принимал его любовь, нет, он отвечал тем же – искренне и горячо, как может только по-настоящему любящий человек. Из душа они вылезли, когда кожа на подушечках пальцев сморщилась, но почему-то это уже не раздражало, а смешило. Луи, воспользовавшись преимуществом, первым схватил полотенце и начал вытирать Гарри, а тот в шутку старался выпутаться из махровых объятий. Удалось далеко не с первой попытки, стоило Луи потерять бдительность – и Томлинсон извивался, завёрнутый в полосатое полотенце, а гость шлёпал мокрыми ногами, бегая вокруг него и мешая вырваться. Они очутились в комнате, на ковре, целовались, стирая и слизывая с кожи друг друга капли воды. После нескольких перекатов, то и дело задевая кровать, Стайлс оказался сверху, и ласки вновь стали обжигать, всё более откровенные и возбуждавшие. Луи тяжело дышал, короткий ворс жёг спину, но, утопая в тёмно-зелёных глазах, он не ощущал этого. Кожу покалывало от наслаждения, пока Гарри медленно покрывал её поцелуями, и парень не сдержал стона, когда в него вошёл первый палец. «Смазка… в тумбочке… верхний ящик… слева», – едва смог выдавить Томлинсон, и Стайлс оторвался от него, а затем вернулся, вознаградив долгим поцелуем, и положил рядом пластиковую бутылочку и пачку презервативов. Гарри ввёл ещё два пальца, поглаживая в поисках заветного бугорка, но спустя пять минут ласк вынужден был признать, что, видимо, искал где-то не там. Луи перевернулся на живот, и парень вошёл – с непривычки медленно, буквально по миллиметру. Он нагнулся к любимому и начал целовать его шею, откинул русые пряди и принялся покусывать ухо, засасывая мочку и полизывая кожу рядом. Двигаясь всё быстрее, он сжимал плечо Луи и упивался его тихими, полными страсти стонами. Нежный, высокий голос будто был создан только для того, чтобы так сладко, медленно охать, не срываясь на визг. Гарри то выпрямлялся, то припадал к спине Томлинсона, проводил руками по гладкой коже, разгорячённой, влажной от пота, то вновь привставал. Шлепки соприкасавшихся тел становились всё чаще, стоны – громче, а возбуждение до болезненности сковало тела обоих. Луи сильнее сжимал собственный член, не в силах проводить по нему. Тело свело судорогой, и Гарри кончил, протяжно проскулив что-то невразумительное в ухо Томлинсону. Выйдя из бессильно распластавшегося на ковре Луи, Гарри выкинул использованный презерватив в мусор и лёг рядом с парнем, уткнувшись носом в жилистое плечо. Голубоглазый повернулся на бок и подполз ближе – медленно, лениво, с так полюбившейся Стайлсу грацией. Обнял, прижался так близко, что Гарри чувствовал его спадавшее возбуждение. Они лежали на холодном ковре, взмокшие, усталые и бесконечно счастливые, и сил оставалось, казалось, только на то, чтобы прошептать: «Я люблю тебя» - потому что это было так же легко, как дышать. *** Гарри проснулся от глухого удара. Не понимая, что случилось, он зажёг настольную лампу и, выбравшись из тёплой кровати, присел рядом с парнем. Тот распластался на полу и морщился от яркого света. Его трясло, глаза имели не очень осмысленное выражение. – Лу, всё хорошо, – успокаивал его кудрявый. – Не надо бежать никого спасать, девочки в безопасности. Марк ушёл, его больше не будет. Луи нерешительно приподнялся. Его руки ещё слегка дрожали, но он смог встать и забраться под одеяло. Гарри нырнул рядом. – Бу, – выдохнул он. – Не надо, прошу. Хочешь, я колыбельную спою? Луи улыбнулся сквозь слёзы – и напрягся, услышав первые слова. – Love me tender*, – пел Гарри, немного хрипло со сна, не попадая в ноты, но это было не важно. Томлинсон стал подпевать ему, сначала едва слышно, а затем всё громче. Их голоса не сливались, они контрастировали – высокий и низкий, нежный и хрипловатый, заливисто-холодный и глубокий – дополняли друг друга. – For my darlin' I love you, And I always will.** * Люби меня нежно ** Потому что я люблю тебя, дорогой, и всегда буду.