Оттенки чёрного

[Ты никогда не уходишь, Ты всегда здесь, (не даешь дышать) Внутри меня. Мне некуда бежать, Я все Тебе отдам, Нечего терять. И знаю, все уже в прошлом, все уже позади....] © Red - Already Over (официальный саундтрек к истории) _____________­______­___________

ОН: " Я хочу тебя, и ты можешь меня иметь, " - гласил слоган компании Mercedes-Benz на огромнейших размеров рекламной вывеске новой серии автомобилей. Рекламщики, в чьи обязанности входит вселять мечту в душу потенциального покупателя, лишь не потрудились указать, во сколько это самое " иметь " обойдётся их клиентам. И, наверное, поступили правильно, иначе, учитывая среднестатистические годовой доход и растраты обычного человека, мечта так и осталась бы мечтой. Но первое впечатление об этой вывеске лично у меня сложилось несколько иное, чем то, на которое очевидно нацеливались рекламщики. Я подумал, что с тем же успехом можно было рекламировать бордель. Вероятно, даже с большим. А на эту рекламу автомобилей Mercedes-Benz так и напрашивался штамп " железная проституция ". Во всех смыслах. И кстати, я предпочитаю метро. Да, именно, транспорт, никак не отвечающий ни моему социальному положению, ни реальным финансовым возможностям приобрести " железную шлюшку моей мечты ". Может, я не умею мечтать, а может асексуален, но, как это не назови, в час пик чувствую себя лучше в давке людей в метро, где могу наблюдать своё неменяющееся отражение в стекле поезда, в темноте подземного туннеля, чем в час в пик в давке гудящих машин, чьё чрезмерное скопление принято называть " пробкой ". В метро все люди - лишь мясо в утробе огромного червя. Сразу же ниже рекламы от Mercedes-Benz образовывался магазин с названием " Роза ". К данному названию у меня не возникло никаких претензий. Кто знает, может в этом магазине и впрямь время от времени появлялись розы. В вазах. В виде предмета украшения интерьера. Но я сомневаюсь, что они могли там долго продержаться. Кто станет ставить акцент на цветах и ухаживать за ними в магазине зап-частей? У людей в этом городе странные представления о мечтах и не менее странные ассоциации. Хоть с кофе-автоматом в метро они угадали. К вечеру частенько холодеет на улице, и если после метро ты ещё собираешься стоять на трамвайной или автобусной остановке, содрогаясь от холода, то вероятно будешь непротив согреться. Проблема только в том, что то мерзкое поило, которое продаётся в кофе-автоматах, никто не покупает. Поэтому свою рекламу рекламодатели компании Mercedes-Benz повесили в достигаемой видимости около метра, чтобы люди могли греться о мечту о том, как едут в одной из тех машин из новой серии, предварительно закупившись в " Розе ", и им не надо ждать и мёрзнуть на улице у автобусной или трамвайной остановке. Долбанное никчёмное общество материалистов... Всех их выбросило в этот шлюшенский розовый мирок через одно место, но никто из них не подозревает, что, не смотря на то, сколько лет минуло с того дня и что они все уже взрослые дяденьки и тётеньки, все они продолжают жить, застряв на веки вечные именно в этом конкретном месте. А тех, кто это осознаёт так же, как я, передёргивает. От мерзости. В тот день шёл дождь. И когда я закончил с очередным варийским заданием, почему-то всё ещё не в силах отказаться от приятного воспоминания о том, как ещё совсем недавно моя плачущая жертва целовала капли дождя, пока её жизнь утекала в ливень, мне просто захотелось пройтись по уже спящему под покровом ночи городу. Ну, как спящему, - он был оживлён ничуть не меньше, чем в дневное время суток, это просто выражение такое. Однако на самом деле я всегда считал, что единственный способ усыпить Рим хоть на какое-то время - взорвать его ко всем чертям. Когда закончилась симфония проливного дождя, и в очистившемся от облаков, точно залежей старой пыли, тёмной небе появилась жемчужина луны, ясно мерцающая нежным перламутром, я прогуливался по мосту над одной из многих автомагистралей Рима. Редко объявляющиеся на моём пути бесцветные силуэты кутающихся в свои пальто людей, сильнее прижимающих воротники к шее и выставляющих макушки своих голов на встречу ветру, словно быки на знаменитом испанском представлении на встречу раздражающей красной тряпке, проскальзывали мимо меня, как призраки безмолвных откликов минувших переживаний прошлого. Им было не до меня; они и представить не могли, что выставление одной из самых уязвимых и важных частей их голов вперёд действовало на меня примерно так, как та же самая красная тряпка. Это ведь так просто - одно движение, и их черепушки будут насажены на мои ножи как соблазнительные канапе на зубочистках. Многие люди живы только потому, что убить их противозаконно. А для меня закона не существует - я принц, я вершу свой закон. Но до убийств на том мосте дело так и не дошло - меня унесло куда-то в сторону; а именно на парапет - на тонкую, скользкую от недавно прошедшего дождя грань, под которой располагался невысокий простор для полёта в размере двух-трёхэтажного коттеджа, и сразу после которой образовывалась шумная мясорубка из гудящих машин. Я не планировал прыгать с моста. Ши-ши, но я ничего никогда не планирую - всё, что я делаю - чистая, как слеза младенца, импровизация. Да, конечно, в Варии меня считают гениальным стратегом, но секрет каждой моей стратегии - действовать срыву. Таким способом вероятность победить в бое заметно уменьшается, но вместе с ней уменьшается и вероятность быть застигнутым врасплох. Когда я стоял там, на грани, и моё дыхание терялось среди гула проезжих автомобилей (может, даже и тех воплощений мечты из новой серии Mercedes-Benz), я ни о чём не думал. Вообще-то все наши мысли - чужие. Потому что сосредоточиться невозможно. Просто сесть и спокойно подумать не получается. Какой-нибудь шум обязательно просочиться. Певцы надрываются. Мертвецы смеются. Актёры рыдают в голос. Все эти эмоции малыми дозами. И ведущей эмоцией сегодняшней ночи для меня была спешка - все эти люди подо мной куда-то невероятно спешили, торопились, словно ездили на перегонки с временем. Они меня смешили. Я подумал, как испорчу им планы на сегодняшний вечер, если спрыгну вниз и стану причиной неожиданной автоаварии, из-за которой, возможно, даже перекроют проезд. Сколько ненужных хлопот, опозданий в спешке за жизнью... а смерть не торопиться. Она всегда сидит где-то в тихом уголочке, спокойно потягивая Кровавую Мэри из высоко стакана, курит сигарету и не выжидает подходящего момента, а просто в какой-то миг поднимается с места, залезает на сцену с шестом, и её неожиданный танец резко приковывает к себе всеобщее внимание, обрывая интересные диалоги, заманчивые мысли и идеи, переживания, веселье и грусть. Танец смерти - самый ошеломляющий и потрясающий pole-dance, который когда-либо видел этот мир. - Стой! - позади меня раздаётся требовательный крик, - Постой, не делай этого. Пойми, что бы не случилось, о чём бы ты сейчас не думал, оно того не стоит, - я обернул свой взгляд в сторону и наткнулся на женский силуэт, выходящий на свет бледно мерцающих фонарей. Какая-то брюнетка нарушила королевский покой. - Я не думаю, - обозлившись на нарушение моего личного пространства, с не предвещающей ничего хорошего ухмылкой ответил я на её беспокойный взгляд и пылкое обращение, - Я просто наблюдаю пейзажи. Иди, куда шла, - " Лучше продолжай идти, ты не знаешь, что можешь сдохнуть раньше, чем тот, кого пытаешься спасти. " - А в микроволновку ты голову тоже просто так после душа засовываешь - волосы посушить? - проигнорировав мои слова, продолжала осторожно подходить она, словно опасалась, что я могу взбеситься и прыгнуть до того, как она подойдёт на достаточно близкое расстояние, чтобы меня остановить. Да, я действительно мог бы взбеситься - но тогда эта она была бы скинута вниз. - Ши-ши-ши, - я отвернулся от неё обратно в сторону автомагистрали, - Уйди... Я хочу побыть один. - Извини, но я не могу, - " Вот упёртая, блять. " - Уже слишком поздно, теперь я не могу просто продолжить идти дальше, оставив тебя стоять в опасной близости от мостового обрыва. Существуют моменты, когда человека нельзя оставлять одного, даже если ему этого хочется. И сейчас как раз такой момент. Как тебя зовут? - Ши-ши-ши, - " Ага, игра " разговори сумасшедшего самоубийцу ". Ну давай поиграем. " - Бенитто Де Пацци, - " Театр на мостовом парапете. Совместная игра актёра и одного-единственного человека, пришедшего посмотреть на представление. Акт первый. Знакомство. " - Что случилось, Бенитто? - она подходила всё ближе. - Жизнь случилась, - " Перед смертью не надышешься, Дездемона. Не надышешься, любимая, дорогая прелестница... Но сексом заняться можно. Ши-ши-ши. Акт второй. Разговор по душам. Никогда не старался держать себя в руках, но может это как раз тот самый случай, когда пришло время попробовать. Что там нужно делать? Глубоко дышать? Считать? Ши-ши, хорошо, считай - раз, считай - два, считай - три. Кишки. Убить. Нет, продолжай считать. " - Расскажи мне, - ещё ближе. - Ши-ши-ши, - " Считай - четыре. Безо всякой связи на ум пришли горящие свечи, вставленные в естественные отверстия темноволосой женщины. Влить вовнутрь кипящее масло. Продолжай считать. Считай - пять. " - Давай ты слезешь с этого проклятого парапета, и мы поговорим, - она совсем близко. Дело момента. Импровизация. Смерть встала и залезла на сцену. Я резко оборачиваюсь, запуская руку в карман пальто, где лежит россыпь острых, как бритва, сюрекенов. При этом мои ноги поскальзываются на мокром парапете, и одна из них соскальзывает вниз. Я теряю равновесие, и начинаю падать. Дело момента. Третий акт. Неожиданный поворот событий. Возле меня проноситься полный ужаса крик, и вокруг моего живота, как раз в последний миг перед тем, как я полетел бы лицом вниз навстречу автомобильной мясорубки передо мной, обвиваются женские тонкие, но при этом удивительно сильные руки, которые обхватывают меня и тащат обратно, даруя возможность сесть на парапете со спущенными вниз ногами. Музыка резко оборвалась - смерть в недоумении перестала танцевать. Я с широко открытыми глазами и горящим в грудной клетке от бешеного пульса сердцем сижу на мостовом парапете, а сзади, прижавшись всем телом ко мне и прочно сцепив свои дрожащие от нервов руки, находиться какая-то брюнетка, которая только что спасла жизнь своему несостоявшемуся убийце. Акт четвёртый. Спасение. Дурацкий сон. - Бельфегор. Бельфегор Каваллини. Да очнитесь же вы! Я открыл глаза. Там было что-то написано. На листке, которым помахивали перед моим лицом, словно личные слуги длинным веером из перьев павлиньего хвоста перед лицом своего господина в жаркий летний день. Только функция этого листка была иная - он должен был прохлаждать не моё тело, а мой разум. Этот листок - заключение моего личного врача о моём прискорбном психическом состоянии. Но я не мог в него вчитаться, поскольку им неустанно махали, из-за чего сосредоточиться было попросту невозможно, не говоря уже о том, чтобы в руки взять; знаете, когда вы находитесь в смирительной рубашке, в которой едва ли можно двигаться, до вас сразу доходит смысл выражения " взять себя в руки ". Поэтому на глаза мне попадались лишь отдельные выражения и предложения вроде " ...подвержен бреду Котара ", " клиническое раздвоение личности " и " представляет опасность для общества и самого себя и должен содержаться в учреждении в режиме изоляции в течении неопределённого срока ". Ну да, психушка... Приехали ля-ля... - Где? - Бельфегор? О чём вы? О Минерве. О Мине. Об Алине. Об этой черепахе долбанной. - Где она? - я попытался подняться на ноги - не удачно. В этот момент я испытал жгучую зависть к осьминогам, которым вполне было достаточно одних ног, чтобы передвигаться - мне же, чтобы подняться с пола требовались руки; я в Матрице не снимался, и вскочить в вертикальную позу в симпатичной, но в немного тесненькой рубашечке, в которой уже почти не чувствовал собственных рук, не мог. - О ком вы? - так, новая постановка вопроса. Этого ангел я определённо где-то видел, но сейчас по его лицу старался не столько разобраться в том, кого же он мне напоминает, а в том, какие он испытывает эмоции. Он нервничал, и, по всей видимости, принимал меня за сумасшедшего... Ах, ну да, капитан очевидность - я же в смирительной рубашке. - О Минерве Вильсон. О своей невесте. Я тебя, урюк, спрашиваю, где, блядь, Мина?! - ангел немного шарахнулся в сторону, когда я на него накричал, по нему было видно, что ещё одна подобная выходка с моей стороны - и он позовёт другого ангела, со шприцом, полным успокоительного. Надо взять себя в руки... Ну да, я и так уже держу. - Вы говорите о своей супруге? Точно. Всё никак не могу привыкнуть к тому, что каждый раз, приходя в себя, вы в первую очередь спрашиваете, где она, - то ли он позабавился, то ли мне показалось... Нет, не кажется - он позабавился. Ну подожди, мясо... - Нет. Я не женат. Неважно... Где она? - ши-ши, мясцо... - Вообще-то вы были женаты, Бельфегор, - выделил ангел слово " были ", - На Минерве Вильсон. Да, это указано в ваших документах. Но вы овдовели вот уже как пять лет назад, незадолго до того, как оказались здесь. Ваша супруга мертва, Бельфегор. Ничего не понимаю... - Ты кто? - Семьон Вульф, - очевидно, уже замучившись мне это повторять, на выдохе произнёс ангел, - Я ваш лечащий врач, и с каждым новым озарением вашего рассудка, мы с вами заново знакомимся. Вы в психиатрической лечебнице, Бельфегор. Вы помните, как вы к нам попали? - Нет, - эта игра мне перестаёт нравится, - Достаточно этого спектакля. Где Мина? Мина! - я снова повысил голос, на этот раз позвав её самостоятельно, словно бы существовала хоть малейшая возможность того, что это розыгрыш, и она прячется за дверью. Ангел тяжело вздохнул, когда я повторил неудачную попытку подняться на ноги, и того неудачных попыток стало две. Он присел напротив меня на одно колено, но на расстоянии (видимо, то, что на мне была смирительная рубашка, для него был не достаточно веский повод перестать опасаться за свою шкуру). - Бельфегор, у вас серьёзные психологические проблемы. Но первый шаг к выздоровлению - начать самому вспоминать, что вы сделали, - а, не заметив моей ответной реакции на его слова, он продолжил, - Ладно, видимо, не в этот раз. Вы серийный убийца, - не удивил, - И вашей последней жертвой, как раз именно из-за этого в вашей психике случился тотальный сбой, была ваша супруга. Мина не придёт, Бельфегор, вы её убили. Пять лет назад. Вспомните. Вспомните свою жизнь. Вспомните её. И я вспомнил. Вспомнил девушку, русскую эмигрантку, работающую под английским псевдо-имянем в кабаре " Мишель " на одной из римских улиц под названием Виа Кавур. Вспомнил её бледноватую, как и у всех анемичных женщин, тщательно отшелушенную, увлажнённую и протонизированную кожу, доведённую таким въедчивым ухаживанием до степени искусственного шёлка, который, казалось бы, можно было порвать любым неосторожным движением. Вспомнил её неимоверно длинные ресницы, которые так не могла бы удлинить ни одна тушь; я никогда не видел женщину с такими длинными ресницами, и порой мне даже казалось, что я слышу, как она закрывает глаза. Вспомнил её непослушные чёрные волосы, кудрявые от природы, которые просто было не возможно уложить в какую-либо причёску из-за того, что любой резкий порыв ветра, или несколько капель дождя заставляли их виться точно живые, точно если бы у неё вместо эбеновых прядей была куча гибких змеек на голове. И вспомнил её дивно голубые, словно летучие стаи небесной синевы, глаза, которые, казалось бы, горели в темноте синим пламенем, освещая всё вокруг; они должны были бы не подходить к таким длинным ресницам и таким чёрным волосам, но были при этом будто бы центром её облика, в котором причудливо и безупречно сочетались все прочие детали её внешнего вида. Эту девушку звали Минерва Вильсон. Знаете, так происходит, когда после долгого пребывания в абсолютной темноте человеку, которого, допустим, закрыли на несколько месяцев в подвале, куда не проникал ни единый луч солнца, удаётся выкарабкаться оттуда, и в один внезапный момент на него обрушивается поток дневного света. В этот миг он просто перестаёт видеть, его зрачки элементарно не успевают отреагировать на резкое изменение освещения, и он оказывается словно ослеплён вспышкой фотокамеры. Но потом, через некоторое время реальность начинает обретать линии и очертания, силуэты и фигуры. Вначале всё довольно расплывчато и непонятно, однако позже зрение восстанавливается, и он начинает видеть весь этот мир во всей его банальности, где нет ни одного из тех чудесных образов, что рисовало ему его измученное дезинформированное сознание, пока он сидел в кромешной темноте, мечтая о свете. Рушатся воздушные замки в облачных грядах, человек видит всё несовершенство этого мира, по которому так тосковал там, во тьме, и вскоре начинает хотеть вернуться обратно в своё тёмное логово. Поэтому уж лучше сразу ослепнуть от этого потока света, чтобы он, этот внезапный, захватывающий дух, чудесный миг навсегда сохранился у в памяти, грея замерзающую от времени душу всю дальнейшую жизнь прекрасным воспоминанием. Минерва была той самой яркой вспышкой, от которой я ослеп. Моим последним потоком света, ударившим мне в глаза, чьё угасание навсегда низвергло меня в пучину тьмы. И целые дни, недели, месяцы и годы после того, как этот свет угас и вокруг меня образовалась чернота, я думал, что тьма - самое красивое, что я когда-либо видел. В абсолютной темноте, когда все оттенки чёрного смешивались в бесконечное тёмное ничто, стоило мне лишь только подключить фантазию, как я начинал видеть всё, что угодно. Любой прекрас жизни... и смерти. Собственное отражение в зеркале, свою корону, свою кровь, свои ножи... вьющиеся локоны её смолисто-чёрных волос, её светящиеся глаза, увядающие дары её молодости, её тело, увядающее как осенний лист и делающееся таким же лёгким. Поначалу я часто задумывался над тем, почему я выбрал именно её, поскольку Минерва всё время наталкивала меня на мысль " а что, собственно говоря, меня держит рядом с ней? ". Всё время давала пищу для размышлений. Но эта пища была отравлена... Она оставляла вопрос открытым и не отвеченным, добавляя лишь головную боль и странный внутренний дискомфорт, из-за которого я метался из стороны в сторону, как зверь в клетке, рвал на себе волосы, кричал и порой просто срывался с места и бежал, куда глаза глядят, бежал до тех пор, пока кровь в моих жилах не превращалась в едкий щёлочь, пока лёгкие не наполняло бушующее пламя от нехватки кислорода и неправильного дыхания, а мышцы не начинали изнывать от боли - тогда я останавливался и какое-то время приходит в себя, пока ко мне не возвращалось моё нормальное физическое состояние и я понимал, что убежать от этого чувства мне так и не удалось, что оно всё дорогу сидело у меня на спине, обхватив руками шею, сдавливая её и сцепив вокруг меня свои ноги. Тогда я начинал думать, что дело во мне самом, и что мой главный враг - это я сам. Относительно себя самого всю свою жизнь я точно знал только одну вещь - для меня не существует золотой середины, я всегда был либо одержим, либо мне было безразлично. И долгие годы это помогало мне жить, жить, не задумываясь о причинах и следствиях своих поступков и привязанностях. Долгие годы я знал только одно слово - " хочу ". И куда бы я ни шёл, что бы я ни делал, именно это слово всегда руководило мной, самим моим сознанием. Я не ошибался, потому, как точно знал, что мне нужно, а на что не стоит тратить и секунду своего времени. Поэтому меня так же всего переворачивало в те мерзкие моменты, когда на меня опускалась тоска и нежелание что-либо делать. Это выводило меня из себя. Ураган не может крутиться на одном месте, ему обязательно нужно к чему-то стремиться, что-то уничтожать, ему необходимо, чтобы немой ужас, вопиющая агония и пузырящаяся кровавая тягучая жижа, подмятые под его бушующий, разрывающий воздух, окружали его беспросветным покровом смерти. Это его среда обитания, его нирвана; и в то время, как других эта атмосфера собьёт с ног и уничтожит, для урагана это " тихая гавань ". Остановить ураган не возможно, это так же невозможно, как поймать воздух. Но у Минервы это получилось. Словно какими-то заговоренными, проклятыми цепями она сковала меня, и потом как бы я не бушевал, я всё время крутился на одном месте, раздробляя и выбивая из-под своих ног клоки земли, вырывая себе могилу, куда входил как дрель в деревянную доску, постепенно уменьшаясь в размерах и утихая. Да, поначалу я часто задумывался над тем, почему это произошло со мной и почему именно ей удалось удержать ураган, но со временем я стал всё реже возвращаться к этому вопросу, после чего забыл о нём насовсем. Была ли Вильсон моей слабостью, или очередной пагубной страстью наряду с любовью к насилию и склонностью к самоуничтожению при помощи наркотиков и частых порывах безумия? Мне стало безразлично, что я начал о ней думать каждый раз, когда не было, о чём ещё думать, а не о чём больше думать мне было практически всегда. Стало безразлично, что я хотел её чувствовать так, чтобы мой разум сжимался в клочья. Стало безразлично, что если бы она мне дала повод, я бы взорвал для неё этот город. Я начал находить в этом какое-то особое наслаждение, от того, как каждый раз ступал на одни и те же грабли и больно притом получал ими по голове, регулярные удары от которых обещали мне скорейшее сотрясение мозга. Если человек всё время встаёт на одни и те же грабли, значит, они того стоят, значит, ох*енные грабли. И плевать, что они могут вышибить последние мозги. Плевать на всё. Просто в один день я понял, что неуязвимость - всего лишь глупая выдумка, а страдать из-за чего-то или из-за кого-то так же естественно, как дышать, и хоть для меня это чувство и было в новинку, оно довольно скоро приелось. Человек способен привыкнуть к чему угодно; и даже если всю свою жизнь я считал себе выше подобных унизительных качеств человеческой природы, то и для меня наступил момент, когда я повстречался с ними лицом к лицу. После того случая на мосту, когда всё-таки обошлось без смертей, и каждый мирно пошёл по своим домам, не проронив ни слова, следующая наша встреча с этой в каком-то смысле самоотверженной и необычной, но всё же слегка наивной молодой женщиной пришлась на временной отрезок лишь спустя три-четыре месяца. Случайностей не бывает только в хорошей литературе, в жизни же они случаются сплошь и рядом, причём преглупые. Вот и один из таких случаев в очередной раз свёл меня с Минервой Вильсон. После той ночи, когда она в роли обычного прохожего, в роли незнакомки неожиданно оказалась, наверное, первым за всю мою жизнь человеком, заинтересованным в том, чтобы я продолжал жить, и, сама того не зная, спасла жизнь серийному убийце, чья кончина спасла бы много никчёмных человеческих жизней, я попал в плен. Дело обстояло так, что меня с несколькими десятками лучших послушников Варии отправили на одну конференцию с русскими в Москву. Суть данной конференции, естественно, заключалась в полнейшем уничтожении вражеской мафиозной семьи, которой та и являлась. И, в конечном итоге, то ли преуспеваемость и высокий потенциал послушников, с которыми меня отправили, был слегка преувеличен, то ли Занзас допустил стратегическую ошибку, послав на стрелку в земли вражеского тыла, но операция не должная вызвать особых затруднений с самого начала покатилась ко всем чертям. Стычка с русскими напомнила мне знаменитые голливудские фильмы о войне и документальные кино на ту же тему: сколько лет не прошло с того времени, когда закончилась Вторая Мировая, а при каждой перестрелки с мафиозными семьями запалу у русских было не отнять, словно они дрались не только за свою преступную шайку, но и за целую мать родину... В общем, картина нашего боя была на редкость красочной и эпической. Пламя ружей и взрывные волны бомбардировок (я ещё удивлялся потом, как при таком серьёзном и ответственном подходе к делу они не приволокли с собой Катюшу) вздымали землю, а вокруг были лишь кости да разорванная плоть. Небо проливало надо мной слёзы в виде пулемётных очередей и крови моих подручных и наших врагов. Но, в конечном итоге, залежи пушечного мяса с моей стороны, не будучи в избытке, закончились, и я остался один. Русские меня, однако, убивать не собирались - только избили до полубессознательного состояния, скрутили и отволокли в свой штаб, бросив в подвал со спёртым воздухом, такой тёмный, что в нём не удавалось различить даже собственные руки. " Комнатки " вроде этой я знал - они имелись в штабе любой мафиозной организации для шпионов, предателей и пленных. У нас в Варии под подобное помещение было отведено целое мучилище, где скопились в коллекционном варианте мои скромные творения во времена бессонных ночей и гениальных озарений, которые Занзас с радостью использовал на практике. Но в России к этому, как оказалось, относились гораздо проще, и тебя без всяких лишних физических повреждений просто запирали в тёмном, грязном и холодном месте и оставляли медленно подыхать с жажды и голода, сходя с ума наедине с непроглядной темнотой и несколькими десятками злобных крыс, которые посещают тебя периодически время от времени, проверяя, насколько ты уже ослабел, чтобы, когда придёт подходящий момент, напасть на тебя и сожрать заживо в уютном семейно-крысином кругу. И всё то время, что я там сидел, в периодах между нападениями моих мохнатых друзей я либо просто угорал от неожиданных и беспричинных приступов смеха, либо играл в воображённые шахматы с воображёнными игроками, с которыми беседовал во время очередной партии. Досконально представить себе игровую доску, фиксировать в уме каждый из сделанных мною и моим противником ходов, между тем продумывая следующие шаги и при этом вести целостные диалоги на различные философические темы, особого труда мне не доставляло. К тому же я всегда любил играть в шахматы. Шахматы дают нашим мыслям совсем иное направление. Они настолько далеки от всего человеческого, что успокаивают даже меня. В мире шахмат нет чувств, есть только твой следующий шаг. В те же редкие дни, когда я видел свет дня, но не успевал им как следует насладиться, как мне тут же принимался кто-то отбивать почки, не понимая, почему я всё ещё не лезу на стенки и не выдаю тайны Варии, я смеялся так, что мои гости приходили в замешательство, так как чем сильнее мне доставалось, тем громче и ненормальнее становился мой смех. Они накачивали меня какой-то дрянью, понижающей адреналин в моей крови, чтобы, нанося мне открытые кровоточащие ранения, случайно не вызвать сидящую во мне зверюгу, чьи действия даже я сам никогда не мог понять. Короче говоря, эти русские нашли способ, как избивать меня до крови, но чтобы я при этом не обращался в потрошителя. Однако и в таком состоянии в моём поведении было мало чего адекватного. Меня пинали носками ботинков под треснувшие рёбра, трещины на которых расходились с каждым новым вздохом, их удары были внушительны и качественны, и весьма скоро я начинал кататься по полу в собственной крови, задыхаясь от своего смеха и непрекращающихся побоев. Их это злило, и тогда кровь из моего носа, горячая, начинала течь мне в горло, и в то время, как ко мне липла пыль и грязь, а изо рта вместе со смехом вырывались пузырьки крови, которые, лопаясь, обливали всё вокруг, я подыгрывал им, повторяя, моля, чтобы они, пожалуйста, перестали меня бить, но не мог сдержать при этом хихиканья. Меня смешили их безрезультатные и отчаянные старания; они пытались свести меня с ума, но не могли, так как я уже очень давно и с величайшим удовольствием слез с него сам, поэтому меня проще было убить, чем чего-то от меня добиться. Конечно, знай они это с самого начала, то прикончили бы меня ещё тогда при перестрелке вместе с остальными варийцами. То, сколько я должен был прожить, напрямую зависело от того, когда до них дойдёт этот очевидный факт. И вот это, наконец, случилось - и приближающийся момент побега или смерти я учуял ещё когда дверь в мой карцер только отворилась, и на фоне удивительно ослепляющего дневного света мне показалась одна-единственная фигура с револьвером в руке. По идеи, это должна была быть моя смерть; и смерть предложила сыграть мне в русскую рулетку с самим собой. Выживу - уйду, не выживу - застрелюсь. Понимая, что даже если пуля не прошибёт мне висок, когда я спущу курок, то меня всё равно застрелят, я предложил " смерти " сыграть со мной. Поразительно, как легко манипулировать людьми, зная их слабости. Да, люди стоят на высшей ступени эволюционного развития, но они существа с самыми низкими показателями воли, которые только существуют на этой планете; встречается, иногда, пара-тройка ребят, которые действительно вольны от всех чувств и страхов, которые готовы бороться за свободу до последнего, но большинство - те же овцы на пастбище, им необходимо, чтобы ими кто-то руководил, только так они смогут выжить. Зная, что русские очень дорожат своей честью и наследством, в которую, кстати говоря, входит игра в русскую рулетку, я не прогадал, предложив " смерти " играть до тех пор, пока один из нас не застрелится. Согласиться на подобное мог только человек, уверенный в своём выигрыше, либо безумец. Но на то мой противник и был русским; и я не прогадал. Да, вы, наверное, сейчас вспомните эпизоды из боевиков и прочих экшн-фильмов, где главные герои, превозмогая невыносимые мучения и проламывая спинами бетонные стены при драках, как ни в чём не бывало встают и, извернувшись, наносят смертельные раны своим врагам, но открою вам одну тайну - это бывает только в кино. У меня забрали кольцо урагана, и заперли на хуйную кучу времени без еды и воды в тёмном подземелье, где в моё ежедневное меню входило мясо отважных крыс, которые нападали на меня первыми; иногда мне приносили воду, раз в несколько дней, чтобы я не потерял последний рассудок от жажды, но этого всё равно было мало - а напиться с крови невозможно, потому как это соль, она только сильнее истощает. Из всего этого выходит, что когда мне таки представился шанс смыться, я мог только смеяться и думать, хоть моя голова уже работала с перебоями, а вот физическая активность близилась к нулю, поэтому нападать в таком состоянии было тоже самое, что взять и застрелиться с самого начала игры. Ши-ши, но мне повезло в этой карточной партии. Карты - далеко не королевская игра, но из всего великого множества и разнообразия игры она более всех похожа на человеческую жизнь, с которой обычно, по давней традиции, сравнивают шахматы, говоря, что всё зависит от твоего следующего шага. Ши-ши-ши, я люблю шахматы, но это утверждение - полная хрень. От тебя вообще ни черта не зависит, хоть ты и думаешь, что контролируешь свою жизнь, и что твой очередной шаг, прежде тщательно продуманный и сделанный с особой осторожностью, непременно приведёт тебя к намеченной цели. Но ты ничего не контролируешь, не смотря на то, что частенько думаешь так в связи с особой, важной, как перья жар-птицы, самовлюблённостью, которая присуща всем людям. Тебе просто необходимо думать время от времени, что в твоих руках сосредоточена хоть какая-то власть, иначе ты тупо сдохнешь от комплекса неполноценности. Но на самом деле твоя жизнь целиком и полностью состоит из случаев, и каким бы продуманным не был твой следующий шаг, всегда существует процент того, что случай может обернуться против тебя. Жизнь как карточная игра - никогда не знаешь, что за карта тебе выпадет, и потому суть этой игры состоит в том, что если не хочешь всё время полагаться лишь на удачу и счастливый случай, то стоит вовремя, грамотно, а главное хитро смухлевать. Поскольку только сидеть, ждать и надеяться, что именно ты получишь главный козырь на кону партии - верх идиотизма. Конечно, это не честно, но кто утверждал, что жизнь - справедливая штука? Жизнь - это случай 50/50, либо ты окажешься победителем, либо останешься в дураках. Но жизнь определённо не шахматы, ибо играя честно и по правилам, хрен ли ты чего вообще добьёшься. Ши-ши. Чтобы совершить побег, мне пришлось облачиться в одежду только что умершего человека. Это было необходимо, поскольку иначе я бы не ушёл, а если я бы не ушёл, то меня убили бы. Труп не успел остыть, поэтому одежда покойника была ещё тёплая, когда я её одел, она грела, как сама жизнь, чьи следы мертвец оставил в своём облечении. Но я не чувствовал ни капли отвращения. Во-первых, потому что того требовала цена выживания, а на что только не пойдут люди, даже те, у которых за плечами печальные суицидальные опыты, чтобы выжить в подобной ситуации. Во-вторых, к мертвецам я привык давно, даже научился получать удовольствие от их компании. В-третьих, в моей жизни случались моменты куда омерзительнее этого. Ну и наконец, если призадуматься, то всё, чем мы владеем, нам дали мёртвые: наш язык и наши знания, способность чувствовать себя счастливыми и способность приходить в отчаяние. Не буду грузить долгими и нудными подробностями того, как я вырвался из плена русской мафии, а потом, уже в компании нескольких других варийских офицеров вернулся за своим кольцом урагана, а сразу перейду к делу. Во время нашей следующей встречи с Минервой у меня была бессонница. Никогда прежде не переживающий никакого нервного и психического дискомфорта, включая стрессы, депрессии, бессонницы, угрызения совести и стыда, меня немного удивил тот факт, что я не мог уснуть почти на протяжении двух недель. У меня никогда не было никакого особого режима, касательного сна и бодрствования, и я мог не спать несколько суток, после чего проспать весь день и всю ночь, но это было что-то новенькое. После двух бессонных недель я чувствовал себя, как душа, отделившаяся от тела в рассказах людей, переживших клиническую смерть; я стал замечать, что Занзас принялся всё чаще и чаще освобождать меня от заданий в Варии, вероятно впечатлённый моим видом восставшего из мёртвых не меньше, чем остальные офицеры элитного отряда независимых убийц и т.д., и т.п., ну сами знаете. Ши-ши. Все думали, что на меня как-то повлиял тот плен в России. От моей мнимой " депрессии " Луссурия прописал мне ванну с эфирными маслами, Скуало - с феном, а Занзас, как самый неординарно мыслящий варииц - психолога. Так вот мой терапевт, к которому меня, естественно, против моей воли засунул мой босс, посоветовал мне прислушиваться к своему телу и почаще жевать валерьяновый корень. Конечно, никаких заманчивых таблеток в виде маленький голубых пилюль амитала натрия, красно-голубых капсул туинала или ярко-алых секонала он мне не прописал, поэтому я прислушался к своему телу и засунул прописанный мне валерьяновый корень ему в дырку в горле, которую с обеих сторон прорезал при помощи стилета, после чего тот с торчащим с обеих сторон валерьяновым корнем был похож на неумело сделанный хот-дог. Я ведь не так много требовал от него, я просто хотел спать... А вместо того я был вынужден скитаться по ночным улицам Рима, как неприкаянный. Я наблюдал за нескончаемым людским потоком, и мне было трудно поверить в то, что у каждого из этих людей, вызывающих во мне искренние чувства начинающего мизантропа, есть бессмертная душа. Я наблюдал за этими копошащимися муравьишками и думал о том, тленны ли их души, как тленна их плоть, и куда они денутся потом. А может, думал я, в такие вот ночи они, подобно теням, кружат, полные желаний, вожделения и отчаяния? Кружат, заживо разлагаясь, моля в беззвучном страхе оставить их самими собой, не превращать в удобрение, на котором возрастут души новых людей, только что бездумно зачатых за тысячами этих окон? Из-за бессонницы я просто начал слишком много думать о вещах, которые при любом другом раскладе в моём нормальном состоянии не имели бы для меня никакого значения. Я всего-навсего лишь слишком устал... И поэтому в конечном итоге я пришёл к мысли о том, что, может, общество женщины поможет мне, наконец, обрести покой и нормально выспаться. Единственное, что стоит знать о моей интимной жизни, так это то, что ни одна из моих случайных подруг, скрашивающих время от времени ночи, когда бесплотный лунный свет заливал всё своей бледнотой, и я, утомлённый весь день светящим солнцем, впадал в некую эйфорическую меланхолию, не доживала дольше, чем до восхода. В виду особой, ши-ши-ши, скажем так, романтичной стороны моего характера, я предпочитал умерщвлять всех своих любовниц с наступлением утра. Просто я всё никак не мог примириться с разочарованием, наступающим после прекрасной ночи, полной иллюзий, и молча наблюдать за тем, как карета превращается в тыкву, а моя принцесса в шваль подзаборную. Я не считал поистине своей ни одну из них, поскольку привязанность к собственности ограничивает и сковывает, терпя поэтому всю жизнь только одну привязанность - к своей короне. Нет, просто женщины для меня являлись чем-то вроде наподобие сказок на ночь для ребёнка - они успокаивали, дарили приятные фантазии, вводили в окрыляющее, как опьянение от лёгкого молодого вина, заблуждение, и морально удовлетворяли (хотя мне частенько и приходилось сталкиваться с тем, что физически ни одна из них не могла унять терзающий меня огонь). Я забрёл на улицу Виа Кавур в кабаре " Мишель ". Бордель, кстати говоря, был расположен очень удачно - прямо через дорогу возле церкви Санта-Мария-Маджоре; вероятно, для того, чтобы после приятно проведённой ночи, клиентам публичного дома не приходилось идти далеко вымаливать свои грешки. А тут так удобно - порезвился, исповедовался, и пошёл опять резвиться. В общем, такая расстановка архитектуры мне в очередной раз напомнила о том, что Господь, очевидно, любит атеистов, поскольку они не грузят его своими проблемами. Обычно я не шляюсь по борделям - я не привередлив и мне вполне хватает того не обогащённого излишествами и опытами сервиса малолетних вертихвосток; мне всё равно, поскольку на исполнение моих, ши-ши, сексуальных фантазий, не согласится ни одна умудрённая путана, из-за чего я никогда не посвящал в них ни одну из своих любовниц, по привычке приводя их к себе и только потом устраивая им киндер-сюрприз, когда пути отхода уже были обрезаны. Но в ту ночь у меня не было настроения с кем-то знакомиться и пудрить мозг наивным мечтательным девочкам, откровенно говоря, я даже не знал, захочу ли заключить бизнес-сделку с какой-нибудь работницей кабаре " Мишель ", меня просто привлекла вывеска. Стоило мне только войти в данное заведение, как я тут же погрузился в воздух, отравленный никотином, насыщенный испарениями человеческих тел и пропитанный духами продажных женщин. Пена белых кружев нижнего женского белья, подвявшие без солнца и в смрадном воздухе цветы - размалёванные шлюхи мира растений и зоркие взгляды клиентов-ястребов, высматривающих себе добычу. Очень милое заведение. Её я заметил не сразу - её чёрные волосы и бледная кожа, делающая её этаким приведением среди толпы веселящихся людей, терялись на общем фоне, но её ярко-голубые глаза, горящее в полумраке заведение как кошачьи, привлекли меня, как только я их увидел. - Кто эта женщина? - обратился я к барменше, по совместительству " мадам " публичного дома, соколиным взором следящей из-за своего фронтового укрытия за тем, что твориться на её территории. - Её имя Минерва, - протирая пивные кружки, ответила мне " мадам ", после чего игриво взглянула на меня и добавила, - Она как раз только освободилась. Есть интерес? - Да, - я столкнулся взглядом с моей спасительницей, чей образ почти забыл там, в бездонной тьме затхлого подвала в России, но который тут же всплыл в памяти, стоило мне только вновь её увидеть; я передал ей свою улыбку, словно вместе с ней передавал нечто интимное, понятное только нам двоим, - Интерес есть. И много. - Рада тебя снова видеть, Бенитто. Вижу, ты вроде как уже избавился от своих суицидальных наклонностей и решил это отметит походом в кабаре, - отведя меня за руку в одну из тех многочисленных, но не особо роскошных по своим размерам комнат, из которой очевидно ещё не так давно ушёл мой предшественник, из-за чего здесь только успели сменить постельное бельё и убрать по минимуму, так, чтобы в глаза не бросалось, заговорила она со мной, закрыв за нами дверь на ключ, - Но ты не похож на моих клиентов. Не похож на тех, кто из-за своих психологических проблем не в состояние даже завести себе подругу. - Я не неудачник. И секс мне не интересен, - я проследил за тем, как она зажгла последнюю свечку, потушив длинную дорогую спичку, от которой тенью по стене под блики свечей пронеслась шёлковая вуаль дыма. - Тогда зачем ты пришёл сюда? - всё это время она курила сигарету и, поправляя волосы, пройдя к хрустальной пепельнице, стоящей на подоконнике, потушила в ней окурок, - Здесь никто не может предложить тебе ничего больше, чем дорожку героина, бутылку рома и приятную компанию. - Приятную компанию? Ши-ши-ши, с людьми, с которыми мне приходится встречаться ежедневно и, поверь, никто кроме них не может быть таким образцом всей мерзости и низменности человеческой сущности, мне и то приятнее. - Так зачем ты пришёл сюда? - она резко обернулась ко мне, сузив свои необыкновенные, горящие ярче, чем все свечи в этой комнате, глаза и оперлась о подоконник. - Не знаю. Но когда я тебя увидел, то понял, что пришёл за тобой. - Моя компания вряд ли окажется для тебя приятнее... Бенитто. Бенитто Де Пацци? Это действительно твоё имя? Оно тебе не подходит, - меня удивил тот факт, что спустя несколько месяцев разлуки между нами, когда она ежедневно знакомилась, возможно, с десятками мужчин, она не забыла моё выдуманное имя, хоть и знала, что может больше никогда меня не увидеть. - Ты права. Я солгал. - Но признался, - глубоко кивнула Минерва, - Такая честность с проституткой... - Именно потому, что ты проститутка, я с тобой честен. Твоя профессия, может, и не самая лучшая на свете, но она, по крайней мере, честная. Мы похожи. - Не думаю. - Тогда как ты поняла, что я собирался сброситься с того моста ещё раньше, чем я сам понял это? - То есть ты признаёшься в этом? - она усмехнулась и медленно прошла к кровати, сев на которую, оперлась руками назад и закинула ногу на ногу. - Да. Тебе да. Мне нет смысла тебе лгать. Да и не хочется, - я не присоединился к ней; а остановился напротив кровати, у комода с зеркалом. - Ну, не принимай на свой счёт, однако лгун из тебя никудышный. - Я просто не в форме сегодня. - Я почувствовала тебя. И тот мир, в которым ты живёшь. - И что же это? Мой мир? - Ад. Твоя жизнь - ад, из которого тебе не выбраться живым. - Хм. Тогда почему ты не дала мне его покинуть? - Из ада не уходят по собственному желанию. Твои страдания ещё не закончились. - А ты цинична. Но это потому что тебе причинили боль, и эта рана ещё жива. - Ошибаешься. Мои раны заживают быстро, - я обратил внимание на несколько шрамов, кровоподтёков, ожогов и порезов на её теле, которые не приметил сразу, на её немного стёсанные коленки и синяки, оставленные, очевидно, ещё сегодня. Да, все эти " украшения ", определённо, были свежими. Но они не вызвали во мне отвращения к тому, что ещё не так давно к ней прикасался другой мужчина, наоборот, скорее подлили масла в огонь. - В таком случае, думаю, ты не будешь против ещё одной, - она выжидающе взглянула на меня, но я несколько не оправдал её ожиданий, - Хочешь погулять? - Погулять, - утвердительно кивнула она, - Ты же знаешь, это не входит в мои профессиональные обязанности. - У тебя нет никаких обязательств ни передо мной, ни перед этими людьми. - Это моя работа. - Ши-ши, ну и что? Если ты недовольна тем местом, которое занимаешь – смените его. Ты же не дерево. - Не всё так просто. - Ах, ненавижу это выражение. Жизнь - проста, это люди испокон веков привыкли всё драматизировать и затруднять. Люди задуманы довольно просто. Мы должны быть вполне счастливы. Не знаю, почему у нас это не получается, - а, увидев, как она усмехнулась, подошёл к вопросу с другой стороны и достал охапку денежных купюр из кармана; она внимательно проследила за ними, как я положил их на комод, возле которого стоял, - Если это хоть немного ослабит твоё чувство рабочего долга, то здесь вполне достаточная сумма, чтобы ты могла уйти прямо сейчас и провести всю ночь и несколько последующих дней в своё удовольствие. Так пойдёт? - Зачем ты это делаешь? - нахмурившись, непонятливо уставилась на меня моя собеседница. - Ши-ши, всё очень просто. Как ты выразилась, здесь мне могут предоставить приятную компанию. Твоя вполне подойдёт, и раз уж я плачу, то и сервис заказываю тоже я. Идём гулять. - Хм, - опустив взгляд вниз, она улыбнулась некой загадочной улыбкой, похожей на маску любезности, за которой таится ирония, после чего залезла на кровать целиком, легла на бок лицом ко мне и, подперев голову ладонью, сказала, - Мне нельзя уходить просто так. Меня не выпустят. У них мой паспорт. И все те деньги, что ты хочешь мне дать, у меня отберут, а если спрячу, то всё равно найдут и ещё потом изобьют за то, что утаила. Та женщина за барной стойкой, она тут является кем-то вроде классной руководительницы, наблюдает за своими подопечными. Но над ней стоит " министерство образования ", которое прибьёт и меня, и её, если я куда-то уйду по собственной воле. Меня, конечно, отпускают иногда погулять... как пёсика, но по особым поручением, которые мне надлежит выполнить в установленный срок. Та ночь, когда мы встретились, была как раз одной из ночей, когда мне нужно было сделать дополнительное " домашнее задание "; конечно же, для моего личного блага - что бы у меня последняя почка не лопнула, если меня опять очередной " директор " избивать будет. Всё это она произнесла с всё той же тенью дивной улыбки на своём лице; она не жаловалась, она словно рассказывала мне анекдот из раздела тонкого английского юмора. Я ещё раз обратил внимания на её увечья и понял, что это результаты отнюдь не экзотических желаний (во всяком случае, не все), а итог обычных издевательств и избиений. Да, мне было это знакомо. Проституционная индустрия - вещь прибыльная, многие мафиозные группировки держат по нескольку борделей в Риме, в Париже, в Берлине и прочих крупных центральных городах Европы. Там они содержат девочек, которых чуть ли не по почте высылают из разных (в основном захолустных) местечек нашего необъятного мира, а иногда банально встречают по приезде в столицу на вокзале/аэропорте, отнимают документы и в считанные часы превращают их в секс-рабынь. Из десятков таких выживают единицы. Остальные заканчивают жизнь самоубийством, подхватывают венерические болезни, помирают от передозировки наркотиков, или от ножа, вставленного живот, и их закапывают где-то в неухоженном районе под мусорными бачками, а их документы сжигают и убирают любые доказательства об их пребывании в городе, стирают с камер наблюдения и из списков на компьютере. Так что в основном в конечном итоге все эти девочки остаются ещё долгие десятки лет пропавшими без вести, и гниют под землёй. Редко случается так, что откопав их тела, полиция открывает серьёзное уголовное дело, в которое вмешивает политику других стран, не установив личность умершей в пределах своей страны. Обычно это заканчивается тем, что девицу хоронят в общей могиле в компании бомжей и алкашей. К тому же, власти активно соучаствуют во многих аспектах с мафиозными группировками, подписывают с ними договора и не вмешиваются в их дела. У Варии так же имелось пару интересных заведений здесь, в Риме. Там сливки мафии отмечали хорошие сделки, выигрыши в перестрелках с противниками и просто расслаблялись и хорошо проводили время в компании симпатичных, запуганных до смерти красавиц, которым приходилось учиться улыбаться у зеркала и кокетливым взглядом отвечать на шлепки, щипки и более дерзкие сексуальные унижения, чтобы дожить до следующего дня. Если такая девочка ведёт себя хорошо, покорно всё терпит, но проявляет и смекалку, влюбив в себя какого-нибудь большого дядю, ей удаётся оставаться в живых. Но, как я уже говорил, это единичный случай. В основном, их жизнь заканчивается вместе со сроком годности их молодости и привлекательности, а при подобном " уходе " ни один цветок не может долго цвести. - Я благодарна за твоё щедрое и безмерно соблазнительное предложение, но мне это не подходит, так что почему бы тебе просто не оплатить услуги, получить то, что я могу тебе предложить и уйти? - Ши-ши, хорошо, - я скинул с себя плащ и, повесив его на спинку стула, не снимая ботинки, забрался на постель рядом с ней. Она тут же села и выжидающе взглянула на меня. Я потянулся в её сторону, но в тот момент, когда она уже вся напряглась, ожидая чужой похоти, в которой раз обязанной ущемить её свободу и указать ей на её место, достал из-за её спины подушку и, положив её на свою сторону, с радостью упал на неё головой. Минерва осталась сидеть по впечатлением, не понимая моих действий, после чего, видимо сделав собственные выводы, легла за моей спиной и, прижавшись ко мне всем своим телом, провела рукой по моей груди через живой до пряжки ремня на штанах, опустив ладонь ещё чуть ниже, но не успела приступить, как я перехватил её запястье, немного напугав её своей резкостью. - Не надо. - Прости? - подобный поворот событий для неё определённо был в новинку. - Если ты не можешь никуда уйти, то, пользуясь твоими услугами, я, пожалуй, просплю здесь всю ночь. - А причём тут мои услуги? - Ты разбудишь меня утром, когда бордель будет закрываться. Спокойной ночи. В тот как и всегда запоминающийся момент, когда Франческо принял звонок от лечащего врача его бывшего сенсея, в Риме стоял редкий для сентября месяца густой туман. Этот туман сочился из земли точно ядовитое испарение, а оставшаяся после прошедшего ночью ливневого продолжительного дождя роса испарялась, вставая паром под ногами, создавая впечатление, словно ступаешь по облакам. И в конце этой облачной дороги унылым пугающим горбом вставало ограждение госпиталя для душевнобольных, ничем и отдалённо не напоминающее райские врата. В психиатрической лечебнице содержались девственной чистоты совести люди, многие из которых зачастую искреннее не понимали где они и как туда попали. Какие они совершили злодеяния, что оказались в заточение, окружённом решётчатой ржавой оградой под напряжением, на верхушке которой синхронно переплетались колючие проволоки. Этих людей не сдерживали лезвия правил, в которых были одеты все поголовно отдельные личности, проживающие в современном мире, где правит политология и юрисдикция, но взамен того их движения всегда были ограничены смирительной рубашкой - новой длинной их старого повадка. Бельфегор, однако, был не такой. И каждый раз, входя на территорию психиатрической лечебницы, оставляя свою машину за её вселяющим моральное подавление ограждением, Франческо молниеносно различал своего бывшего учителя среди толпы безумцев, слоняющихся на дневной прогулке по так званом " парку ". Каваллини на их фоне мог вызвать даже некое недоумение, поскольку абсолютно, на первый взгляд, адекватный человек, он сидел на нижних ступеньках больницы в форме пациента, а не в форме врача, или одежде посетителя. Относясь к окружающему с редким в этом месте спокойствием, он просто курил очередную сигарету из своих нескончаемых запасов, как обычный душевно здоровый гражданин Италии, вышедший покурить на улицу из своего дома. Но он был безумнее и опаснее кого бы то ни было из здешних присутствующих, и лишь только врачи данного заведения знали, что стоящая на каждом метре охранная служба, имеющая наготове все предметы удержания от шприцов с успокоительным до оружия, находилась здесь преимущественно именно из-за него. - Бел-семпай, - сколько лет уже прошло с тех " незабываемых ", полных " воодушевления " деньков, когда Бельфегор являлся полноправным наставником Франческо, но при каждой их встречи иллюзионист продолжал обращаться к нему, как к своему учителю. - Ты прошёл подготовительную дисциплину? - не поднимая на него взгляд, оставался неподвижным сидящий на ступеньках принц, - Моих редких посетителей не допускают ко мне без тщательной проверки на вшивость и лекции " как вести себя рядом с конченным психом ". - Прошёл, Бел-семпай, - ответил Фран, присаживаясь рядом с ним, заметив краем глаза, как напряглись постовые, ожидающее в любой момент нестандартной реакции больного, - Но на сей раз я постарался, чтобы она не заняла столько времени. Не хотел терять не минуты из вашей " фазы просветления ". - Имеешь ввиду " состояния относительной вменяемости "? - усмехнулся его собеседник, - Да, говорят в последнее время просветления среди оттенков чёрного у меня становятся всё реже. - Да, Бел-семпай. В последнюю нашу встречу " просветление " длилось пять минут. И это было полгода назад. - Кто фиксирует эти данные? Мой врач, или ты? Ты навещаешь меня чаще. Раз в полгода. А Семьону я, кажется, не нравлюсь, - его улыбка изменилась, в ней теперь не было искреннего ребячества, лишь отголоски тех прошедших дней, когда он был Потрошителем, одним из самых ценных работников Варии, которого боялись и уважали за его безумный, но гениальный жестокий детский характер. - Он вас просто не понимает, Бел-семпай. Поэтому и боится. - Не понимает... Какой же он тогда врач? Он ведь не в метро свои дипломы по психологии покупал, а получил их после обучения в престижном заведении за хорошее поведение и проницательные знания в области человеческой психики. Уж Вульф-то должен понимать, с кем работает, раз ради этого столько трудился и учился. Хотя, ши-ши, может, ты и прав. Безумие - название не болезни или каких-то отклонений от нормы, а в первую очередь название того, чего другие люди, их подавляющее скотское большинство, не понимают. В средневековье носителей непонятного сжигали на костре, в современности с ними обходятся более гуманным способом и, сковывая смирительной рубашкой, запихивают в заведения вроде этого. Стараются вылечить и сделать нормальным, то есть таким, как это самое большинство. Чтобы непонимания поменьше стало в этом тронутом мире. Франческо ничего не ответил. Лишь стал бездельно разглядывать маленькие камушки под своими ногами и отшвыривать их носками своих кед. - Помню Минерва однажды спросила, как можно объяснить глухому, что такое музыка, - Фран поднял взгляд на Бельфегора, - Я тогда ответил, что если бы глухой мог читать, то написал бы ему, что музыка - это выражение эмоций, чувств, слов, представлений и в прочем самого существа отдельного человека при помощи музыкальных инструментов, нот и звуков; если бы не умел читать - отвёл бы его на концерт, где глухой мог бы понаблюдать за выражением лиц людей, слушающих музыку, и понял бы это таким образом. Тогда она усложнила ситуацию, спросив, как бы я сделал тоже самое, имея при этом в помощь только самого себя. - И что вы ответили? - Я зашёл в тупик. А она сказала, что просто обняла бы этого глухого и начала бы петь. При пении человеческое тело как бы излучает волны вибрации. И это стало бы решением задачи. Только вот безумцу таким образом объяснить, что такое нормальность, едва ли получится. Да и не получится вообще, что не придумывай. Каждый считает, что именно его образ жизни нормальный, он может сомневаться в этом, но раз живёт, как живёт, то для него это нормально. А всеобщего понятия нормальности в отличии от всеобщего понятия музыки не существует. Что нормально для паука, для мухи - хаус. - Вы тоскуете по ней? - Ши-ши-ши, всё время. - Но ведь она была рядом с вами последние полгода. Во время сгущения " оттенков чёрного ". Каждый день была с вами. - Ши-ши, нет, лягушка, она была не со мной - была вместо меня. Когда она приходит, я ухожу. Это замкнутый круг, который никогда не кончается. Тьма сгущается - меня нет, просвет - и нет темноты. - Вы... сожалеете? - Франческо давно хотел задать ему этот вопрос, но никогда не находил в себе достаточно отваги и уверенности в том, чтобы его задать, - Сожалеете, что убили её? Бельфегор выронил из пальцев сигарету и резко обернулся. Тут же передёрнулись и охранники, но не сделали никаких конкретных действий, решив действовать только в критический момент. А критическим было бы нападение. Они думали, что успеют остановить потрошителя перед тем, как он убьёт своего посетителя. Конечно, они недооценивали остроры реакции пациента, не зная его пёстрое прошлое и что из всех офицеров своё звание хранителя урагана Бельфегор заслуживал больше всех из-за того, что в сущности был быстр и неуловим, как ветер, только заключёный в тюрьму из плоти. - Сожалею? - сейчас он как никогда раньше напоминал себя прежнего, лишь его ядовитость сейчас была выплеском злости, - Я не слышу, как дышу, поскольку каждый звук моего дыхания перекрывает её последний выдох. Она у меня под кожей. И она не уходит, как бы я не был уверен в том, что саморучно её задушил. Она живёт дальше. Продолжает жить. Она никогда не уходит, она внутри меня и не даёт мне дышать, пусть я буду хоть тысячу раз убеждён в том, что всё уже позади. И пока она живёт, я ломаюсь. Медленно. Каждую проклятую секунду своего существования. - Но вы ведь всё ещё любите её... - А что ещё? Что ещё я могу любить? От меня уже ничего не осталось. Когда этот день закончится, она снова займёт моё тело, а меня вытолкнет прочь. - Бел-семпай... - Мне нужно уйти отсюда, - Бельфегор отстранился от него и сел в исходную позицию, - Хотя бы на несколько часов. - Вы не можете... - Я не пытался, - перебил он Франческо, - А это разные вещи. - И куда же вы хотите пойти? - Я хочу увидеть её могилу. - Но Бел-семпай, - Франческо старался объясняться с принцем тихо и сдержанно, будто на какой-то момент и впрямь, как и все здесь присутствующие, уверовал в то, что тот может совершить глупейшую необдуманную попытку покушения на него, - У неё нет могилы. Вы же сами это знаете.., - а после чего, решив, что память его бывшему семпаю начала в очередной раз изменять, попытался освежить её, - Помните, вы её сами и... - Да помню я, помню...лягушонок, - на удивление беззлобно и даже с неким подобием сладости очарования зарождающейся нежности ответил он, что на самом деле могло быть любым другим чувством, ведь зная своего учителя на протяжении многих лет, Фран уже в каком-то смысле примирился с тем, что никогда не знаешь точно, что у того на уме. Такое дружеское и милое выражение лица, которое сейчас имелось у Бельфегора, могло полностью противоречить тому, что в данный момент он мысленно вспарывал всем животы и развешивал кишки на ветках деревьях за оградой на манер новогодних и рождественских гирлянд. - И это поможет? - решив, что, видимо, бывший хранитель урагана Варии знает конкретное место, где якобы покоиться его супруга, или где воспоминания о ней могут захлестнуть его, спросил Франческо. - Мне уже ничто не поможет. Жизнь невозможно изменить, как многие думают. Можно лишь приспосабливаться к тому, что уже есть. А то, что было, никогда не уйдёт, потому как вросло в кожу, превратилось в горб и каждый день он только растёт, сгибая, пока не поползёшь. Пока сам не превратишься в один большой горб. - Ах вот вы где, Бельфегор, - Франческо обернулся в сторону вышедшего из здания психиатрической лечебницы лечащего врача своего бывшего сенсея; принц же остался сидеть неподвижно, словно это не к нему обращались. - Курите, как всегда, - продолжал Семьон Вульф говорить абсолютно апатичному к его его присутствию Потрошителю, - Пора на инъекцию, господин. Пора отдыхать, на сегодня уже достаточно посещений, завтра тоже будет день. - Ты в этом так уверен? - игнорируя дельное выражение учтивости и обходительности к своей персоне, Бельфегор всегда обращался к своему лечащему врачу, в лучшем, как к человеку своего круга. Но с принцем, как правило, все обращались на " вы ", поскольку называть его " пациент номер ноль-двадцать-четыре " мог решиться разве-что либо непомерной храбрости борец, либо мазохист, поскольку подобное обращение наверняка закончилось бы для него в лучшем случае немедленной госпитализацией. По этой же причине никто не дозволял себе посягать на корону принца, которая всё так же оставалась на его голове. Если не задевать гордыню Потрошителя и не пытаться отобрать у него его любимую диадему, то он был вполне образцовым, если так можно сказать, пациентом психушки, ни на кого не кидался и не устраивал сцен, когда ему вкалывали успокоительное. Примером того, как важно для принца было быть в чести даже в заведении вроде этого был его первый лечащий врач Патриция Макмайер, которая обращалась с ним с этаким терпеливым превосходством, словно тот был младенец, или конченный кретин. Поговаривают, что после этого она промучилась ещё два года, питаясь через соломинку, прежде чем милосердная смерть забрала её с собой. - Уверен, - не раздумывая, твёрдо и с подбадриванием ответил Вульф, который, как лечащий врач Бельфегора просто не мог быть уверен в том, что мир того не перевернётся с ног на голову через минуту и что последующие полгода он не пробудет в полной невменяемости. - Мы скоро снова свидимся с вами, Бел-семпай. Обещаю, - Франческо подождал, пока принц обратил на него внимание и, приковавшись взглядом к своему бывшему учителю, словно устанавливая с ним немой контакт во время нападения на вражеский тыл, когда нельзя натворить не малейшего шума, глубоко и утвердительно кивнул. Совсем, как в прежние времена... ОН: Поскольку моя жизнь была посвящена удовольствиям и поискам новых забав и развлечений, придумыванием новых игр, которых хватало ровно настолько, пока они меня не перенасыщали и мне приходилось либо сменять " хобби ", либо усложнять первозданную задачу, мои мысли всё время работали в одном и том же направлении - что бы такого начудить и что бы поделать. Просто мирно провести тот же самый вечер в свободное от заданий Занзаса время за чтением книг, хоть, признаю, читать я любил, даже если по мне это и трудно сказать, казалось мне нереальным - мешало очень качественное шило в пятой точке. Благо с творческим мышлением, хоть оно и работало, ши-ши, скажем не совсем в общественно угодном направлении, у меня проблем никогда не было, так что я всегда придумывал, чем себя занять на досуге. Одно время, к примеру, я был увлечён игрой под названием " помоги незнакомцу ". Ши-ши-ши, слово " помоги ", конечно, в данном аспекте было несколько преувеличенно, поскольку зачастую этот самый незнакомец умирал в лучшем случае от одного контрольного ножевого ранения, но, во всяком случае, меня это забавляло. Какое-то время. В общем, ближе к ночи я выходил на прогулку, натыкался на какого-нибудь приглянувшегося мне человечка и предлагал ему сыграть таким образом, что если в течение десяти секунд, пока мой нож впивается ему в шею, он не скажет мне, в чём смысл его жизни и что бы он хотел успеть сделать перед смертью, я его убью, если скажет - проверю его документы и отпущу с обещанием, что в установленный срок (каждому я давал разное время в зависимости от сложности выполнения его " предсмертного желания ") найду его и проверю, совершил ли он то, что хотел, и если нет - то повешу его на его же собственных кишках. В своём обещании я был точен и всегда находил этого человека по прошествии определённого количества времени, если он успевал осмыслить, в чём суть его никчёмной жизни и был отпущен, чтобы проверить, как всё прошло. У каждого из них были абсолютно разные ответы, и я всякий раз удивлялся и забавлялся над тем, каков на самом деле смысл человеческой жизни: кто-то, кто давно порвал всякую связь со своей семьёй, начинал жалеть, что оставил своих стариков и хотел попросить у них прощения за то, какое он неблагодарное и никудышное чмо, хотел, чтобы родители знали, как он раскаивается и как на самом деле сильно их любит; кто-то вспоминал о своей бывшей подружке, которую бросил несколько лет назад безо всякой веской на то причины, о её прекрасных карих глазах и открывал в себе внезапное желание вернуть её и жениться на ней; кто-то осознавал, что он задрюченный до крайности офисный клерк, для которого когда-то в детстве не было ничего важнее желания стать ветеринаром, и внезапно открывал в себе когда-то давно потерянную жажду лечить больных зверушек; а кто-то просто начинал понимать за несколько секунд до своей смерти, что слишком много курил, и его одолевало неожиданное желание расстаться со злосчастной привычкой перед тем, как умрёт. " Нечестная игра, " - может кто-то сказать, ведь человек, которому грозятся вырезать второй рот на глотке, может ляпнуть что-угодно, лишь бы ухватиться за ускользающую возможность остаться в живых. Да, соглашусь, - ляпнуть можно что-угодно. Но именно по этой причине моя игра была самой честной из всех тех, в которых я когда-либо участвовал. Объясняю: если ляпнуть можно что-угодно, то почему ответы всех этих людей были всегда настолько же неожиданными для меня, как и для них самих? Почему шлюха, которая перебрала уже не одну сотню мужчин, вспоминала о парне из десятого класса, который когда-то давно на каждую их встречу дарил ей по букету цветов? Почему жирный, ленивый кусок сала, чей неподвижный и наплевательский образ жизни сгубил его отношения с семьёй и друзьями, и которому всё это было до лампочки, вспоминал о валяющихся где-то теперь у него дома пары старых боксёрских перчаток, которые он не видел уже по меньшей мере лет семь? Почему-то кто-то спустя много лет вспоминал о чьём-то разбитом сердце, о словах, пущенных на ветер, о невыполненных обещаниях другим и самому себе, почему кто-то осознавал свои ошибки? Ведь нельзя просто так вспомнить за десять секунд, что ты чувствовал и что ты думал, когда ещё будучи неуклюжим и не сформировавшимся подростком держал её за руку, и её улыбка тушила свет дня. Я отлично разбираюсь в том, как устроено человеческое тело, и прекрасно знаю, как заставить кого-то испытать эйфорию или мучения Иисуса Христа, но такие моменты, когда на краю пропасти эти люди открывали в себе то, о чём и сами не догадывались до последнего момента, восхищало даже меня. Как раз тогда в моей голове и зародился новый проект, как бездумно заполнить зияющую дыру своего свободного времени. Отношения. Да, слово " проект " в этом случае было нисколечко не преувеличенно, поскольку, наслушавшись проницательных речей моих подопечных из игры " помоги незнакомцу ", мне стало действительно интересно, а каково это - думать о ком-то кроме себя, и я поставил себе чёткую хладнокровную цель - обзавестись подругой. Но не такой, чтобы её можно было тут же выбросить, как одноразовую зажигалку, а человеком из раздела " моя вторая половинка ". Не учёл я при осуществлении этой идеи только одного маленькой детали, играющий при том основную роль в любых отношениях - что их не планируют. Это не очередное задание Занзаса, не домашняя работа, не рабочий проект, это то, что контролировать невозможно - это чувства. Чтобы у меня сложились действительно серьёзные отношения с девушкой, мне нужно было хотя бы её полюбить. Но, строя эти самые отношения, я словно выстраивал хлипкий карточный домик, слишком увлечённый тем, чтобы он выстоял, давая акцент на мелочи и относясь к этому делу со сосредоточенностью хирурга. Я хотел создать нечто идеальное. Хотел создать долбанный квадрат Малевича. И, приступая к работе, весьма скоро обзавёлся вполне устраивающим меня листком бумаги, зовущимся Шелли о'Брайн, на котором и принялся рисовать. Встречались несколько недель, прожили вместе несколько месяцев, после чего я несколько часов избавлялся от её трупа. Эксперимент не удался не смотря на то, как тщательно я его разрабатывал. Я был просто идеален в отношениях с Шелли, и именно этим в конечном итоге я и оказался обязан её смерти. Я слишком всё идеализировал - все эти совместные походы в музеи, кафе, рестораны, совместные ужины при свечах и завтраки в постель, совместные просмотры фильмов по вечерам в компании попкорна, пледа и тёплых объятий, помощь по дому, милые дурацкие подарки от охапок цветов и коробок шоколада с шампанским до цепочек из белого золота и вечерних платьев, постоянные вопросы о самочувствие, старания друг о друге, решение будничных проблем - всё это было как из грёбанной мелодрамы, из излишне романтичного и размерного, добренького романа о чистой и светлой любви. Всё это осточертело мне за два месяца, ведь о'Брайн считала, что всё это время сидела за столом, лежала в постели и просто жила с, возможно, единственным порядочным парнем на свете, но не в одном из всех моих благородных поступков к ней не было только одного - меня самого. Подделка, сфабрикованная обоюдной ложью. Она жила с неким принцем на белом коне по имени Бельфегор, который вообще не существовал в природе. Ничто из того, что я делал для неё, не шло от моих " сердечно-душевных " порывов: я просто выращивал долбанную курицу, я её кормил и ухаживал за ней в надежде, что она снесёт золотое яйцо, но единственное, что дождался в конечном итоге - грёбанная яичница на завтрак и почётное звание фермера. Пришлось птичку заколоть. Для того, чтобы продержаться возле Шелли тех же самых пару месяцев, я почти внушил себе, что я в неё влюблён, и что те действия, которые я делал, не создавались на автомате и понятиям " так надо ". И какое-то время это действительно помогало мне думать, что вот они - обычные человеческие отношения, что я достиг их, что я на них способен и, значит, для меня не всё потерянно, что я могу жить иной жизнью, если захочу. Ага, как же... Поэтому, встретив Вильсон, я не мог доверять себе до конца, хочу ли я действительно её общества, или это просто мой нескончаемый оптимизм в очередной раз заставил меня действовать по инерции. Люди живут иллюзиями. Отними у нас их, и не останется ничего. Никакого смысла жить дальше. Может, это и было иллюзией, необходимой мне для того, чтобы моя жизнь обрела хоть какой-то смысл на фоне безумного существования ради развлечений, которые со временем перестают доставлять удовольствие, как бы ты их не извращал и не старался развивать. Может, моей иллюзией была возможность нормальной жизни, отношений, некое подобие семьи, ведь в детстве я так и не испробовал какого быть действительно кому-то нужным, не испробовал сильных чувств другого человека к себе и взаимности к нему. Но что бы это не было, я вернулся за ней во второй раз... И тогда началось самое интересное. Человек влюбляется точно так же, как и падает с лестницы. Это несчастный случай. - О, вас я запомнила, - обратилась ко мне, как выразилась Мина, " классная руководительница " борделя, когда я вернулся сюда через несколько дней после очередного варийского задания и сразу же уверенно подошёл к барной стойки, - Кто будет на этот раз? Блондинка, брюнетка, шатенка, или, может, есть аппетит на что-то рыженькое? За прошедшие несколько суток, что я не видел Минерву, моё состояние, наконец, пришло в норму, поскольку во время нашей последней встречи случилось невообразимое - я, наконец, уснул. Очень опрометчиво засыпать рядом с наверняка уже прилично отчаявшейся незнакомкой, которая вполне в состоянии порыться во внутренних карманах твоего пальто, пока ты спишь, и обнаружить набор " юный мясник ", но виновато ли в том моё обыденное наплевательское ко всему отношение, или всё тот же недостаток сна, из-за которого процент здравого мышления, на которое я был способен, уменьшился ещё больше, меня это не волновало. Вильсон не вызывала во мне ничего, кроме спокойствия и некого дивного интереса; она не разочаровала, и по пробуждении утром на следующий день я обнаружил все свои вещи на положенных им местах, а поведение моей " подруги " несколько не изменилось и не настораживало, что должно было значить, что она всё-таки не поддалась любопытству. Была ли Мина этакой честной куртизанкой или просто решила, что оно того не стоит, ведь если мне не понравится сервис или ещё что-то, я теоретически могу пожаловаться её начальству, и тогда ей несдобровать, но результат оставался один. И он только усилил мой интерес. - Минерва сегодня работает? - пропустив всяческие банальности, перешёл я к делу. - Боюсь, что нет. Ей нездоровится, - немного погодя ответила мне " мадам ". " Да неужели? " - Кому принадлежит это заведение? - У вас есть жалобы? - насторожилась моя собеседница. - Нет, мой вопрос следует понимать буквально, - насмешливым, не допускающим возражений тоном сказал я, - Как называется мафиозная семья, которая содержит эту нору? - Простите?.. - Ши-ши-ши, да что за чёрт, - я продемонстрировал ей кольцо урагана на своей руке, - Бельфегор Каваллини, офицер Варии. Теперь давай серьёзно, мне очень не хочется сейчас с кем-то поругаться и разнести весь этот лупанар к чёртовой матери. Кто твой босс? - Католики, - я не сдержал нервной усмешки. Братство Папы. Долбанные католики. Мафиозная семья, появившаяся как выходцы святой католической церкви и личная охрана Папы Римского, " нео-инквизиция ", как я их называю, поскольку их предшественники действительно являлись в своё время конторкой, отлавливающей и пытающей людей по подозрению в колдовстве, или еретиков. Их лидером являлся Роберт Вайн, немец по национальности, который непонятно как оказался главарём исконно итальянской набожной банды головорезов (и как Папа мог допустить такое?). В общем, если говорить коротко, мы не дружим. Вария появилась намного позже братства Папы и в каком-то смысле отняла у них престол, став главной мафиозной группировкой Италии. Но Католики с этим просто так мирится не хотели, и вот уже какой год попирают нас, готовые вот-вот наброситься со всем арсеналом. У нас, конечно, заключено что-то вроде мирного договора с обеих сторон, но только на документах. На самом деле ни о каком мире, конечно, и речи быть не может, и мы потихоньку друг друга рубаем, а до откровенной войны нас отделяет только нарушение этой самой бумажки, то есть переступание через границы территории друг друга, " ущемление прав собственности " я бы сказал. По идеи, догадываясь, чем попахивает это дело, я бы должен был развернуться и уйти, но... - И где вы её держите? - одарив " мадам " плутовой улыбкой, ядовито поинтересовался я. Как и предполагалось, моя темноволосая знакомая, которой " нездоровилось ", вместо того, чтобы отлёживаться в постели, объедаясь апельсинами, сидела в подвале борделя, представляющий собой комнату в стиле экстремального минимализма - четыре бетонные стены с облезлой краской, пол, потолок и мигающая одиночная лампочка, которая освещает вокруг себя площадь примерной масштабности метр на метр, оставляя остальную часть укромного местечка полностью погрязшей во тьме. У неё были разбиты губы, и под левым глазом назревал синяк, а запёкшиеся струйки крови под носом окончательно убедили меня в том, что кто бы её не дубасил, но кулаком приложился с чувством, будто мужика мочил, а не избивал хрупкое от силы пятидесяти-килограммовое создание; стёсанные колени, локти и ладони говорили о том, что она падала, причём вероятно не раз, и что пока лежала кто-то ещё неплохо попинал её в живот - то, что тот нестерпимо болел можно было прочесть по её лицу, хоть она и старалась не показывать, что ей больно. - Бенитто? - увидев меня в этом неуклюжем больном свете, который продолжала разливать вокруг себя единственная лампа, висящая на потолке, тихо и неуверенно произнесла она. Минерва очевидно над чем-то усердно размышляла, словно подготавливала себя для каких-то решительных действий, на которые требовалось неимоверное мужество - это можно было прочитать по шальному выражению её ярко-голубых глаз, и моё появление в " темнице ", где её заточили, отвлекло её от этих мыслей. Судя по тому, как за её беспомощным обращением в мою сторону изменился её взгляд, став настороженнее, как если бы к ней в подвал запустили волка, мне стало понятно, что она отнесла меня к тем людям, которые содержат её здесь и издеваются над ней. И чем ближе я к ней подходил, тем сильнее она напрягалась, готовая в любой момент увернуться от удара и попытаться вновь совершить очередную бесполезную и необдуманную попытку побега. Поэтому я не стал подходить к ней вплотную, остановившись на расстоянии нескольких метров от неё, и присел на корточки, словно бы хотел, уменьшившись в размерах, немного её тем самым успокоить. - Привет, - я постарался скопировать ту классическую улыбку, какой одаривает человек своего друга, попавшего в беду и переживающего стресс, словно снисходительно и милосердно поддерживая его этой самой улыбкой прежде чем сядет рядом с ним и легонько обнимет его за плечо; но в конечном итоге получилось так, что моя улыбка оказалась такая же ненастоящая, как силиконовая грудь какой-то голливудской актрисульки. - Почему тебя сюда впустили? - всё ещё недоверчиво косясь в мою сторону, спросила она. Вильсон, очевидно, ждала конкретного ответа, который подтвердит её опасения, поэтому, не найдя ничего, что бы стоило ей сказать, не напугав её тем самым, я оставил этот вопрос без внимания и задал свой: - А почему ты здесь? - Результат неумирающей надежды, - видимо, решив, что я и так всё знаю, а если и не знаю, то нет смысла скрывать от меня правды, ответила она, - Одной моей подруге удалось каким-то образом достать паспорта и договориться о том, что в уговоренный час здесь, через улицу, нас будет ожидать машина, которая доставит нас в аэропорт... Но, видимо, человек, которому она доверилась, в последний момент изменил своё мнение, - я провёл взглядом к месту, куда она смотрела, и обнаружил уже засохшее пятно крови на полу; такая потеря крови... нож. - Они затащили нас сюда, и, поскольку я была только соучастницей " преступления ", меня просто поколотили, а вот её.., - она пыталась справиться со своим то и дело оседающим голосом, - Её они привязали к стулу, привязали руки и ноги к подлокотникам, чтобы не могла двигаться, и затем изнасиловали. Их было шестеро. Я до сих пор слышу её крик... Но я ничего не сделала, чтобы помочь ей. - Это было бы глупо с твоей стороны. - В России у неё осталась трёхлетняя дочка, - Минерва отвела взгляд от пятна крови; её охватил озноб, нервная дрожь, какая обычно является предвестником либо истерики, либо значит то, что человек изо всех сил пытается сдержать свою ярость. - Тогда почему она её бросила? Почему уехала в Рим? - Бросила? - да, это определённо была ярость, я увидел её, когда Вильсон вновь взглянула на меня, и её пылающий, как ледяной северный ветер, взгляд, наконец, нашёл свою мишень, - Она хотела прокормить своего ребёнка! Она не могла больше слышать её плачь в ночи и видеть мужа-алкоголика, который, лишившись своего бизнеса, из мужика превратился в тряпку, что не может даже дочь родную успокоить! - И из-за этого она поехала в чужую, незнакомую страну, зная, с чем может здесь столкнуться? - Материнский инстинкт сильнее всякой логики и инстинкта самосохранения. Мать не может смотреть на страдания своего дитя и сидеть, сложа руки только из-за того, что знает, насколько опасными и бесполезными могут быть её попытки что-то изменить. " Ошибаешься. " - Господи, - она ударилась спиной о стенку, затем ещё раз, и ещё, словно пыталась этим выбить из себя переполняющую её злость, - Как же я их ненавижу. Блядские твари! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Внезапно на какой-то короткий миг реальность перестала для меня существовать, и из грязного тёмного подвала борделя я перенёсся на несколько лет назад в роскошно убранную спальню королевского поместья во Флоренции к маленькому истерзанному отцом мальчишке, который, как и Мина сейчас, сидел в углу комнаты и, раскачиваясь взад-вперёд, ударяясь спиной о стену, повторял " Ненавижу, ненавижу, ненавижу! ". Днём у него умер старший брат, умер от его руки. И хоть никто из здешних не поверил в то, что этот мальчик был способен на подобное тяжкое преступление, его отец знал правду. Он не поверил в то, что они просто играли, не поверил в трагический фатальный исход этой невинной детской игры; и после того, как врач сообщил ему и его супруге о том, что наследник на королевский трон скончался, мужчина освирепел. Его жене еле удалось оттащить его от мальчишки, которого он бил, пока тот, укрываясь руками от его ударов, не упал на пол. " Я отрекаюсь от тебя, проклятый ублюдок! Ты меня слышал, отрекаюсь! У меня больше нет сына! Убирайся из моего дома, сдохни, ты, мразь, я и слезы не пророню на твоё гниющее мёртвое тело! Я захороню тебя, как собаку, под деревом! " Он бы наверняка избил его до смерти, не прояви мать этого мальчика в первые за всю его жизнь каплю милосердия к нему. И вот, поздно ночью, когда оба спали благодаря прописанному их врачом успокоительному, мальчишка всё ещё сидел у себя в комнате, переполненный ненавистью ко всему живому, и не мог уснуть. Он был словно заточён, замурован в своей бессильной злости, и не представлял себе следующий день своей жизни в отеческом доме, который никогда не был ему родным, хоть он и прожил здесь всё время со дня своего рождения. Ему хотелось кричать во весь голос и вместе с тем хотелось смеяться; подобный адреналин был слишком велик для его маленького детского сердца, всего несколько часов назад утратившего свою невинность. В его голове всё время роились самые различные мысли и самые безумные идеи, то были и планы побега, и планы убийства - себя, или всей своей семьи - это не имело значения. В момент его рождения родители стали для него Богом. Он был обязан им жизнью, и у поэтому у них было право им управлять. Но теперь же, переступив незаметную черту, черту между детством и зрелостью, которая наступила для него слишком рано, слишком рано приоткрыв для него двери во взрослую жизнь, он превратился в Сатану, потому что в нём появилось желание познать что-то лучшее. Он разочаровался в Боге и был изгнан из его небесного царства; Бог отрёкся от него. И Бог за это поплатится. Он больше не нуждался в его милости и высокомерном снисхождении. Теперь этот мальчишка точно знал, что у него есть только он сам, и что они справятся. Поэтому на следующий день его уже не было в королевском поместье. Там не было никого. Мальчик, как и планировал, взял деньги из сейфа отца, к которому знал пароль, взял и его пистолет, и несколько магазинов пуль к нему. После чего он перевернул горящие свечи в своей комнате и в комнате для гостей, он поджог родной дом и направился к выходу, убивая из оружия всех, кто выбегал из своих комнат, почувствовав запах горелого; убивал всё, что было дорого ему на протяжении всей его жизни, убивал и тех, кто был к нему ласков, нянечек, горничных, застрелил и доктора, который пытался спасти его брата, и, конечно же, оставил целую обойму заряда для своих родителей. Он был единственный, кто спасся в ту ночь и кто с того времени числился пропавшим без вести; и, как обещал ему его отец, а он воплотил его обещание, он не проронил ни слезы на его смрадный труп. Единственное, что ему осталось с того памятного дня и с того периода его жизни, была его корона, корона принца, истинного и единственного наследника итальянского престола; она была его единственным трофеем и единственным напоминанием, какой путь он избрал. И теперь я точно не сдержал улыбки; не той, которой хотел к себе расположить затравленную до предела молодую женщину, что находилась сейчас со мной в этом грязном, затхлом помещении, а более привычной мне - улыбкой грубой, безумной радости. Вот, о чём она думала перед тем, как я нарушил её одиночество. Уничтожить. Всех убить. Проблемы не загнали её в депрессию, боль и эти стены не могли отобрать у неё свободы духа, они лишь довели её до отчаяния, а отчаяние, наверное, самое яростное чувство, на которое способен человек, оно сильнее страсти, ведь, отчаявшись и обретя ощущение того, что ты всё потерял, ты теряешь рассудок и начинаешь действовать. В жизни главное мотив. Именно он заставляет нас действовать и делать то, на что, как мы думаем, никогда не были способны. А что может быть сильнее мотива совершить свой последний, заключительный шаг в этой жизни, когда тебе уже нечего терять, кроме самой жизни? И поэтому ты принимаешь то, что умрёшь, но, как истинно отчаявшийся человек, ты даёшь себе последние обещание - что, умирая, обязательно заберёшь с собой ещё чью-то жалкую, недостойную жизнь. - Поднимайся, - в приказном тоне обратился к ней, перестав играть на её чувствах, и сам поднялся на ноги, - Мы уходим. - Мы? - переспросила она, упрямо сидя на месте, - Да с чего ты взял, что я куда-то пойду с тобой, Бенитто? - иронически выделила она последнее слово, ясно давая понять, насколько " сильно " она мне доверяет, - Я усвоила урок не доверять чужим обещаниям. Никто не может спасти меня кроме меня самой. - Ши-ши, это правильно, - согласился я с ней, - Но я не давал тебе такого обещания. Единственное, что я могу тебе пообещать, так это то, что хуже не будет, пойдёшь ли ты со мной, или же останешься здесь в ожидании либо чуда, либо смерти. В прочем, судя по тому, как к тебе тут относятся, смерть для тебя и будет чудом. - Да кто же ты? - Ши-ши-ши, скажем так, если судьба или случай сводит кого-то со мной, то это значит, что этому человеку либо пришло время платить за свои грехи, либо ему предоставился охуенный, мать его, шанс изменить свою грёбанную жизнь. Так ты идёшь? И она поднялась с пола. - Так чем же ты зарабатываешь на жизнь, Бенитто? - после того, как она оторвала фильтр у поданной ей сигарете и закурила её с таким удовольствием, словно та была для неё глотком воды в пустыне, немного успокоившись, обратилась она ко мне; мы сидели в баре, и её руки перестали дрожать только после трёх стопок водки, выпитых одна за другой безо всякой закуски - до сих пор мне не доводилось видеть, чтобы женщина так пила. - Ши-ши, у меня самая лучшая работа в мире - высокооплачиваемое хобби. Я делаю то, что доставляет мне удовольствие, и мне за это хорошо платят, - я наблюдал за тем, как она выпускает сквозь маленькое отверстие между сжатыми губами струйки дыма, которые из прозрачных хлопьев тумана медленно расползались и расплывались в воздухе волокном еле заметного пара, и у меня создавалось странное ощущение того, что я знаком с этой женщиной уже, по меньшей мере, лет десять. В ней причудливо считались две крайности: первая - похожая на туманную, словно рутинную ночь, и вторая - похожая на военную мину, которая до определённого момента лежит незаметной и на первый взгляд даже безвредной на земле, но при этом представляет собой потенциальную угрозу, и её взрыв может оказаться для кого-то смертельным. - Ты ведь не мог быть допущенным туда, в подвальное помещение " Мишель " только потому, что вежливо попросил об этом барменшу. Ты как-то связан с теми людьми, которые занимаются тем, что отбирают документы в молоденьких эмигранток и запихивают их в бордели вроде этого, избивая и убивая их? - хоть первые эмоции бессильной ярости у неё и прошли, в её голосе всё ещё сквозило неким холодным бешенством, которое должно бы было мне не понравиться, но на самом деле чуть ли не прельщало. - Не напрямую, но мы крутимся в одном общественном сословии, хотя этот бизнес и был для меня всегда довольно противен. Нет, мой род деятельности несколько иной, при чём я всё же не стану отрицать того факта, что мне тоже доводилось убивать женщин. Но я не один из тех, кто содержал тебя в неволе. Я - наёмный убийца, механик, киллер, если тебе так будет угодно, - я смотрел на неё, ожидая её реакции и почти с благовидностью истинного джентльмена старался не мешать ей переварить эту информацию и сделать какие-то выводы, подумав, что ей, возможно, понадобиться на это время, но Мина преподнесла мне приятный сюрприз: - Жаль, что я сейчас на нуле; мне бы понадобились твои услуги. - Ши-ши-ши, тебя это совсем не беспокоит? - её ответ меня заинтересовал, и я принялся откровенно её рассматривать с любопытством одержимого своим хобби коллекционера, как если бы видел её в первый раз. - Почему бы меня это должно было беспокоить? - задала она встречный вопрос, после чего слегка насмешливо улыбнулась, - Да, знаю, что типа раз уж ты в компании с хладнокровным убийцей, то, по идеи должен испытывать панику. Парадоксально то, что обществу нужны проститутки и киллеры, но это самое общество проституток и киллеров всячески осуждает. Вопрос не в том, почему я не трепещу от твоего присутствия рядом, зная, насколько ты можешь быть опасен, вопрос в том, почему ты увёл меня оттуда? - Я просто отплатил тебе по счетам, - с этими словами я вытащил из-за пазухи её паспорт, который забрал из " Мишель " вместе с его законной хозяйкой и стопку денежных купюр, которые продвинул по покрытию стола в сторону брюнетки, - Хозяин подарил Добби носок, теперь Добби свободен. Ши-ши, можешь прямо сегодня ночью ехать в аэропорт и сваливать из Рима. Впрочем, зная о твоём положении, я бы даже сказал, что это было бы единственным разумным решением. - Отплатил? - принимая свой паспорт и деньги, уточнила она, - То есть ты всё это сделал только потому, что... - ...ты меня спасла тогда на мосту, - с утвердительным кивком договорил я за неё, - Да, ты могла просто дать мне сдохнуть, но ринулась следом за тем, о ком ничего не знала, подвергая тем самым опасности и свою жизнь тоже. Не буду сейчас говорить о том, что на такой поступок мог бы решиться только конченный кретин, но факт остаётся фактом. Поэтому моя очередь спасать тебя от падения. - Ого, какое благородство вспомнить об одном из множества случайных прохожих спустя несколько месяцев со времён первой и последней встречи, в то время как за этот период у тебя, наверняка, было ещё не одно свидание со смертью и возможность откинуть коньки. Ты вдруг меня находишь и забираешь с собой, как какую-нибудь бедную, несчастную барышню из проклятой, высокой башни. Ты не принц часом? - Ши-ши-ши, надо же, в точку. Забавно, что ты сделала этот вывод только сейчас при том, что при каждой нашей встречи на мне была королевская диадема, подлинность которой распознал бы любой идиот. - Нацепить дорогую побрякушку на себя может каждый, если у него достаточно денег. В конце-концов, деньги - это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество. За то время, что я провела в борделе, я была и школьницей, и секретаршей, и медсестрой, и стюардессой, и женщиной-кошкой, и даже ангелом, но в то же время не являлась ни кем из этих разнокалиберных персонажей - я не закончила ни школу, ни медицинский факультет, никогда не работала ни секретаршей, ни тем более стюардессой, у меня нет никаких сверхъестественных способностей, да и белых крыльев за моей спиной тоже не найдёшь. Поэтому я предпочитаю награждать людей титулами за их поступки, а не за то, как они выглядят, что носят и что говорят. - Это комплимент? - Нет, это только моё мнение. Но ты не сказочный принц. И твой поступок - не дело чести и не возвращение долга. Это было спонтанное решение, которое ты не планировал. Возможно, что даже впервые в своей жизни ты неожиданно для себя спас кого-то вместо того, чтобы уничтожить, и при этом сам не знаешь, почему. Может, тебе просто захотелось разнообразия, компании? Но как по мне.., - она потушила сигарету в пепельнице и, немного приподнявшись, перегнулась через стол, оказавшись в нескольких сантиметрах от моего лица и зашептала с тем таинственным видом, с каким обычно сообщают что-то по секрету, - Это просто голод. В твоей жизни много ощущений, но мало чувств; и ты чувствуешь непреодолимый моральный голод, голод по чём-то настоящем, поскольку твоя обычная жизнь уже не доставляет тебе прежнего удовольствия, она наскучила своей однообразностью, и как бы ты не старался разбавлять её новыми развлечениями, от этого она не становится счастливей. Ты постоянно что-то ищешь; но то, что ты ищешь, ты ни найдёшь ни во мне, ни в ком-бы то ни было ещё. Не найдёшь потому что потерял это глубоко в себе. Всего хорошего, Бенитто, - она отстранилась и, встав из-за стола, направилась к выходу. - Бельфегор. Так меня зовут, - она остановилась на мгновение за моей спиной, но тут же возобновила шаг, и вскоре за ней закрылась парадная дверь бара. Ошибки - вещь сугубо индивидуальная, как снежинки, а если так, то у меня таких целый снеговик. В Варии меня ждал разнос. Всё-таки в современном мире электронной технологии любая информация передаётся слишком быстро, из-за чего все мы давно утратили то необычайное ощущение, когда долгое время, пока идёт письмо, можешь только гадать и в неком возбуждённом предвкушении думать, что же прочтёшь на его страницах. Информация о том, что я допустил фривольность, вторгнувшись на личную территорию Католиков и забрав принадлежащее им " имущество ", уже дошла до Варии, когда я вернулся в штаб после того, как просидел в том кафе, где не так давно был с Минервой, минут двадцать, пока некое присутствие её невидимой индивидуальности, словно с её отходом какая-то частичка её существа осталась со мной, вконец не испарилась. За каждый добрый поступок приходится платить. Но только вот под " добрым поступком " я имел в виду не тот факт, что освободил наложницу братства Папы, а тот, что после того, как это сделал, не уничтожил кабаре " Мишель " вместе со всеми его клиентами и сотрудниками, включая и ту сговорчивую барменшу, которая собственно и донесла своей " крыше " о произошедшем в борделе казусе. Если бы я сделал это сразу, то после того, как Католики лишились бы одного из пусть даже многочисленных источников своего дохода, им было бы не до перечисления всех тех девушек, что погибли бы в стенах того проклятого лупанара, и, конечно же, они бы не учли, что одна из них просто исчезла. Их бы интересовали другие вещи - кто это так неожиданно наебал их на кругленькую сумму и как возместить свои убытки. Но, как я и сказал, ошибки - вещь сугубо индивидуальная, и, позабыв о необходимой жестокой расправе над общественностью в " Мишель " за приятным времяпровождением с одной из его бывших работниц, мне пришлось, как это говорится, ши-ши, пожинать плоды своего наплевательского отношения к устранению улик о замешательстве Варии. - Ты накосячил, Бел. Ты, блядь, серьёзно накосячил, - вещал мне уже на протяжении пять минут без остановки мой боевой командир, пока Занзас в тихом бешенстве пытался разрешить " недоразумения " с Католиками по телефону, одновременно, вероятно, продумывая наиболее изощрённый способ наказания для меня (зачем придумывать - мог бы просто использовать одно из тех орудий пыток, что я создал ему как раз для таких целей); он, конечно, мог бы меня просто застрелить, но уже давно свыкся с моими дерзкими выходками и, в связи с тем, что я приносил ему хороший доход, предпочитал классический метод по вышибанию из меня дури, который, кстати, никогда не действовал. А Скуало тем временем вместе с остальными, более молчаливыми, как на похоронах, офицерами, меня сторожил; и хоть он пытался создать образ разочарованного моим непотребным поведением старшего родственника, от моего внимания не укрылось его злорадство. Суперби всегда меня терпеть не мог; и ещё тогда, когда я впервые попал в Варию, и она стала моей " мафиозной семьёй ", я в очередной раз убедился в том, что в семье не без урода. - Может, обойдётся, - Луссурия, как самый мягкий из нас, как всегда искал окольные пути выхода из непростой ситуации, стараясь вселять в окружающих оптимизм; этот человек, наверное, был единственным из всего коллектива элитного отряда независимых убийц Вонголы, который, когда я попал в их узкий семейный кружок, относился ко мне как к ребёнку, заменив мне всех тех нянечек, что я убил в ночь, когда покинул отцовский дом. Прошли года, а я уже давно вышел из детского возраста, но Лус продолжал меня опекать, оттачивая на мне свои по большей части материнские, чем отцовские инстинкты. Он раздражал меня этим, и частенько в ответ на своё добренькое отношение получал в ответ агрессию, но продолжал относится ко мне, как к ребёнку. - Не хрена не обойдётся! - с вялым раздражением в голосе обратился в его сторону мой " надсмотрщик ", - Это, чёрт подери, реальная подстава, которая понесёт за собой ох какие охуенно непростые, мать их, неприятности. И этому ублюдку придётся заплатить за то, что натворил. Чо лыбишься, блядь?! - заметив мою насмешку, рявкнул он под конец своего монолога в мою сторону, - По твоему это смешно? Ах, ну да, я забыл, психам всё смешно, долбоёб ты психованный. - Ши-ши, шизофрения - это очень удобно, Скуало. Всегда есть с кем поговорить. Тебе ведь не с кем разговаривать? Так что если захочешь, чтобы я тебе мозги подправил - обращайся, - разглядывая свои ножи с загадочной, дразнящей улыбкой, учтиво обратился я к старшему по званию. Во многих аспектах этот грубоватый идиот с высокомерным видом, надменно сжатыми губами и нахальным выражением лица был моей прямой противоположностью. К примеру, чтобы вывести его из себя, не надо было прикладывать никаких усилий, достаточно просто не так на него посмотреть, или улыбнуться в его сторону. Но его запал быстро стихал. А вот мой темперамент был скорее похож на темперамент Занзаса. Нас обоих трудно вывести из себя, но загнать обратно еще сложней. Обычно же мы только раздражаемся, и в подобном состоянии ограничиваемся лишь малой демонстрацией грубого насилия - например, нечаянно кого-то убиваем. - Что ты сказал, ублюдок?! - достав из ноже свой меч, ринулся в мою сторону боевой командир, на что я тоже подзадорился, почувствовав игровой азарт, и уже в более уверенной и боевой манере сжал свои ножи. - Ну так, хватит, хватит, - встал между нами Леви А Тан, как самый послушный подручный нашего босса, и которому вполне хватало того, что Занзас уже однажды известил нас о запрете устраивать разборки на территории варийского штаба. Он всячески пытался угодить своему главнокомандующему, как верный сторожевой пёс, или девица из темы " даёт сто пудов ". - Да, успокойтесь вы оба, - присоединился к нему Луссурия, - Не хватало того, чтобы вы ещё сейчас поубивали друг друга. - Ши-ши, а мы ничего такого и не планировали, Лус. Сдохнет только он, - весело я ответил в сторону хранителя кольца солнца. - Ах ты! - сдерживаемый двумя офицерами, рвался на меня Скуало. Только один из нас отказался от участия в бытовой заварушке, и это, конечно же, был мой милый кохай, стоящий в сторонке от основной компании и наблюдающий в окно, как безжизненный матовый свет полной луны заливал территорию варийского штаба. Даже если бы тем временем в зале, где он находился, произошло бы несколько особо шумных и кровопролитных убийств, взгляд бы его не переместился. - Эй, мусор! - а вот и мой начальник; когда Занзас становился свидетелем того, что кто-то беспардонно нарушал его запрет о драках в штабе, ему было всё равно, кто кого спровоцировал и кто являлся виновником скандала, главным здесь был факт, что по чьей бы вине не начинался мордобой, именно Занзас его всегда и заканчивал. - Так, значит, если кому-то хочется сдохнуть прямо сейчас, поднимете руки! - достав один из своих револьверов и тут же сняв его в предохранителя, обратился он к нашей весёлой компании, которая тут же стала поспокойнее - Скуало засунул обратно в ноже свой меч, а я свои ножи спрятал за пазуху; не то, чтобы кто-то из нас боялся смерти, просто все мы одинаково уважали нашего предводителя, - Ты! - да, это он ко мне обращался, - С тобой я позже разберусь. - Как всё прошло? - озвучил Луссурия вопрос, который сейчас у большей части состава Варии был на уме, и в сторону Занзаса обратились десятки внимательных глаз, большинство из которых были наши подручные рангами поменьше, которые всё это время ошивались по округе. - Девчонку поймали в аэропорту и сейчас везут к нам для передачи людям Вайна. Этот козёл Роберт всё же решил умять произошедшее без лишних драм, и поэтому мы только вернём ему его вещь и ты, - да, это опять было мне, - Принесёшь ему свои извинения. " Да до хуя там. " На этом всё и закончилось. По крайней мере, для большинства варийцев. Занзас решил не выливать на мне своё недовольство, пока не будет улажено дело с Католиками. Естественно, что для всех был важен лишь тот факт, что никакой войны не будет; никого не интересовала судьба Минервы, на жизни которой по всей видимости только что был поставлен жирный крест. Оставалось только предполагать, застрелят ли её просто так, подарив почти милосердную и безболезненную смерть, или ещё перед этим хорошенько над ней надъебуться. Меня такой расклад вещей не устраивал. Две упущенные из внимания детали - а именно расправа над сотрудниками " Мишель " и то, что я лично не убедился в том, как Вильсон покинет Рим, это был для меня, как для хранителя урагана, нонсенс. Надо было исправлять положение. И, конечно же, в основу того, что я намеревался сделать, ложилось не то, как поступить, чтобы было выгодно для Варии, а как поступить, чтобы было выгодно для моего безграничного эгоизма. Речь уже не шла о благородном сохранении чей-то жизни, хоть я и признаю, что испытывал к Вильсон возможно даже нечто большее, чем просто симпатию, - особого рода склонность, которая возникает у родственных натур, а о том, чтобы было по-моему. Моя маленькая проделка, совершённая со скуки и каких-то не до конца понятных мне подобий чувств в сторону моей новой знакомой, перешла в стадию увлекательной игры. А уж игры-то я любил доводить до конца и ненавидел проигрывать. Судя по тому, как хлопнула дверь в кабинет Занзаса, тот всё ещё был не в духе. Только редкий кадр вроде меня мог сунуться к нему, когда он пребывал в подобном состоянии и пытался успокоить нервы при помощи своего многолетнего друга, зовущимся " виски ". Особенно, с учётом того, что именно меня Занзас сейчас хотел видеть в последнюю очередь, борясь с желанием выбить мне мозги при помощи пары пуль. Мне никогда не были понятны эти чувства сдержанности и терпения, к которым многие люди регулярно прибегают в своей жизни, чтобы, как по их мнению, не натворить глупости. Я же, сколько себя помню, всегда был способен противостоять кому и чему угодно, кроме соблазна. - Занзас, есть разговор, - без стука в наглую вторгнувшись в личные просторы своего начальника, что было вполне в моём духе и повторялось постоянно на протяжении долгих лет, но всё так же бесило лидера Варии, сходу сообщил я. - Мать твою, Каваллини! - только готовый сделать первый глоток виски, едва не поперхнулся Занзас, раскрасневшись так, словно у него вот-вот мог произойти припадок, - Ты что, совсем с головой не дружишь, мусор?! - и так и не использованный по своему прямому назначению стакан тут же полетел в меня; конечно, при моей реакции, он так и не достиг своей цели, вдребезги разбившись о стенку и лишь запачкав роскошный персидский ковёр на полу кабинета моего босса. - Ши-ши, я не займу много времени. А после этого можешь меня пристрелить, если посчитаешь нужным, - проигнорировав исходящую от него нарастающую злобу, я отодвинул стул около его рабочего и стола и сел напротив него, - Дело вот в чём... По мере того, как я поэтапно раскладывал Занзасу суть своей идеи, он перестал бесится и начал внимать моим словам. Я рассказал ему о своём недовольстве установленных нынче порядков с братством Папой, давя на самую больную точку - на его гордыню, натолкнул его на мысль о том, сколько уже времени мы состоим в абсолютно ненужном и непонятным, если взять во внимание превосходительство Варии над другими мафиозными группировками, мирном договоре с этими ползучими ничтожными тварями, деля с ними принадлежащую нам власть по закону " выживает сильнейшей " над Италией в то время, как уже давно могли бы, стерев их в порошок, оказаться на гребне волны. Зачем всё это лицемерие, зачем подстраиваться под кого-то только из-за уважения к его преклонному веку - внушал я Занзасу. Если Папе нужна собственная команда головорезов, если Ватикан нуждается в лучшем мафиозном отряде Италии, то почему уступать это место придурку Вайну. Кто он вообще такой? Откуда он? Что это за падаль такая, перед которой мы должны унижаться, заключая с ней мирные договора? Италия принадлежит нам, и только мы имеем право устанавливать здесь свои порядки. Разве Занзасу, говорил я, никогда не приходила в голову идея разнести их в клочья? Что, собственно говоря, ему мешает? То, как к этому отнесутся другие приверженцы старой школы? Старая эта школа на то и есть старая, что её методы работы давно не актуальны и не идут в ногу со временем. Всё старое должно храниться в музеях, а не попирать прогресс современности. В общем, к концу моего рассказа, хоть выражение лица Занзаса и осталось таким же каменным и непреклонным, я понял, что мысленно он со мной согласился. Мне, честно говоря, было плевать. И, возможно, не случись этой встречи с Вильсон, я бы ещё долгое время не поднимал эту тему с братством Папы. Во всяком случае до тех пор, пока мне не наскучило бы жить мирно и не захотелось бы ввести весёлое военное положение, способное растрясти королевскую тоску. Но всё произошло весьма кстати. Занзасу, конечно, хотелось бы пополнить свои территории, а моим упрямым желанием стало сохранить жизнь одной занимательной брюнетке. В конечном итоге, все останутся в выигрыше. А современный мир - он для атеистов, поэтому Католикам пора уйти в историю. Сезон охоты объявляю открытым. - Теперь они захотят убить меня? - Всё сложнее. Твоё участие в этой истории мало чего изменило, ведь всё уже давно шло к тому, что между нашими организациями рано или поздно начнётся соперничество за первенство, которое в конечном итоге выльется в откровенную бойню. Нужна была лишь причина, неважно насколько незначительной она могла бы оказаться. Спусковой крючок. И даже если бы этим спусковым крючком не стала ты, то вместо тебя нашёлся бы иной довод, по которому между Варией и Католиками разразилась бы война, - после краткого введения Вильсон в курс дела нынешнего положения в мире итальянской мафии, перешёл я к тому, в какой непростой ситуации ей посчастливилось оказаться, - И им, и нам в ближайшее время будет не до разрешения мелочных вопросов жизни кого-то, кто даже не имеет отношения к мафии, но в нашем кругу подобные дела обстоят так, что если кто-то оказывается замешан во внутренней вражде между двумя мафиозными семьями, то этот человек не живец. Его убьют просто из принципа - его, его семью, даже его собаку и лечащего врача, всё, что его окружает и всех, кто имел к нему хотя бы косвенное отношение. - И это ты называешь " хуже не будет "? - я чувствовал, как эта глухая злоба не только на меня, но и на весь мир растёт в ней поминутно, заставляя её раздражаться из-за всякого пустяка, по самому ничтожному поводу - хоть из-за того, что её стакан, куда она постоянно подливала водки, продолжал в её глазах оставаться пустым. К тому моменту, как теряющую последний рассудок Минерву насильно приволокли в штаб Варии, где, как она ожидала, проведёт последние часы своей жизни, не в состоянии сделать ничего, чтобы спастись, и лишь в состоянии ускорить этот процесс своим поведением, потому как умереть сразу же было бы для неё не столь страшным, чем само ожидание смерти, с ней случилось что-то вроде нервного припадка: ей не хватало воздуха, и она задыхалась; причём эта дикая отчаянная злоба не проходила по мере того, как прояснилось её сознание, а только росла. Поэтому, видя, что она уже на грани, видя её ошалевший бегающий из стороны в сторону взгляд, очевидно выискивающий что-то острое, или увесистое, чтобы выкинуть какую-нибудь из ряда вон глупую и опасную выходку, которая будет стоить ей жизни, я взял её из-под охраны и, отведя к себе, принёс сорокаградусный ядрёный напиток, на который она тут же накинулась, как умирающий от жажды на последний глоток воды. Умерев так по-идиотски от собственного отчаяния она бы не только вынудила меня признать свой проигрыш, но и возможно даже приостановила бы введение военного режима между двумя мафиозными организациями; её жизнь, или смерть ничего не решали в этой игре, поскольку игра велась не за дело чести, а за власть, но обоим сторонам пришлось бы всё-таки признать, что раз причины, которая изначально послужила им стартовым сигналом к этому поединку, уже нет, то их не разрешённые тёрки пришлось бы отложить до следующего раза. Только вот это не вернуло бы её к жизни. И поэтому эта игра не показалась бы мне теперь такой уж увлекательной. Многие игры не имеют смысла, в них играешь только для того, чтобы развлечься, но когда в результате выигрыша победителю достаётся приз, это меняет весь ход игры - она становится более азартной, более востребовательной. Конечно, тогда мне было удобнее думать, что я играю, а Минерва - одновременно моя дамка, мой джокер и мой приз в этой игре, но, как это часто со мной случалось, тогда я не осознал, когда вышел за рамки обычной игры, и этот поединок стал для меня чем-то более серьёзным, в нём уже не получалось сохранять такт дурачества и шутки. - Да. Ши-ши, ты просто не видишь всей картины. Если бы ты не оказалась между двух враждующих сторон, ты уже была бы мертва от рук одной из них. - Но только теперь моей смерти будут хотеть обе, - с наигранной понимающей улыбкой подытожила она в конце, - Я просто мисс маленькое счастье. - Ши-ши-ши, нет, не в этом дело, - я подошёл к ней и отодвинул ещё не допитую, но уже приближающуюся к своему финалу бутылку водки подальше от моей гостьи, - Достаточно, милая. Я хотел, чтобы ты успокоилась, а не заставлять тебя напиваться. - Меня никто и не заставляет. Я доброволец, - ответила мне Вильсон и, потянувшись за пузырём, налила себе ещё стопку, которую тут же осушила и, не выпуская её из ладони, приложила себе к губам, пока горькость алкоголя слегка не приутихла у неё во рту. После чего она поставила её к лёгким стуком на стол и отшвырнула в сторону; стопка, проехавшись по поверхности стола, стукнулась о бутылку, и тут я понял: - Когда ты начала пить? - С шестнадцати, - коротко и чётко она ответила на мой вопрос и тут же задала свой, - А ты? Когда ты начал убивать? - В первый раз мне не было и десяти лет. - Хм, - в её голосе появилась какая-то очаровательная сдержанность, которая не только смягчала, но и подчёркивала смелость произносимых ей выражений, - Вот видишь - у каждого свои недостатки. Бухая шлюха и ёбнутый ублюдок. Потянет на Шекспировскую пьеску, - и она вновь потянулась за бутылкой и стопкой, - Ромео и Джульетта нового поколения. Всё тоже самое, ничего не меняется - две враждующие семьи и два отморозка, которым нечего терять. Люди тянутся друг к другу потому что им мало тех проблем, что уже у них есть. - Ши-ши, не совсем понял твой пьяный лепет, но это и не важно. Факт тот, что в сложившейся ситуации тебе сейчас нельзя возвращаться в Россию. Нужно переждать где-то время, пока не закончатся разборки с Католиками. У меня есть кое-какие соображения на этот счёт. Ты была в Праге? - Нет. Моя жажда приключений закончилась после того, как приехала в Рим. - У одного моего знакомого Демьяна Кассара в нескольких главных точках нынешней Европы есть свой бизнес по оказанию кое-каких экзотических услуг, который в каком-то смысле граничит с тем, чем занимаются механики. Нечто вроде взаимной выгоды - мы предоставляем им работу, а они заботятся о том, чтобы мы продолжали работать, не попадаясь в жадные лапы закона. Название людям этой профессии существует только рабочее - " уборщики ". Механики решают проблемы, а уборщики прибирают за механиками. Проще говоря - ретушируют и избавляются от доказательств смерти. Так вот, ты поедешь в Прагу, где и примешь свои новые обязанности. Они не столь унизительные и тебе будут за них платить, как будто ты занимаешься этим добровольно; будешь жить незаметно и тихо. А когда всё уляжется здесь, в Италии, сможешь вернуться домой, или поехать, ну, когда хочешь. У тебя есть познания в анатомии человека? - На уровне средней школы, - с совершенно равнодушным взглядом ответила мне Мина. - Ши-ши, значит, освоишь по ходу, - я всё-таки забрал у неё бутыль и с ней отошёл в другую часть комнаты. - И сколько времени займёт моя новая работа и проживание в Праге? - Пока точно не знаю, но договор на год я тебе уже обеспечил, - с брезгливостью выкинув дурно пахнущий напиток в мусорку, сообщил я. - Год.., - словно повторив для себя, она скользнула руками по столу и, сгорбившись, положила на них голову, пытаясь примирится с этой цифрой и с тем, чем всем ей придётся заниматься на протяжении этого года; наверняка, она не до конца представляла себе профессию " уборщика ", особенно в таком состоянии, но некий оттенок понимания, отразившийся в её взгляде, дал мне понять, что она не в восторге от того, что её ожидает. - Ответь, зачем тебе всё это? - она неожиданно испытующе посмотрела на меня своим ясным взглядом, на который в принципе не может быть способен человек, выбухавший в одиночку такое количество водяры. - Люблю доводить начатое до конца, - взгляд её не изменился, и тогда я со смехом изменил свой ответ, - Да я нахер без понятия. Многие мои действия непонятны даже мне. - А если я попытаюсь сбежать, когда приеду в Прагу? Ты об этом не подумал? - Подумал, - с довольной улыбкой ответил я, - В конце концов, это твоё решение. Я не загоняю тебя в безвыходную ситуацию, и ты можешь либо позволить своей реальности иметь тебя до конца, либо научишься заниматься с ней " любовью ". А я лишь прослежу за тем, что ты выберешь. Человек - как роман - до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать. На следующий день я всё же соизволил проводить её до аэропорта. Так всегда: одни провожают, чтобы оттянуть момент расставания, а другие - чтобы убедиться, что уехал. И после того, как взлетел её самолёт, Минерва Вильсон исчезла из моей жизни на год. Вернее, исчезла только её физическая оболочка, потому как некое подобие неустанного присутствия частички её в моей жизни начало исходить от её непрекращающихся писем, регулярно приходящих мне из Праги. От Минервы не было никаких вестей около месяца. Я знал, что она благополучно добралась до Праги, что по нашему договору с Демьяном получила работу и место проживания, но от самой Вильсон я не получил ни единого телефонного звонка, ни даже жалкого смс-сообщения. Судя по всему, решил я, в связи с тем, что ей приходилось приучаться ко своей новой жизни и профессии, требующей куда более сильной психической устойчивости, ей было не до общения со мной, или с кем-то бы ни было вообще. Да, для меня самого насилие, смерти и убийства давно стали чем-то вполне естественным и даже необходимым для морального спокойствия, но я не ждал, что она срыву и запросто примет мой образ жизни и проникнется моим отношением ко всему этому. Чем позже человек сталкивается с чем-то подобным, чем старше он, тем сложнее ему будет это принять; многие и вовсе не выдерживают такого психического давления и, убив кого-то, или оказавшись замешанными в столь тяжком преступлении против человеческого существа, либо просто ломаются, либо мучаются воспоминаниями о случившемся до тех пор, пока самостоятельно вконец не загубят себе жизни. Здесь тот же принцип, что действует и при изучении иностранного языка - чем ты моложе, тем проще даются тебе эти познании, тем лучше ты их усваиваешь. Мне не было и десяти, когда я совершил своё первое убийство и увидел уродливую изнанку этого глянцевого мира, каким его старается представить современное общество, а потом я попал в Варию и был воспитан людьми, исчисляющими ценность человеческой жизни в цифрах, в нулях и единицах, как кассиры в продуктовых магазинах. Поэтому к своим двадцати годам я настолько привык убивать с лёгкостью и без задней мысли, словно бы каждый раз отнимая чью-то жизнь, выпивал стакан воды. Более того, я стал находить такое существование привлекательным, и уже не мог отказаться от него. Но вот с Минервой была совсем другая история, и в течении каких-то нескольких месяцев ей пришлось приспосабливаться к тому, к чему я приспосабливался годами. Почему же я был так уверен в том, что это её не уничтожит? Трудно сказать. Быть может, я смутно сознавал, что между нами есть что-то общее, что в её натуре заложено нечто родственное моей, что мы твари одной породы и одного душевного строя. Возможно, именно этим и было обосновано то дивное ментальное притяжение, что я испытал к ней впервые, столкнувшись с ней в " Мишель ". Словно два атома, соединяясь, образуют химическую реакцию. А потом мне начали приходить эти письма. Письма приходили каждую неделю по понедельникам; вначале я воспринимал их как нечто обыденное вроде отчётов по проделанной работе за сезон, которое время от времени для архива требовал Занзас от своих подопечных - они лишь в краткости описывали некие пережитые моменты из жизни Минервы, но позже, упустив из виду, как это началось, каждое последующее послание от неё стало для меня чем-то особенным, и в начале каждого понедельника я чувствовал себя, как мальчишка в предвкушении рождественского утра, когда можно будет распаковать свой подарок, никогда не зная, что ждёт внутри красиво запакованной коробочки и только догадываясь о её внутреннем содержании. Для меня то уже не были отчёты о её жизни, и именно Вильсон никогда не писала о том, как она живёт, описывая в основном то, что заставляло её задумываться, всякую мысль, которая приходила ей на ум. Постепенно эти послания на фоне непрекращающихся битв с Католиками, как будто я был на войне, в процессе которой единственной моей усладой были письма от моей девушки, которая где-то там, в мире, где нет столько крови и где никому не приходится ежедневно сталкиваться с борьбой за жизнь и честь своей страны, сама того не зная, поддерживает меня каждой новой строкой, выходящей из-под её руки, перешли в то, что я начал неосознанно переживать каждое из них, как своё собственное, как если бы это я писал ей. " Фильмы ужасов считаются самыми низкими и некачественными творениями индустрии кино, " - писала мне Вильсон, - " Это и не удивительно с учётом того, что по большей части своей они не несут в себе никакого морального смысла, ничего, над чем стоило бы задуматься помимо того, как бы ты повёл себя на месте одной из несчастных жертв, чтобы остаться в живых и каких глупых ошибок в её действиях ты бы ни за что не совершил. Несколько недель назад я пересмотрела " Пункт назначения " и пришла к выводу, что зрители сами не хотят видеть смысла в фильмах ужасов, они смотрят их только ради развлечения и поэтому не углубляются в саму тему постановки подобного кино. В Чехии этот фильм называется " Nezvratný osud ", что дословно переводиться как " Неоспоримая, окончательная судьба ". Судьба, которую не изменит ничто, ни одна из отчаянных и безрезультатных попыток героев обмануть смерть. Смерть - это судьба, - вот что этим фильмом хотели сказать его создатели. Смерть не случай, который можно избежать, потому как в конечном итоге она в любом случае настигнет каждого из нас. Случай - это жизнь, её можно не ожидать, а можно, как случается у многих бесплодных пар, без конца пытаться её зачать, пытаться создать её; но обычно у таких пар всё равно ничего не получается, поскольку жизнь даётся чем-то, какой-то высшей силой, над которой мы не властны, её не возможно вывести из пробирки. И поэтому часто случается так, что только поняв, насколько бессильны их попытки зародить эту новую жизнь и прекратив пытаться что-то изменить, женщина неожиданно беременеет не смотря на все заключения врачей о том, что она не в состоянии иметь ребёнка. Тоже самое происходит и с людьми, которые хотят расстаться со своей жизнью и вызвать смерть. Если им не суждено умереть, они не умирают, пусть даже продолжают совершать новые и новые попытки суицида. Тоже происходит и с неизлечимо больными; и, несмотря на то, как совершенствуется современная медицина, если человеку суждено умереть, он умирает в конечном итоге, пусть даже на протяжении лет делает себе операции, ведёт правильный образ жизни и принимает различные, самые дорогие лекарства. Он лишь только способен на какое-то незначительное время отдалить неизбежное. Я проверяла. Последние несколько недель я регулярно по воскресеньям выходила на автостраду за Прагой и ложилась прямо посреди неё в ожидании того, что попаду под колёса машины, чего не происходило - водителю постоянно удавалось в последний момент либо свернуть в сторону, либо затормозить прямо передо мной. Моё время умирать ещё не пришло, и я не властна над собственной смертью. У каждой свободы, пусть даже если это понятие считается абсолютным, есть свои границы. " И я проверил её слова, её идею судьбоносности смерти на примере собственной жизни, которой в результате того, если бы её теория оказалась не верной, глупо бы лишился как самый последний идиот. На одну из важных намечавшихся перестрелок с Католиками я пришёл совершенно не подготовленный; не то, чтобы я всегда стратегически продумывал план своих действий, вовсе нет, просто зная точное время и место встречи за несколько дней до битвы я постарался абсолютно физически себя исчерпать: я не спал, не ел и почти не пил, всё время заставляя свой мозг находится в усиленной мозговой активности, делая истощающие физические упражнения, без конца принимая самые различные наркотики, и не взял с собой в бой ни единого сюрекена. В общем, на стрелку я явился никакой - уколотый и унюханный, совсем не ориентирующийся в ситуации, едва стоящий на ногах, из-за чего у моих товарищей и наших врагов создавалось впечатление, что меня может сдуть один нечаянный порыв ветра. Моё состояние произвело в тот день фурор, но я не сдох, хотя при моих расчётах во время той бойни должен был бы откинуть тиару раз десять, не меньше. И тогда я повторил свою выходку. Опять ничего - я лишь добился того, что загремел в больницу, мне досталось от Занзаса, а остальные варийцы ещё долгое время после того случая косо на меня поглядывали. Моё поведение всегда вызывало у тех, кто знал меня хоть отчасти, величайшее недоразумение и замешательство, но даже таких откровенных выходок твёрдо бы вроде на первый взгляд решившего сдохнуть самоубийцы от меня никто не ожидал. " Почти ни один человек не думает о смерти, пока она не подошла к нему вплотную. Трагизм и вместе с тем ирония заключаются в том, что все люди на земле, начиная от диктатора и кончая последним нищим, ведут себя так, будто они будут жить вечно. Если бы мы постоянно жили с сознанием неизбежности смерти, мы были бы более человечными и милосердными, " - ответила мне тогда Мина, когда я рассказал ей об этих нескольких происшествиях. " Конец света - неизменно вечная тема бесед и дискуссий у всех современных народов. Даже здесь, в Чехии, где жизнь отличается о той, которой живут люди в России и Италии, говорят о конце света, который намечается в 2012 году. Я не знаю, стоит ли и мне тоже ожидать Армагедона, или это просто очередное из тех наследственных обещаний древних цивилизаций, которые никогда не сбываются. Как по мне, так это не справедливо, что конец света суждено пережить только одному поколению, ведь все люди заслуживают стать его последними свидетелями. С любым человеком на протяжении всей его жизни случается столько дерьма, что, кажется, конец света - это логическое завершение этого всего, " - гласило одно из её других писем, - " Не знаю, доведётся ли мне увидеть конец света, но если прогнозы Майя не подведут, то встречу я его, сидя на одном из самых высоких зданий в городе , где буду наблюдать падение на Землю огненных шаров с неба, слушая песню I decline группы Tragodia, куря сигарету, попивая кофе из термоса и поедая Toblerone. Я не позвоню никому из тех, кого знала, поскольку все твои слова и поступки на фоне заката человечества будут никчёмны и глупы, в них никогда не будет достаточно важности и грандиозности. Поэтому я просто буду курить лучшую сигарету в своей жизни, поскольку она будет моей последней сигаретой, пить лучшее кофе в моей жизни, поскольку оно будет моим последним кофе, и есть лучший шоколад в моей жизни, поскольку он будет моим последним шоколадом. В тот момент я буду улыбаться как никогда, буду как никогда счастлива и, возможно, по моим щекам будут течь слёзы. " После этого письма я сделал все необходимые приготовления, которые планировала сделать Минерва на случай неожиданного конца света, и, взобравшись на крышу одного из самых высоких зданий в Риме, свесив ноги вниз и включив в мп-тройке песню, которую она хотела бы услышать в последние несколько минут своей жизни, смотрел на мир, рисуя в голове картинки того, как всё, что я знал, всё, что мне нравилось и что я ненавидел ежесекундно уничтожалось прямо на моих глазах. Я видел остатки былого величия, наследства моего народа, Колизея, горящего в огне, видел панику под своими ногами, где, в ошалевшей и обезумевшей толпе безнадёжно пытающихся спастись людей, в этом нескончаемом потоке хауса человеческих тел несколько затесавшихся пар и семей, крепко обняв друг друга, смотрели в последний раз в лица любимых, видел боль, ужас и отчаяние, слышал крики, грохот падающих огненных шаров и гул колоссального разрушения, слышал плачи младенцев и людей, только что потерявших своих самых близких под обломками очередных развалившихся зданий, и улыбался. Я видел, как огромное горящее нечто несётся прямо на меня и чувствовал, как жар огня дохнул мне в лицо, развеяв мои волосы прежде чем в последний момент заживо сжечь меня, уничтожив всего меня, всю мою жизнь, всё, что у меня было и что могло бы быть. А очнувшись от потрясения всего увиденного и пережитого, как в реальности, и чувствуя, как бешено колотится сердце в моей груди, захватывая дыхание, слыша свой собственный крик, прорывающийся сквозь песню, звучавшую в моей голове, я обнаружил на своих глазах едва ощутимые и заметные капельки влаги. " Красота присутствует в глазах смотрящего, " - было написано в её следующем письме, - " Но она ничего не стоит, если не пробирается прямо к твоему сердцу. Красота - одна из величайших и могущественных сил во вселенной, она способна вернуть тебя к жизни, или же способна разрушить твоё сознание до основания. Но сегодня я взяла ножницы и обрезала свои волосы, сегодня я перестала следить за собой и за своим внешним видом, сегодня это я захотела уничтожить что-то красивое. И знаешь что я обнаружила? Когда я стояла на автобусной остановке, одетая в поношенную, грязную и порванную мужскую одежду на несколько размеров больше, которая весела на мне, как на вешалке, с капюшоном на голове, с немытым и не ухоженным лицом, с перевязанной тряпками под этой одеждой грудью, сгорбившаяся, из-за чего со спины меня можно было принять за несчастного мальчишку, лишившегося своего дома и спящего на лавочке на улице, подбирающего за остальными людьми объедки из мусорных баков, даже в таком ужасно непривлекательном виде я не смогла её уничтожить. Человек, стоявший передо мной на автобусной остановке пропустил свой маршрут, когда нечаянно взглянул мне в глаза и уже позабыл о том, что с кем-то только-что разговаривал по телефону и что к остановке подъехал автобус, расписание которого он не так давно изучал. Красота, истинная красота, она не имеет ничего общего с тем, что мы видим. Она внутри. Поэтому часто в нашей жизни происходит то, что сантиметры красоты снаружи являются этакой компенсацией за километры уродства и пустоты внутри, а то, что кажется нам неприглядным на первый взгляд, потом, если только нам удаётся рассмотреть его внутреннее содержание, заставляет наш мир замереть на какое-то мгновение. " Я вспомнил низко стоящее солнце, окрашивающее улицы в мрачный кроваво-красный цвет. Вспомнил, как отблески догорающего заката пробирались в грязный тёмный подвал заброшенного здания через единственное узкое окошко в стене на самом верху, выходящего на дорогу прямо возле проезжей части. Этот свет словно обволакивает её точёную фигуру в алое вечернее платье из тончайшей прозрачной ткани, через которую видно каждое очертание и каждый изгиб её идеального тела, даже пупырчатые мурашки на её мокрой холодной коже. Девочка с красотой жемчужины. Она уже не кричит и не молит о милосердии, не зовёт на помощь с тех пор, как я окатил её водой из старого железного ведра и встал напротив неё с канистрой щёлочи в хлопьях. Она вся в ожидании и почти не дышит; она висит где-то сантиметров на тридцать от пола со связанными руками и смотрит на меня. Во взгляде её всё ещё читается безмолвная мольба о пощаде. - Ши-ши-ши, - я швыряю в неё щёлочь из канистры. Чешуйки щёлочи прилипают к влаге на её коже и вызывают ожог, который может произойти только тогда, когда речь заходит о растворе щёлоча в воде. Такой ожёг называется " химическим ". Такую щёлочь обычно используют при прочистки канализаций, а при смешивании с водой она способна прожечь насквозь алюминиевую сковородку, или без остатка растворить деревянное изделие, поскольку подобный раствор разогревается до двухсот градусов. Именно эту температуру сейчас ощущает она на своей коже. Ощущение должно быть примерно такое, словно её сжигают заживо на костре, как ведьму во времена инквизиции. Но огня нет. И если бы она не была мокрая, то не было бы так больно, поскольку не случилась бы химическая реакция. Она кричит так, словно я её режу. Но ножей нет. И я кричу ей в ответ, стараясь перекричать её и давясь от накатывающих на меня волн смеха. За окном по автомагистрали колесят нескончаемое количество машин, эти ревущие железные звери на четырёх резиновых лапах, за чьим шумом совсем не слышно нашего крика. В тот день она лишилась своей красоты, но даже когда я избавил её от страданий, подарив ей милосердную смерть, то долгое время ещё не мог насмотреться на прелесть её замеревших в вечности карих глаз. Так, измеряя время теперь не часами и днями, а от одного письма Минервы Вильсон к другому, её письмами, возбуждающими во мне жизнь и в то же время медленно, постепенно, как вирус, передающийся воздушно-капельным путём, ломающих и изъедающих меня изнутри, я провёл год. Неважно, насколько близки люди. Их всё-ровно разделяет бесконечность. Эту простую истину жизни я понял давно ещё на примере моих отношений с Расиэлем. Старший брат - это ужасно. Даже если вас разделяет каких-то незначительных несколько минут, то так званый первенец всегда будет жить с осмыслением того, что он старше, а значит, главнее и умнее тебя, и что у него больше прав. Ваши родители будут всегда более склонны к нему, поскольку он старше в возрасте, он наследник. А уж если это брат-близнец, то начинается постоянная погоня за первенство, за доказывание, какой из двух внешне абсолютно аналогичных образцов днк получился удачнее. Вполне возможно, что не живи мы с ним от самого нашего рождения с постоянным ощущением соперничества, история наших отношений сложилась бы иначе, ведь Сиэль, как бы сильно я его ненавидел за одно только его существование, подстрекаемое смутной ревностью к обожанию его родителями и завистью к тому, что именно он первым вышел на этот свет, как бы мне не хотелось этого отрицать, до самой его смерти был самым близким мне человеком. Мы всё время враждовали между собой, но именно ближе этого врага друга у меня никогда и не было, и тот факт, что Расиэль продолжал на протяжении всей своей недолгой жизни идти на шаг впереди меня лишний раз доказывало то, насколько хорошо он меня знал и понимал, что помогало ему предугадывать все мы ходы и мысли. Но он остался в далёком прошлом, а на его месте теперь оказалась Минерва. И, встретив её в аэропорту спустя год, что мы не виделись, чувствуя на протяжении всего этого времени необъяснимую близость её сущности моей собственной и почти явственно почувствовав некий невидимый барьер между нами во время этой встречи, я не зря вспомнил спустя много лет моего старшего брата. - Мне нужно вернуться в Россию, - наконец, сказала она, когда мы спустя какое-то время сидели в одном из близко расположенных к аэропорту кафе, наблюдая за тем, как за окном стихает закатный пожар, - Мне ведь больше не обязательно скрываться? - Нет, - подтвердил я, всё ещё никак не свыкнувшись с её новым обликом. Нет, внешне она совсем не изменилась, но в ней словно что-то заледенело. Тон её голоса теперь был ровный, любезный и равнодушный. По поводу любой темы беседы у неё наготове имелось определённое, словно бы проверенное и укоренившееся годами мнение. Она производила впечатление натуры рассудительной, уравновешенной и благоразумной, и её внутренний мир теперь же напоминал мне этакий аккуратно постриженный французский сад. Была ли то маска хладнокровной вежливости и показушной добродетели, к которой она привыкла за последний год своей жизни настолько, что поддерживала свой новый облик механически даже при мне, или это то, что она пережила в Праге, на неё так повлияло, но мне с трудом верилось, что все те письма, приходившие мне на протяжении последних нескольких месяцев написала эта женщина. - Тебе больше ничего не угрожает и ты, конечно, можешь вернуться в Россию. Но надо ли? Это действительно то, чего ты хочешь? - Чего я хочу, - задумчиво повторила она, - Ещё не так давно для меня не было ничего важнее думать о том, что когда всё это, наконец, закончится, я смогу вернуться домой. Одна только мысль об этом дарила мне чувство освобождения, и ощущение открывшегося передо мной простора словно ветром овевало мою душу... Я знал, о чём она говорила. То была ностальгия. Отрицание мучительного настоящего. Но лично я никогда не испытывал ничего подобного по двум простым причинам: во-первых, я никогда не сожалею о своих решениях, во-вторых, моё прошлое не было настолько счастливым, чтобы мысленно к нему возвращаться и думать " да, было время, когда жить было проще ". Меня вполне устраивала та жизнь, которой я обладаю сейчас, и я не хотел что бы то ни было в ней менять. - Но теперь я уже ни в чём не уверена. Наверное, я просто утратила способность чего-то хотеть, - договорив это, она замолчала на какое-то время, но прежде чем я решил, что ей больше нечего сказать по этому поводу, добавила, - Не знаю, если это вообще возможно после всего пережитого просто вернуться домой к своей прошлой жизни и зажить там, словно ничего из того, что случилось со мной за последние годы, не было на самом деле, - она бесчувственным взглядом наблюдала за тем, как закат сменялся ночным мраком, который словно погребальный покров, раньше времени накинутый на тело умирающего, мало-помалу окутывал улицы. - Ши-ши, знаешь, а я только сейчас понял, что в течение всей нашей переписки, пока ты была в Праге, делясь со мной в своих письмах всеми своими мыслями, впечатлениями и переживаниями, мы ни разу не затрагивали тему твоей жизни, твоего прошлого. И ты мне так и не сказала, почему впервые решила приехать в Рим. - Да, но ведь ты так же не рассказывал мне нечего о себе. - Просто это не имеет значения. - А моё прошлое имеет? - Нет. Это всего-лишь моё любопытство. - Тогда я тебя разочарую. В этом нет ничего интересного. Просто когда-то давно я думала, что где-то трава зеленее и что за границей, которая многим россиянам представляется как некие врата в иной, лучший мир, меня ждёт счастливая жизнь, - хоть внешний вид её остался таким же чопорным, я разглядел за ней исконную, глубоко укоренившеюся трагедию человеческой жизни. - Ши-ши, вот как? - конечно же, я ей не поверил, и не видел смысла этого скрывать, - Ты просто глупо ринулась за мечтой? Бросила всё в один день и ни с чем, ни к чему не подготовленная свалила непонятно куда за хлипкой надеждой на лучшую жизнь? - Я же сказала, что в этом нет ничего интересного, - даже видя мою откровенную насмешку над её словами, продолжала она стоять на своём. - Нет, это очень интересно, - иронизируя, не согласился я, - А в этом твоём, ммм, решении о том, что " где-то трава зеленее " случайно никак не замешаны те шрамы на твоём запястье? И тут её хладнокровность и деланное равнодушие рухнули. Впервые с момента нашей встречи в ней появилась жизнь; она выражалась в том, что Мина покраснела так, будто по отношению к ней совершили величайшую бестактность, рассказали самый сокровенный её секрет. Кое-как справившись с этими эмоциями, она спросила: - И что же ты ожидаешь услышать от меня в ответ? - А что обычно ты отвечаешь, когда тебя спрашивают об этих шрамах? - Что в детстве на меня собака напала. - Ши-ши, забавно. И тебе верят? - Нет. Но больше не задают таких идиотских вопросов, - ага, вот и первая грубость; Снежная Королева растаяла, - Люди просто принимают ту правду, которая наиболее удобна мне. - А на самом деле? - продолжал я на неё давить. - А на самом деле в жизни человека иногда случаются такие моменты, когда единственным и самым лучшим лекарством, которое избавит тебя от боли, оказывается комбинация горячей ванны и холодного лезвия. Доволен?! - запальчиво крикнула она в конце, очевидно не беспокоясь по поводу того, что этим своим тоном на повышенных тонах только-что стала объектом всеобщего внимания. - Ши-ши, нет. Ещё нет, - ответил я ей с лукавым задором. - Хорошо, давай же тогда, скажи мне, что ещё ты хочешь от меня услышать, - злобно произнесла она. - " Да ", - наблюдая за тем, как она бесится с лёгкой непринуждённой улыбкой, сказал я. - Что? - всё ещё раздражённо, но теперь и в неком замешательстве переспросила Минерва. - Выходи за меня. Она ещё несколько мгновений неподвижно находясь в той же самой позе, молча ориентально смотрела мне в глаза, не зная, удалось ли ей нацелиться своим пронзительным взглядом правильно, поскольку те скрывала непроглядная ширма моей густой длинной чёлки, словно пытаясь найти подвох в выражении моего лица, после чего так же молча, ничего не сказав, резко встала из-за стола и, оставив стоять возле столика свой один-единственный небольшой чемодан, почти бегом вылетела из кафе, схватив по пути у ошеломлённой официантки прямо с подноса стакан с виски и, не слушая её возмущённый голос, доносящийся ей вслед, выбежала на улицу. - Ши-ши-ши, - посмеялся я над её поведением и, выудив из кармана несколько денежных купюр, вставая, положил их на стол. - Нервная у вас подруга, - всё ещё с удивлением и осуждением поглядывая через высокие окна кафе на улицу, где остолбеневшая неподалёку Минерва пыталась перевести дыхание, попеременно поднимая голову вверх, словно пыталась рассмотреть что-то в свете невероятно блестящей луны, плывущей сквозь мрачные облака, и опуская её для того, чтобы глотнуть ещё виски из украденного с подноса этой самой официантки стакана. - Она мне не подруга, - сказал я, поднявшись из-за стола, - Эта моя жена, - после чего бросил на официантку один из тех быстрых признательных взглядов, которые любого из нас превращают в раба, и который она, конечно же, не заметила и сказав, - Посторожите чемодан, мы сейчас за ним вернёмся, - вышел следом за Вильсон. - Ши-ши, ну что ты так распсиховалась? - подойдя к пытающейся успокоиться Минерве, обратился я к ней. - Ты знаешь, - с передышкой, чтобы лишний раз не раздражаться, сказала она, - Год мы с тобой не виделись после того, как ты просто неожиданно появился в моей жизни и перевернул её с ног на голову, а теперь ведёшь себя как... - Как кто? - не в состоянии перестать улыбаться, спросил я у неё, - Но, милая, ты бы могла и вовсе не писать мне, а просто переждать этот год и уехать в Россию, как и планировала. Но ты писала каждую неделю, и по истечении срока вернулась в Рим. Ты сама-то знаешь, как это выглядит? - Как и ты, я не понимаю некоторых своих действий. - Ши-ши, вот я и предлагаю тебе не понимать дальше в роли моей супруги. - Ты.., - она усмехнулась, переваривая очередную порцию злобы, - Ты меня любишь? - При чём тут любовь? - задал я ей встречный вопрос, - В любовь я не верю. Я верю только в то, что вижу собственными глазами, а любовь - она, как ветер, её невозможно увидеть, её можно разве что почувствовать. Я верю в смерть. Её-то я вижу каждый день, и она реальнее всего на свете. - Тогда почему ты на ней и не женишься? - огрызнулась в ответ на мои слова Минерва. - Ши-ши, сам часто задаю себе этот вопрос. Мне постоянно кто-то мешает, только стоит мне решить пойти к ней с этим предложением, как меня кто-то останавливает. Ты знаешь это, ведь ты уже один раз помешала мне жениться на ней, - помнишь, тогда, на мосту? Брак со смертью неизбежен для каждого живого существа, но обычно это событие - последнее, что происходит с нами в жизни. - Ты хоть сам осознаёшь, что несёшь? - продолжала изливать на мне своё раздражение моя спутница, хотя я и знал, что мысленно она со мной согласилась. - Конечно, осознаю. Боль, - я выудил из-за пазухи пачку сигарет - одна из моих давних дурных привычек, я даже не помню, как она появилась, - Кстати, ты допила? Надо стаканчик вернуть, а то, ши-ши, как-то некрасиво получится. - Тогда зачем ты хочешь жениться на мне, если не любишь меня? - А люди только по любви женятся? Если ты так думаешь, то неприятно, конечно, разрушать твои романтичные иллюзии по поводу брака, но на то существует множество иных причин. По расчёту, на пример, от ощущения неполноценности и безвыходности, да хоть, - я взглянул на стакан в её руке, - По пьяне, если тебе такой вариант не претит. - Ты невозможен. - Вполне возможен, раз ты сейчас со мной говоришь. Или ты думаешь, что у тебя шизофрения? - Эй, семейная парочка! - окликнул нас мужчина в костюме, стоящий в раскрытых дверях кафе (наверняка, менеджер), - Я, конечно, понимаю, что у вас сейчас серьёзные разборки, сам женат, но имущество казённое-то верните. - Ши-ши, на минуточку, дорогая, - ласковым и любезным тоном обратился я к Минерве, аккуратно взяв из её изящных женских пальчиков стакан и под её немного недоумевающий, но наблюдательный взгляд отправился с ним, не переставая улыбаться, к менеджеру. Пессимист думает, что стакан наполовину пуст, оптимист думает, что наполовину полон... А я придерживаюсь мнения Занзаса - я думаю, что стаканом можно бить людей. Поэтому, подойдя быстрым шагом к ни о чём не подозревающем мужчине в костюме, вместо того, чтобы передать ему " казённое имущество ", хорошенько уебашил его им по голове. Стакан сразу не разбился (видимо, он был сделан из какого-то более прочного, особого стекла) поэтому я продолжил им молотить его ещё некоторое время, пока менеджер не свалился на землю, а следом за ним под любознательные и загоревшиеся взгляды посетителей того кафе не выскочила та самая официантка, кинувшись к своему валяющемся в полубессознательном состоянии боссу. - Хулиганьё! Что вы творите?! - восклицала она, хлопая начальника по щекам вроде как, чтобы привести его в чувство, хотя то, с каким остеревением она его лупила больше было похоже на то, словно она хотела его добить и обижалась на то, что я уложил ублюдка в одиночку, не дав ей поучаствовать в расправе. - О, прошу прощения, мы уже уходим, - с искренностью джентльмена извинился я перед ней, после чего прошёл мимо обоих за чемоданом Вильсон и, вернувшись к безучастно наблюдавшей эту сцену Минерве взял свою слегка остолбеневшую невесту за руку и повёл её за собой. - Зачем ты его избил? - обратилась она ко мне, когда я уже поймал такси и назвав адрес, вновь оказался весь во внимании моей спутницы. - Но не убил ведь, - снисходительно улыбнулся я в её сторону. - Думаешь, я такая? Поэтому ты считаешь, что у нас что-то получится? Думаешь, мы одного поля ягоды? - не разделяя моего романтичного настроения, олицетворяла саму угрюмость Вильсон. - Да. А разве это не так? Знаешь какая между нами разница? У тебя всё как надо. У меня - как мне нравится. - И куда мы едем? - Ко мне. - Хочешь сказать - в Варию? - Нет. - Так ты серьёзно это, в смысле, с предложением? - Вполне. Что тебя так удивляет? - То, что я не вижу причины. Или ты ко всему с таким легкомыслием относишься? - Тебе правду, или солгать разок для поэтичности? - Это идиотизм. Ты действуешь вне всякой логики. - Просто я романтик. А романтиком, знаешь ли, быть выгодно. Это многое объясняет. Почему ты поступаешь нелогично? Я романтик. Почему ты идиот? Я романтик. Почему у тебя труп в подвале? Я романтик, - перечислял я своей слегка нервной невесте, пытаясь ориентироваться на её резкие переходы в настроении и понять, о чём она думает, если ещё несколько минут назад ей еле удавалось сдерживать переполняющее её раздражение, а сейчас она ведёт себя как самый последний аристократ с должным ему хладнокровным безразличием, - Я вовсе не обрекаю тебя на нежеланный брак, и если ты думаешь, что я тебя чем-то обязываю, или ущемляю твою свободу, то ошибаешься. Если хочешь, я могу прямо сейчас высадить тебя возле какого-нибудь отеля, где ты переночуешь ночь, а завтра прямо же с утра спокойно уедешь обратно в Россию, или куда-либо ещё. - А если я останусь? Хочешь сказать, ты сделаешь меня счастливой? - Нет, - легко и непринуждённо тут же ответил я, - Но хуже не будет. Кстати, мы как раз проезжаем Хилтон. Так тебя высадить? Сам не знаю, для чего тогда были нужны весь этот пафос и притворство. Пытался ли я таким образом утолить своё королевское эго, несклонное преклоняться перед кем бы то ни было ради достижения любой существующей высшей и вожделённой цели, или же проверял так чувства Минервы ко мне, даруя ей свободу воли, свободу выбора, способные подсказать ей наиболее желанное и нужное для неё решение? Вполне возможно, что я делал это и для того, и для другого. Но так же не стану отрицать и возможность того, что я, как и всегда, что является одной из моих основных черт характера, не до конца отдавал себе отчёт о том, что делаю, что чувствую и что думаю. Ураган всегда действует под влиянием момента, его действия хаотичны, у него нет ни плана, ни пункта назначения, ни меры. Если бы я был хоть чуточку суеверен, или верил бы в судьбу, решил бы, что именно моё становление хранителем урагана Варии сделало меня такой личностью, которой я и оставался потом на протяжении всей своей жизни. Она сидела и смотрела в другую сторону, в окно, упираясь кончиком большого пальца правой руки к своей верхней губе, словно бы собиралась погрызть ноготь, и, не моргая, думала над моими словами. Но в конечном итоге положила руку на сидение и тихо, но внятно ответила: - Нет. Едем до конца. - Oh, je ne parle pas francais, - досадно издал Луссурия над учебником французского языка, когда я на следующий день зашёл в штаб Варии. Варийцы уже давно свыклись с тем, что я не с того, не с сего мог исчезать на период от нескольких дней до нескольких месяцев, поэтому никто лишних вопросов не задавал, только вот этот извращенец с петушиной гривой тут же поспешил меня обрадовать одной новостью: - Ты едешь в командировку, Бел-чай. Tu vas voyager a Paris! - известил он, вставив в свой монолог для звучности и подчёркивания своей тяги к Парижу несколько французских слов, - И я еду с тобой. Решение Занзаса. Поездка через три месяца. - Ши-ши, сомневаюсь, что тебе следует рассчитывать на мою компанию, Лус. У меня другие планы. - О, Бел-чан, что может быть важнее планов, составленных нашим чёрствым, но всё таким же темпераментным и мужественным боссом? Это ведь Париж, в конце концов! - строя из себя романтичную француженку, или как он таковых представляет, разглагольствовал офицер Варии. - Свадьба. И, поскольку она моя, мне желательно на ней появиться. - Как свадьба? - точно обеспокоенная матушка, которую от вязания оторвало появление её блудной дочери на пороге с ребёнком, принесённым в подоле платья, изумлённо и поражённо переспросил Луссурия, едва не выронив учебник французского из рук. - Чего и стоило ожидать, - сидящий в кресле напротив Скуало, чьё присутствие я проигнорировал, отложив свежий выпуск газеты, совсем не выглядел удивлённым на фоне хранителя солнца, - Чего ты так удивляешься? Я вот лично по его поведению это уже давно заметил. Придурок повзрослел - ясное дело, на это повлияло женщина. Занзас ведь в своё время не смог его воспитать. - Бел-семпай женится? Серьёзно? - вошедший в комнату отдыха Франческо тут же подключился к разговору, как будто до того, как известить всех о своём присутствии всё это время подслушивал нашу беседу под дверью. - А вот это уже правильно, - кивнул Суперби, - Дельное проявление неожиданности. Хотя если уж с тобой кто-то встречается, то, наверное, и с этим придурком можно. Как там, кстати, твоя студенточка по обмену? Её ведь Маргарита зовут, а то я всё время путаю? - Я бы вас попросил не трогать мою девушку, Скуало-сан, - с холодной сдержанностью отреагировал иллюзионист. - Ну я поздравляю тебя, Бел-чан, - тем временем отойдя от первого впечатления, расплылся в искренней радостной улыбке Луссурия, - Организатор свадьбы не нужен? - Заткнись. Если нам понадобиться гей-вечеринка, мы к тебе обратимся, - буркнул в его сторону боевой командир, - А вот организацию мальчишника я беру на себя. Луссурия, тебя мы, конечно, не приглашаем. Это ведь мальчишник всё-таки, а не девичник. После победы над Католиками поведение Суперби в обществе изменилось в лучшую сторону, это стоит признать. Хоть он и остался по природе своей вспыльчивым грубияном, перестал хамить и давить на окружающих по любому поводу. Не могу сказать, что я от этого стал лучше к нему относится, но антипатия немного спала. Скуало стал больше похож на Занзаса, и теперь вместо вызова в голосе он говорил презрительным тоном человека, сознающего своё превосходство. Всё же лучше, чем его былые беспрестанные оры. - Мне всё-равно, организуй, что хочешь, Ску, - ответил я. - Так вы серьёзно, Бел-семпай? - не унимался Фран. - Ши-ши, лягушка, я что, по-твоему, не могу ни к чему относится серьёзно? - вопрос этот хоть и был задан Франческо, но весь состав Варии, присутствующий в комнате отдыха, внезапно позамолк. Как и водится, все они решили, что предстоящая мне свадьба была очередной краткосрочной забавой, пришедшей мне на ум. С тех пор, как Минерва стала жить у меня, прошло два месяца. Время близилось к нашей свадьбе, и мы вели себя как образцовая семейная пара. Ну, почти как образцовая. Минерва, пожалуй, была единственным человеком, который мне ничем не докучал. Она жила со мной бок о бок и как будто бы очень сильно меня любила, но только в часы, отведённые для любви, поскольку строго следила за собственным, раз установленным ей порядком для работы и творческой деятельности (как оказалось, она любила писать) и не выносила, когда её отвлекали от дел. Вспоминая Шелли о'Брайн я даже порой поощрял эту хладнокровную обходительность Вильсон. Шелли преследовала меня своей назойливой нежностью, вертелась вокруг меня и сюсюкала как девчонка, очевидно полагая, что это придаёт ей особую прелесть, разыгрывая из себя героиню мелодрамы. А все те ласковые словечки, которыми она меня окликала, доводили меня бешенства. Я перенасытился ею и этим отношением к себе уже за каких-то несколько месяцев, и понимая, что моё терпение подходит к своему логическому концу, стал вкладывать в эти отношения больше себя самого, удивляя, пугая и расстраивая её своим поведением. В каждых отношениях всегда наступает момент, когда один решает, что пришло уже время вести себя, как обычно, а второй недоумевает, почему это первый так резко стал таким мудаком. Но Шелли с решимостью отчаяния ухватилась за меня, бросаясь в эту любовь, как бросаются с камнем на шее в воду. Единственное, что было общего между этими двумя женщинами, между о'Брайн и Вильсон - то, что их обоих я регулярно доводил до слёз; только вот у Шелли то был плач романтичной Джульетты, а у Минервы более взрослой и осмысленной Дионы. Но не стоит считать их невинными жертвами. Во всяком случае, вторую из них. Поскольку за каждую свою пролитую слезу Минерва беспощадно уничтожала мои нервные клетки, мстила, и в скором времени её печаль оборачивалась в острую, жестокую и жгучую, как зияющая рана, ненависть, требующую своего грандиозного проявления. Когда Мина злилась, злость её была подобна ярости Занзаса, и она пёрла, как танк, давя и разрушая всё на своём пути. Как и меня, когда проливалась моя королевская кровь, её фактически невозможно было остановить, и она продолжала рваться в бой даже на исходе своих сил, даже когда её проигрыш, способный стать реальной угрозой для её жизни, был очевиден. В такие моменты она желала не просто причинить мне боль, какое желание весьма часто посещало меня в отношении к ней самой, а именно жаждала моей смерти, хватаясь за свой пистолет. Поэтому по прошествии некоторого времени мне пришлось начать сбегать из дому, когда взрывалась моя черноволосая бестия, чтобы в запале очередного скандала мы друг друга не прикончили. Никто из нас не боялся болезненной и насильственной смерти, и это, пожалуй, было нашей главной проблемой. А с учётом того, что в отношении Минервы мои стоп-сигналы ещё кое-как с перебоями работали, заканчивать эти сколки по большей части своей приходилось мне. Что там говорить, по сравнению с моей невестой, война с Католиками начала казаться мне детской забавой. Поэтому с определённых пор некоторые свои эмоции и желания я начал сдерживать в её присутствии, чтобы не давать ей лишнего повода для беспокойства. А уж тот день, когда я решил убить её семью, был бы, конечно же, одним из прекрасных поводов для очередного скандала. Эти письма стали приходить спустя несколько недель после того, как она начала у меня жить. Вильсон стала посылать подачки своим родителям в России, решив, что раз уж у неё есть не ахти какой желанный, но всё же стабильный заработок в конторе Демьяна, поддерживать своих стариков финансово. Только те, как оказалось, были рады не столь тому, что могут себя позволить ремонт в квартире сделать, а больше тому, что получили адрес, по которому могут связаться с дочерью. На их письма Вильсон не отвечала, не зная, как и с чего ей начать, но очень сильно переживала по поводу каждого послания от них. А потом переживать начал я. В один из таких вечеров, когда она читала очередное их письмо, я застал её за этим делом, и тут какое-то удушливое чувство своими грубыми руками схватило меня за горло, перекрыв мне кислород. Я видел, с каким выражением Мина читала письмо, пришедшее ей от её родителей, видел её нежный и грустный взгляд, один из тех взглядов, что переворачивают нам душу и что был для меня в новинку, и по моему телу прошлась волна неприятной дрожи - то была охватившая меня, странная и неотвязная, зудящая и гложущая, непреоборимая ревность; чувство, ни разу не посетившее меня со времён моего далёкого детства, ставшее для меня впервые в жизни прочным основанием для убийства моего старшего брата, которое, подобно цепной реакции в домино, понесло за собой цепочку других убийств на почве страсти и отчаяния. И в этот момент вместо того, чтобы проникнуться глубокой тоской Вильсон по дому и по её родителям, я испытал жгучую ненависть к ней и к её семье. Захотелось крепко схватить её за волосы на затылке и несколько раз с силой ударить её лицом о стол, разбить ей его в кровь. Не представляю усилиями каких высших сил мне тогда удалось превозмочь это желание. - Пойду пройдусь, - едва скрыв раздражение в своём голосе, сообщил я Минерве, которая в некой растерянности отвлечённая от своих мыслей моими словами оторвалась от перечитывания письма и, взглянув на меня, еле заметно кивнула. Когда я изъявлял желание о ночной прогулке, она не задавала мне никаких ненужных вопросов, понимая, почему время от времени я отлучался на ночь из дому, воспринимая это как нечто обыденное и естественное. - Хорошо, - а когда я уже развернулся, чтобы уйти, окликнула меня, - Подожди, - встала из-за стола, подошла и вроде как материнским жестом поправила воротник моего пальто, - Смотри, там холодно. - Ши-ши, я тебя умоляю, - я одарил её сдержанным в своей враждебности поцелуем и прежде чем она успела бы спросить, что со мной, поспешно вышел из дому. " А вот в России сейчас должно быть действительно холодно, " - подумал я с нетерпеливым, яростным возбуждением, и пошёл на поиски своей сегодняшней жертвы, попутно продумывания план своей грядущей поездки к родственничкам своей невесты. Ну не любил я делиться с кем-то, что тут поделаешь. Мине я потом объяснил свой отъезд как неожиданную командировку в Мадрид, даже предоставил ей использованные билеты и счета за отель, которые мне с радостной самоотдачей сфабриковал один из варийских послушных. А извещение о смерти своих родителей, умерших при вполне обыденных обстоятельствах - мать якобы задохнулась во сне, а отец, работающей на железной дороге, в скорости после её смерти попал под поезд, перед чем соседи видели его несколько дней ходящего с бутылкой и не просыхающего, она получила только через месяц после нашей свадьбы. Слёз, конечно, было море, самобичевание, речи раскаяния, разговоры по поводу того, что если бы она потрудилась хоть раз навестить их, то всё могло бы обернуться иначе, весь этот период длился какое-то время в накале страстей, и мне тоже пришлось смириться с тем, что ей надо всё это высказать и выплакать, но со временем она, как и все, кто теряет близких людей, успокоилась. Что имеем-не храним, потерявши бухаем, ноем, живём дальше, а хули делать ещё. Но мне, во всяком случае, стало гораздо легче от того, что я избавился от соперников за сердце своей супруги, и что кроме меня у неё никого не осталось в этом мире. Моё эгоистичное чувство собственности было удовлетворено, чего не случилось много лет назад, когда я зарезал старшего брата. А ведь если мои родители тогда успокоились бы так же, как Мина, и посветили ту любовь, которую хотели посветить Расиэлю, мне, как своему единственному сыну, моя нынешняя жизнь, может, сложилась бы иначе. Но чего не стало, того не стало, и об этом я ни капли не сожалею. Даже после того, как моя жизнь с Минервой покатилась ко всем чертям. Странности в поведении Вильсон я начал замечать постепенно. И по мере их открытия медленно спадал с моих глаз неясный мираж счастья, что я себе вообразил с наступлением в моей жизни нового, неизведанного этапа, этапа супружества. Изначально Минерва была очередной моей попыткой на нормальную, семейную жизнь, спокойную и размеренную. Конечно, факт того, что оба мы состояли в мафизоных организациях и были личностями неординарными исключал собой возможность нормальной семейной жизни, но в целом положение женатого человека меня устраивало, не смотря на всё новые и новые странности, обнаруживаемые мной за моей супругой - это не мешало существовать и далее золотым облакам, сотканным из надежд, в моём подсознании. Но потом моя фантазия начала чем дальше, тем сильнее попираться и переплетаться с реальностью. Вначале тому наибольшим образом поспособствовала зловредная привычка Мины регулярно напиваться до чёртиков. Она пила постоянно - уже утром разбавляла свой кофе доброй порцией ликёра, а бывало, что и ночью, поворочавшись в постели с полчаса, вставала и уединялась на кухне с бутылкой водки. Я не одобрял этого, но старался не докучать ей своим недовольством, проявляя недюжинное понимание к её алкоголической зависимости, считая, что она так избавляется от стрессов, связанных с её профессиональной деятельностью. В конце концов, многие из тех мафиози, которых я знал лично, на чём-то сидели - иглы, порошки, таблетки, трава, особый табак, да даже тот же самый Занзас на протяжении многих лет не расставался с бутылкой виски (порой мне казалось, что он больше ничего и не пьёт). Иногда это необходимо - чем-то обманывать свой рассудок, чтобы заниматься тем, чем занимаются все эти люди. Конечно, есть и такие личности, как я - те, которые научились этим наслаждаться и вместо зависимости на каких-нибудь психотропных препаратах стали зависимы от жажды чужой боли. Но таких единицы. Меня запах крови дурманит и пьянит, он доставляет мучительное наслаждение, вызывая во всём теле неясное ощущение возбуждающей неги и предсмертной истомы. В разделе психологии этому, кажется, даже есть специальное название - искренний, глубоко укоренившейся садизм, доминантство. Но с Миной это иначе. В ней много злости на мир, которую она порой выплёскивает на окружающих, но именно жажды чужих страданий, жажды кого-то кромсать и мучить до смерти в ней нет. В этом смысле Минерва была больше подобна Скуало, нежели мне. Она могла кого-то избить, могла даже убить, но одним, или несколькими конкретными ударами, не оттягивая момент смерти своей жертвы, а просто давя её, как таракана тапком. Мне же для удовлетворения требовался именно вид крови, её неповторимый запах, крики, вопли, мольбы о пощаде. Расправы над моими жертвами всегда были не спешны, в ним уделялось внимание деталям; я не брезгал, помещая кого-то в кубик-рубик (устройство для переломов костей, придуманное мною же в одну из былых бессонных ночей, которое теперь же являлось достоянием варийской камеры пыток) и наблюдая за человеком, который крутился в квадрате из пуленепробиваемого стекла, оснащённого шипами изнутри, которые рвали ему плоть в то время, как в его теле ломалась каждая косточка до тех пор, пока он сам не превращался в мешок с костями, не психовал, зажимая какой-то женщине щипцами и отрывая ей кусочки груди, разрезая их ножницами; я забавлялся, когда заставлял свою жертву встать боком ко мне, а потом стрелял в неё из пистолета в упор, намереваясь (если это женщина) выстрелом оторвать у неё один из сосков, или (если это мужчина) - головку члена, меня не тошнило, когда я отрезал своему лабораторному " кролику " клитор бритвой, а потом насиловал его при помощи раскалённого железного цилиндра, который вгонял во влагалище ударами молотка. Что же касается Мины, то мне пару раз доводилось видеть её во время работы по утилизации трупа, когда она с каменным лицом заранее себе что-то внушала и, отстранившись от реальности, исполняла своё очередное задание, на которое шла, уже предварительно напившись и взяв с собой про запас ещё одну бутылку. Не то, чтобы она боялась и нервничала из-за этого - по началу, в Праге, когда ей только приходилось примиряться со своей новой профессией, уверен, её выворачивало от этого, но теперь она вполне могла перекусывать за этим делом, а когда рядом был я, даже пыталась шутить. Но всё же это не доставляло ей удовольствия. И, как и я, когда мне требовалось успокоится, временами она считала: считала - раз, считала - два, считала - три... Порой про себя, а порой вслух. Но со временем её пристрастие к алкоголю начало набирать опасные обороты. Она пьянела до помешательства, терялась в реальности и превращалась чёрт знает в кого. В таком состоянии она даже пару раз пыталась развлечься моим излюбленным способом - найти кого-нибудь и измучить до смерти. Да только вот когда начинала немного трезветь и смотреть на то, что делает, уже более-менее здравым взглядом, её тошнило и с ней случался припадок, истерия и нервные срывы. Вначале, пока кипение её эмоций только-только добиралось до своей точки срыва, у неё судорожно подёргивались щёки, пока она стояла неподвижно над своей изуродованной и задыхающейся от боли жертвой, и только плечи у неё вздрагивали от беззвучных рыданий. Но затем приходил тот самый пик, и её просто вырывало с корнями. Наверное, даже я на посторонний взгляд не выгляжу таким бешеным и обезумевшим, когда проливается моя королевская кровь, какой выглядела она в моменты, когда " взрывалась ". И чем чаще с ней начали случаться такие периоды, во время которых она, порой, мысленно отсутствовала в реальности по неделям, чем очевиднее для меня становился тот факт, что она сходит с ума. Не помогало ничего. Лекарства, встречи анонимных алкоголиков, мой личный надсмотр и давление с моей стороны, даже когда я поместил её в клинику на полгода, то, выйдя, она продержалась с месяц, после чего всё началось по новой. Аутом для меня стал тот день, когда на годовщину со дня нашей свадьбы я вернулся домой, и обнаружил её со спутанными, взъерошенными волосами валяющуюся в непонятной и неудобной позе для сна на кровати со скомканным постельным бельём. По началу я принял этот жест за то, что она сильно устала на работе, или, что вероятнее, напилась и отключилась, но потом я наткнулся на две пустые упаковки от какого-то сильного снотворного, и ситуация начала принимать динамичные нотки. Давно я не испытывал подобного накала страстей, как в те минуты, когда перетаскивал её в ванную, куда залез вместе с ней, положив её спиной себе на грудь и, включив холодный душ, засовывал ей пальцы в рот, пытаясь вызвать рвоту. Психическое состояние моей супруги хоть и беспокоило меня в последние время, но всё же не мешало делать поспешные выводы при сколках, которые я афишировал как " мне бы твои проблемы ". После того случая я окончательно понял, что мне бы её проблемы - я бы уже верёвку намыливал. А Мина была единственным в моей жизни человеком, которому я был способен простить, что угодно - ложь, обиду, оскорбление, предательство. Всё, кроме смерти. Поэтому никогда ещё за свой век я не старался кому-то сохранить синеющую и холодеющую жизнь, как в тот день, когда она наглоталась таблеток. Я бы сказал, что прошлое, давняя попытка суицида Минервы, постучалось тогда в дверь, но нет, оно выбило её с ноги! Спасти её тогда мне всё же удалось. И, слегка приведя её в чувство вызванной рвотой, я оставил её на несколько секунд, чтобы сбегать за телефоном, и, вернувшись обратно к ней в ванную, уже только тогда вызвал скорую. Я не мог оставить её саму хоть на несколько минут не опасаясь, что она воспользуется моментом и совершит ещё какую-нибудь глупость в подобном роде. Поэтому всю последующую неделю, пока она лежала в госпитале, где ей, как и подобает, по всем правилам уже хорошенько промыли желудок, но оставили для профилактики ещё на некоторое время повалятся в палате под капельницей, я сидел с ней, не выходя на работу и не возвращаясь домой, чтобы толком поспать и привести себя в порядок. Она, конечно, когда пришла в себя и приняла свой обычный осмысленный сдержанный образ, которым вроде бы пыталась меня успокоить и внушить мне, что всё в порядке, по несколько раз на дню объявляла, что осознала свою ошибку и что мне не стоит сидеть возле неё сутками, но на меня это не действовало. А потом случился тот разговор с её лечащим врачом. - Мог ли в последнее время в вашей семье случится некий казус, который её сильно расстроил? - вполне логичное начало диалога, и хоть я не видел в нём никакой пользы, обошёлся без грубостей в сторону врачевателя. - Нет. - А вы не замечали перемены в поведении вашей супруги? Стрессы, депрессии? - Нет, - конечно, я не отвечал на его вопросы правдой. Правда бы сейчас была излишня. Особенно, с учётом того, что медицина классифицирует депрессию, как тяжёлую форму психоза, и за моими откровениями могло последовать вполне логичное предложение вновь упечь её в псих-больницу на обследование и лечение. А из медицинской карты Вильсон доктор, разумеется, уже узнал, что такой опыт у неё имелся, и, поскольку он не воздействовал на неё в первый раз, это говорило об усугублении её душевного состояния. А что будет дальше известно - повторное лечение, новые, более сильные лекарства, уколы, психологи, доктора, которые будут появляется на нашем пороге с охапкой шприцов в своих медицинских кейсах, и со временем моя жена превратится в овощ. Так что мне было куда удобнее строить теперь из себя невнимательного горе-супруга и падать в глазах этого самого доктора, чем потом объяснять, почему Минерва избегает курса лечения. - Ммм, в таком случае у меня есть для вас одна новость, которая, возможно, поможет вам пересмотреть ваши взгляды и ваш ответ, - под каким-то тонким намёком начал врач, после чего, решив не затягивать, сообщил, - Ваша супруга беременна. Родился мальчик. Светленький и кудрявый, чьи волосы всё время вились в неком поэтичном творческом беспорядке, словно бы после приложенной к ним руки парикмахерских дел мастера. Трепещущий и счастливый, он глядел вокруг себя горящим и беспокойным взором дивных аметистовых глаз. Любая мелочь окружающего мира доставляла ему неимоверную светлую и будоражащую радость, заставляя при каждой прогулке по парку упиваться свежим и сочным, как весенняя зелень, воздухом, а при прослушивании любой музыкальной композиции произвольного жанра испытывать прелестный, наивный восторг перед музыкой. Мне трудно было о поверить, что это мой сын. Что у таких неизменно тёмных, циничных и холодных личностей, как я и Минерва, может получиться настолько чистое и светлое создание, рядом с которым всё уродство, пошлость и грязь мира, в которым мы живём, перестаёт существовать, и остаётся только лишь безмерное ощущение красоты и благодарности перед даром жизни. Мальчика назвали Дилан. Вернее, так его назвала Минерва, поскольку из нас двоих только она после рождения этого ребёнка быстро оправилась от морального потрясения и воспринимала его, как человека. У меня же не было слов, когда я впервые взял на руки это ангелоподобное существо, весящее, наверное, как батон хлеба, и даже не знал, как мне его правильно держать, опасаясь, держа крепче, причинить ему боль, а, держа недостаточно крепко, выронить его из рук. Луссурия умудрился заснять этот момент, и я не мог сдержать смеха, смотря на свой озадаченный и обескураженный вид, с каким присутствовал на той фотографии, держа новорождённого. Я никогда не ценил ничью жизнь, мне доводилось убивать и маленьких детей, и беременных женщин, но тот момент, когда я ощутил в своих руках едва слышно дышащее существо, обладающее моей кровью, моим чертами лица, но, к радости, не моим характером, я впервые ощутил эту необычайную хрупкость и величественную могущественность жизни, которую привык расценивать в стопках бумажных купюр и воспринимать, как некрасивый, грубый и банальный биологический процесс. Я никогда не думал о том, что у меня может быть потомство. Возможно, я представлял себе день, когда появится наследник, но воспринимал эту мысль, как нечто бесчувственное и само собой разумеющееся, думая о своём ребёнке, как о продолжителе рода и наследственности семьи Каваллини, как о каком-то бездушном наборе днк и моих вредных повадок и черт характера. Я думал, что это будет дьявольский выродок, который по мере того, как он будет осознавать жизнь, решит меня прикончить, в чём ему поможет его молодость, сила, и те опасные знания, которым я его обучу. Что это будет своеобразный цветок жизни на моей могиле. Но все мои ожидания и планы в конечном итоге свелись на нет. Мина родила вовсе не мою маленькую злобную копию, которую мне бы хотелось дрессировать, как собаку, закаляя его характер и делая пригодным для жизни в современном мире, ставя ему перед сном вместо мультфильмов ужасающие вечерние новости, а нечто непорочное, безгранично доброе и открытое всем без разбору, каждой живой душе. На ребёнке не отразились ни мои экзотичные садистские наклонности, ни алкоголизм Вильсон, ни наши совместные психические расстройства. Это был чистый, не исписанный лист. Ничего из нашего с Вильсон прошлого не имело отношения к Дилану, ничего не оказало на него пагубного влияния, он вырос бы тем, кем мы его воспитали и в зависимости от того, как бы мы к нему относились. Даже больше, ибо свинское отношение Минервы к нему с самого его рождения не вызвало у него ни обиды, ни ненависти к матери, а лишь заставляло его сильнее к ней тянуться и сильнее её любить. Мина не разделяла моего восторга этим ребёнком. Она как-то сказала, что, наверное, в прошлой жизни очень хотела детей, и когда-то давно думала, что в её жизни со временем обязательно появится идеальный мужчина, который будет звать её мамой, но на деле, родив сына, она оказалась разочарована этим и поняла, что это далеко не то, чего она хотела. Он её раздражал. Всё время. Я только и видел, как она психовала, когда он начинал кричать, или плакать. И никакие веские доводы по поводу того, что это младенец, и для него такое поведение нормально, не могли её утихомирить. Она либо просто игнорировала его, пока тот не начинал краснеть от непрестанного плача, либо ставила громкую музыку, чтобы его не слышать. И, конечно же, при этом напивалась. Напивалась до отключки. Няня, которую вскоре после рождения Дилана пришлось нанять в связи с очевидностью того, что сама Минерва не могла должным образом о нём позаботиться, потом была весьма озадачена поведением моей супруги, не зная, за кем ей стоит присматривать в первую очередь - за малышом, или за взрослой, но при этом абсолютно неуправляемой женщиной, которую боялась к нему подпускать. С рождением сына я, наконец, добился того, чего на протяжении многих лет не хватало в моей жизни - полноценной семьи, кого-то, о ком я бы думал в первую очередь и о ком хотел бы заботится. Добился чувств, ощущения, что я кому-то нужен, что хоть и сделало меня несколько сентиментальным, но что я считал вполне справедливой платой за это. И всё же с появлением Дилана раскол случился совсем не в той области, на которую я рассчитывал, и вместо проблем с Варией я обзавёлся очередной порцией более серьёзных проблем с Минервой, которая начала меня ревновать к собственному сыну. В наших последующих скандалах всё чаще объявлялись упрёки именно по поводу того, что она для меня якобы отошла на задний план. - Он тебе нужен больше! После любви к нему идёт любовь к Варии! После Варии - к насилию! А уже потом иду я! - вопила она всякий раз, разбивая всё, что под руку попадается, после чего начинала рвать и встрёпывать в порыве бешенства свои волосы, с силой зажимала ладонями уши и кричала в три раза громче, - Да заткни ты, наконец, этого ублюдка!!! Луссурия по поводу подобных сколок, когда невольно стал свидетелем одной из них, вскользь заметил, что в семьях с ребёнком нет ничего сложнее первого года, когда младенец только-только появился на свет, и периода полового созревания, когда у подростка бушуют гормоны. Но обстановка не изменилась не через год, не через два, не через три. Всё становилось только хуже и хуже, и в то время, как улучшались мои отношения с сыном, отношения с женой становились всё напряжённее и напряжённее. В лучшем случае Минерва сообщала своё недовольство и то, что у неё на душе посредством криков и ругни, своими запоями, в худшем она отчуждалась на долгое время, становясь такой же холодной и бесчувственной, какой я её помнил в ту первую встречу после года её жизни в Праге, когда встретил её в аэропорту и удивился тому, как она изменилась. К тому же после того, как Дилан начал ходить, говорить и обрёл понимание, сознание и возможность обучаться, она вроде как на законных правах начала его воспитывать. Хотя на самом деле тупо стала срывать на нём свою злость, лупя его почём зря по каждой мелочи. Она уподобилась моему отцу. А Дилан, как и я в своё время за непониманием почему родитель его так не переносит, всё время винил в этом себя и безрезультатно старался ей чем-нибудь угодить, смягчить, заставить улыбнуться себе. Но с Миной, как и с моим папашей, этот номер не срабатывал. - Лицемерная сволочь! - швыряла она в него букетом собранных полевых цветов, когда он преподносил ей их в качестве подарка. После чего Дилан, рассказывал, что случилось, спрашивал, что так разозлило его любимую мамочку и что значат слова " лицемерный " и " сволочь ". В конечном итоге, как бы я не старался это предотвратить, частенько посылая домой хоть кого-нибудь из варийцев, даже того же самого Франческо, или его подругу Маргариту, лишь бы не оставлять мальчишку наедине с его матерью, пришёл тот день, когда она совершила то, чем грозилась мне последние несколько лет и что я никогда не воспринимал всерьёз, думая, мало ли что она может ляпнуть в ярости. Я вернулся домой, где было очень тихо, и обнаружил довольную, счастливую и ласково мне улыбающуюся Минерву, которую не мог припомнить, когда видел такой в последний раз, за чтением книги. - Привет, любимый, - в ответ на мой озадаченный вид, с каким я замер в дверях гостиной, поприветствовала она меня, оторвавшись от чтения. - Мина, - невольно ища в её поведении подвох, кивнул я, после чего, осенённый прошившей меня насквозь мыслью спросил, - А где Дилан? - В ванной, - не теряя своего светящегося от счастья вида, спокойно ответила она. - Как? Ты оставила трёхлетнего ребёнка одного купаться в ванной? - тут же разозлился я, но решив вернуться к этой теме позже, поскольку самым важным для меня в ту же секунду было найти сына, ибо моё воображение тут же начало рисовать мне ужасающие картины, я рванулся в ванную комнату. Но, так до неё и не дойдя, поскользнулся и упал по пути прямо перед самой её дверью. Поскользнулся на размазанной невеликой полосе крови, заканчивающейся за дверью в ванной. Меня как парализовало, из-за чего я не мог не подняться, не даже пошевелиться. - О, ты извини меня за бардак, любимый. Я не успела тут всё прибрать к твоему приходу, - будничным тоном объявила тихо подошедшая ко мне Минерва, которая поставила рядом со мной ведро с водой, очиститель и бросила тряпку, - Сходи пока чего-нибудь перекуси на кухне, а я пол помою. Но я её уже не слушал. Как только я обрёл возможность двигаться и вспомнил, как дышать, я тут же, поскальзываясь на расходящихся в разные стороны ногах и руках, поднялся и влетел в ванную комнату, где обнаружил мёртвое тело сына, изуродованное смертельными ножевыми ранениями, очевидно, моего же стилета, плавающего в окровавленной воде, наполнившей ванную до краёв. Дальнейшее являло собой следующую картину: я, выкрикивая что-то нечленораздельное, вытащил сына из воды и, не понимая, что делаю, то пытался привести его в чувство, хоть при этом и прекрасно осознавал тщетность своих попыток, то просто прижимал его бездыханное тельце в себе и качался взад-вперёд, как умалишённый, судорожно вцепившись в него пальцами мёртвой хваткой, продолжая что-то говорить, а Мина тем временем ходила туда-сюда, приговаривая: - Ну ведь говорила, что я ещё не прибралась. Почему ты никогда меня не слушаешь? Ну говорила ведь.., - по мере её беспрестанной пустой болтовни она начала говорить сдавленным голосом, какой появляется у женщины, которую душат рыдания и, замерев посреди ванной, медленно осела на пол, согнулась, обняв колени руками так, что не было видно её лица, и тихо заплакала. - Я хотела, как лучше. Думала, что если его не станет, ты будешь любить меня сильнее, и всё у нас наладится. Это ты во всём виноват. Если бы ты любил меня так же сильно, как и его.., - лепетала она сквозь слёзы, но я к тому времени уже слегка обрёл себя и, поднявшись, оставив лежать мёртвого мальчика рядом со своим убийцей, вернулся к кровавым разводам на полу и, взяв приготовленное Миной ведро, в неком опустошённом, бессознательном бесчувствие сам начал вытирать кровь. - Бел, остановись. Остановись, не надо, - она подошла ко мне, и, сев рядом за моей спиной, обняла меня за плечи, - Успокойся. Считай. Помнишь? Чтобы справиться с собой, нужно считать: считать - раз, считать - два, считать - три... Ты ведь любишь меня, да? У нас всё будет хорошо. Помнишь, ты же обещал мне. - Я обещал, что хуже не будет, - оставив покрасневшую от крови тряпку лежать на полу, медленно поднялся я ноги, и Мина поднялась вместе со мной. - А я обещала, что ты будешь hnat bycha, если женишься на мне, - она обошла меня и стала напротив, - Ты ведь меня любишь? - Люблю, - едва заметно кивнул я, и она бросилась ко мне в объятья. - Очень? - обнимая меня и плача, спросила Минерва. - Очень, - таким же тоном ответил я, оборачивая её к себе спиной и скользя руками от её талии, через руки и плечи к шее, - Я тебя очень люблю, - говорил я, начав её душить. Я сжимал ладони на шее у слабо сопротивляющейся женщины, когда-то спасшей мою жизнь, чтобы загубить её вновь, показавшую мне никогда прежде невиданную боль, боль настолько сильную и ни с чем не сравнимую, что, казалось, в моей груди вот-вот полопаются все капилляры, а сердце просто разорвётся в клочья. Я сжимал ладони до тех пор, пока трепещущая на её горле под моим большим пальцем жилка не успокоилась, и её тело безжизненно повисло на моих руках. Её ещё так недавно неестественно блестящие глаза замерли со слезинками на ресницах и теперь лишь безучастно взирали на пустоту, куда мгновение назад влетел и растаял, точно сама её душа, звук её последнего выдоха. Это был конец. Мы рассыпались, как бусы с порванной нитки, и слёзы высыхали на моих щеках. Не осталось ничего. На стенах комнаты всё ещё висели в рамках наши общие с Минервой фотографии, на которые она смотрела, пока умирала, видя свою улыбку, когда мы прогуливались по улицам Рима, улыбку, когда справляли дни рождения и другие праздники, улыбку, когда танцевали наш первый танец в качестве мужа и жены, улыбку, когда выходили из роддома и она держала на руках голубой свёрток нашего укутанного новорождённого ребёнка... На полу всё ещё валялись вразброс детские игрушки и стопка дисков с мультфильмами, а на журнальном столике стояла кружка с её недопитым, уже остывшим чаем и лежала книга с закладкой на странице, где она остановилась читать... Всё это ещё было здесь, но за какие-то несколько минут лишилось своей значимости, как её тело лишилось чего-то, что поддерживало в ней жизнь, став прибежищем смерти, пустоты и гниения. Это уже была не она, это была только её пустующая бесполезная оболочка, что я бережно уложил на пол и двумя пальцами опустил веки на её остекленевшие ставшие кукольными глаза, в которых видел своё отражение. Моя принцесса, моя любимая, моя Минерва... она ушла. Её не стало меньше, чем за минуту, и, переступив через её всё ещё тёплое тело, я пошёл дальше, просто вперёд. Но с каждым шагом замедлялся, пока, не отойдя от неё и на несколько метров, остановился и обессиленно упал на колени. Припал ладонями к полу и, опиревшись о него, изогнулся всем телом, как в конвульсиях, во внутренней агонии, от которой покрылась мурашками кожа, заставляя трястись в истерическом припадке. В воздухе раздался крик, этот крик шёл из самого сердца, он оглушал и нагонял ужас, и я не сразу понял, что кричу, воплю, срывая голос. Остатки моего здравого разума, мой рассудок затряслись вместе со мной, словно дамба под непомерно большим напором воды, пока её не прорвало, не снесло напрочь, и моё сознание окончательно заполнялось пустующей бездной безумия. Последнее, что я запомнил в тот день, была моя корона, со звонким стуком спавшая с моей головы на пол, которая, прокатившись колесом, упала за несколько секунд до того, как я последовал за ней. Не принятые звонки... За то время, что я, закрывшись и забаррикадировавшись в своём доме вдали от города, построенным посреди леса, где прожил без малого три года со своей супругой и ребёнком, зашторив повсюду окна и завязав глаза повязкой, чтобы ничего не видеть и не слышать кроме темноты и собственного дыхания в ней, их количество на моём мобильном телефоне из нескольких превратилось в несколько десятков. То были звонки из Варии, от Демьяна, из мира за стенами этого дома, просто от всех, кто потерял связь со мной и Минервой. Некто приезжал по нескольку раз и стучал в двери, не решаясь выбить их, чтобы посмотреть, что скрыто в тёмном помещение будто бы заброшенной постройки, и, не получая ответа, уезжал ни с чем. Когда я снял с глаз повязку, и окружающий мир из однотонно чёрного и бесформенного стал для меня вновь материальным, изобилующим красками и образами, стоял туманный вечер. Закатное, словно огнедышащее небо, и густой туман, гнездившейся среди деревьев, смешивались в кроваво-красную пелену, похожую на ядовитое испарение, пропитавшее воздух. Но не в состоянии более сидеть в помещении, преисполненном трупного запаха, я решил, что уж лучше вдохнуть эти ядовитые испарения закатного тумана, чем продолжать вдыхать ароматы смерти, от которых нестерпимо болит голова, и распахнул все окна в доме. После чего взял на кухне початую бутылку портвейна, которую Мина спрятала для какого-нибудь особого случая, чтобы напиться на законных основаниях, и вернулся в спальню. Поставил пузырь на стол возле распахнутого окна и, сев за него, наполнил рюмку ядрёным напитком и тут же её осушил. Мне редко когда доводилось в жизни пить что-то крепче кофе, поскольку я не только всегда был равнодушен к алкоголю, но даже испытывал к нему и некую неприязнь, поэтому мне пришлось усилием воли сдержать ринувшийся обратно портвейн внутри себя. Если бы Мина знала о моей безуспешной попытке напиться, то, возможно, лицо её сейчас приняло бы насмешливый и вызывающий вид. Я взглянул на её, обездвижено лежащую на постели, там, куда я её перетащил и где оставил прежде чем завязал повязкой глаза и потерял счёт времени, словно проверяя, отреагировала ли она на мою выходку, но её лицо продолжало оставаться безучастным. То уже была не моя жена, то был просто труп; и благоуханное тепло, исходящее некогда от её груди, сменила вонь гниения, от которой у меня начались мигрени. Не могу объяснить, что я тогда чувствовал, находясь в спальне со своей мёртвой супругой и, прекрасно зная о том, что она окончательно и бесповоротно мертва, продолжал оборачиваться в её сторону, не в силах справиться с ощущением того, что она на меня смотрит, как если бы неожиданно для себя поверил в некую печальную спектральную действительность, отражающую присутствие призрака. Это чувство не поддаётся описанию. Не знаю, сколько я вот так просидел у открытого окна, отравляясь портвейном. Ощущение времени ко мне так и не вернулось. Время я теперь измерял при помощи песочных часов, стоящих на столе, которые то и дело переворачивал, будто это было важно для меня. А песочные часы в свою очередь пропускали это самое время, как кровотечение, которое нельзя остановить. Я помню, что когда с портвейном было покончено, на улице было уже темно, а я, встав на ноги и едва с них не рухнув, подождав, пока комната перестанет кружиться вокруг меня, подойдя к кровати, на которой лежало тело Минервы, стащил её на пол и потащил в ванную. В ванной я избавил её от одежды, открыл воду и сам не зная почему губкой принялся омывать её тело. Все эмоции, что я испытывал при этом, были хаотичны, я вроде бы был пьян, вроде бы был убит горем, почему и безустанно стряхивал с глаз слёзы, и при этом было что-то ещё. Что-то, что вынудило меня взять лезвие и перерезать супруге бедренную артерию; из свежей раны потоком хлынула кровь, а я, оставив душ включённым, отправился за рабочим набором Минервы. Последующее время я занимался тем, что разделывал труп своей жены, разбивая красоту и собственные чувства на миллионы осколков, оставляя после своего вмешательства груду уродливой алой массы. Я разрезал ей туловище от верха грудины до точки чуть выше лобка, сделал разрез под рёбрами - в результате получился влажный, кроваво-красный, перевёрнутый крест. Я надрезал куски кожи и жира и отделял их от мышц, отслаивал их от остальной плоти. Я раздирал ей грудь, распиливая ручной пилой рёбра, и, орудуя скальпелем, продирался сквозь крупные сосуды. Разорванная сердечная мышца была первым органом, что я вытащил из её тела. После того, как я увидел её сердце в своих руках, все чувства и ощущения мои снова отключились, отказала и память, которая вернулась уже тогда, когда от Минервы Вильсон не осталось ничего, когда её кожа, органы, мышцы и плоть были сожжены и развеяны по лесу, а кости сварены, и получившаяся от них неприятная на запах жидкость разлита в озере возле нашего дома. Когда я пришёл в себя, от неё уже ничего не осталось, кроме одежды, её вещей и документов, которые вроде бы были доказательством того, что она когда-то существовала, но без неё самой казались уже такими пустыми и ничего не значащими, что я забыл уничтожить их вместе с её физической оболочкой, что позже и стало одним из веских доказательств в суде против меня. После того, как я вернулся в Варию, и все постепенно узнали из разных источников, что случилось со мной за последнее время, прошло несколько недель. В свой дом я возвращался временами, чтобы уединиться, но не мог привести его в богоугодный вид, утилизировать все доказательства смерти свой жены и сына (чьё мёртвое тело так же разделал и уничтожил), а из " уборщиков " никого туда не пускал ровно, как и не разрешал варийцам подвергнуть его сносу, или сжечь, что было бы ещё лучше по их разумению. А потом я вернулся к работе. Первое убийство за последние, как оказалось, три месяца, и ничего. Внутри меня не была задета ни единая чувствительная струна, которые прежде когда-то играли целые концерты; и когда я останавливал биение чьего-то сердца, заставляя замереть его подобно ледяной глыбе, моё собственное всегда воспылало огнём. Но в этот раз огня не было, не было ни искры, лишь бесконечная раздражённость воплями моих жертв, что раньше звучали для меня, как музыка. Вконец морально истощённый их криками, от которых у меня появились головные боли, я прекратил свои бесплодные попытки войти во вкус, оттягивая момент их смертей, и, перерезав большинству горла, для последнего, наиболее крикливого, достал пистолет Минервы, который почему-то носил с собой, приставил дуло к его виску и без колебаний нажал на курок. Мозг крикуна разлетелся подобно хлопушке, заляпав кровавым фейерверком всё вокруг, и мне полегчало - голова перестала болеть так сильно. Город в тумане был покрыт призрачной дымкой дрёмы и казался мне измерением между миром живых и чем-то неизведанным, где слонялись не обретшие покой души. Машины в этом городе появлялись на дороге с горящими фарами как изголодавшиеся по свежей плоти чудовища с налившимися кровью глазами, рыскающие в сумерках туманного утра в поисках жертвы. Я зашёл в одну из тех забегалок, что работают круглые сутки, и, дабы получить официальное разрешение занимать место в их пустующей норе, заказал кофе, к которому не собирался и притрагиваться, поскольку даже трахнуть без резинки прожжённую шлюшку было бы не столь опасно для здоровья, как выпить чашечку бодрящего напитка в этой дыре. После чего заметил красноту на своих руках от не тщательно смытой крови, и направился в уборочную. Открыл на полную кран, вымыл ладони с мылом и, опиревшись ими в бока раковины, взглянул на своё отражение в заляпанном, полном разводов зеркале, висящем над умывальником. В какой-то миг моё отражение словно подмигнуло мне улыбкой, и выхватив из-за пазухи один стилет, я вставил его острие себе в шею и с усилием сделал глубокую поперечную рану на своём горле. Лужа чёрной, как смола, королевской крови быстро растекалась вокруг моего бездыханного тела, когда я уже оказался лежащим на грязном полу. Я без толики эмоций смотрел на себя мёртвого сверху, после чего рассмеялся и, убрав стилет назад, перекрыл воду и вышел из уборочной. Войдя обратно в помещение забегаловки, я на мгновение остановился на месте - за моим столиком кто-то сидел. Возобновив шаг, я вернулся к нему и, резко отодвинув стул, сел на него в свободной хозяйской позиции, вытащил из пачки своих сигарет одну злодейку с фильтром, раскурил её и, пустив в воздух удушливые облака табачного дыма, с ухмылкой сказал: - Зря ты пришла. Это были всего-лишь мысли. Минутная слабость. Сидящая напротив меня Минерва лишь легко и ласково улыбалась мне в ответ. - Я не выспался. Нельзя серьёзно воспринимать человека, страдающего недостатком сна. Ему постоянно такая поебень в голову приходит, - язвительно ухмылялся я в её сторону, - Пока рано. Выжди ещё лет тридцать, а потом приходи. - Ты видишь себя старым, Бельфегор? Думаешь, таким, как ты, уготовлено судьбой глубокая и безмятежная старость? - она не переставала улыбаться мне, как ангел-хранитель новорождённому ребёнку, а голос её был как никогда нежным и заботливым, - Ты снял чёрную повязку с глаз, Бельфегор, но ты продолжаешь ходить во тьме. Жизнь больше не забавляет тебя, она утратила краски. Дни тянутся для тебя нескончаемо долго, а былые удовольствия более не насыщают, они лишь сильнее расковыривают ту зияющую рану пустоты внутри тебя. Как долго ты выдержишь это? - Ши-ши-ши, если продолжишь крутиться вокруг меня в ожидании того момента, когда я всё-таки сдохну, то тебе придётся долго ждать. - Это не проблема. Благодаря тебе времени у меня теперь предостаточно. Я подожду, любимый. Я подожду. С тех пор она стала являться ко мне каждый день. Вначале только в образе минутной галлюцинации, потом несколько часового облика, и так пока не стала находиться со мной целые дни. А следом за этим она начала объявляться внутри меня, управляя моим телом и частично или полностью изменяя мои воспоминания, восприятие мира и контролируя мои действия, орудуя моими руками. Со временем я полностью обратился в Минерву Вильсон, открыл новую историю наших отношений, а себя похоронил вместо неё. Дальше - хуже: я сам стал своей же галлюцинацией. Я объявлялся в те моменты, когда моё сознание боролось со ставшей моим новым образом жизни клиническим раздвоением личности. В те же редкие моменты, когда я становился сам собой, я либо ничего не помнил, либо помнил то, что помнила обо мне Минерва в своих новых воспоминаниях. Правда о том, каково всё было на самом деле ускользала от меня всё чаще, пока дело не дошло до того, что я попался полиции вместе со всеми уликами по убийству Вильсон, был обвинён так же в убийстве и Дилана, и ещё уймы народу, которых положил, пока находился в образе Мины, и это по решению суда обеспечило мне прописку в закрытое учреждение для лиц, признанных виновными, но не вменяемыми. В общем, в психиатрическую лечебницу, где содержались опасные убийцы с клиническими расстройствами личности. Так всё и закончилось. Теперь мне тридцать лет. Уже пять лет как я здесь, в психиатрической лечебнице, откуда, как я подозреваю, мне не выбраться живым. Что я знаю о жизни? Убийства, борьба за право на существование, слёзы, кровь, безумие, и снова убийства. А до этого я был ребёнком, горячо ненавидящим своего брата и родителей. Долгое время я жил прямо рядом с морем, но никогда не был на нём, не видел его плескающиеся и с шипением разбивающиеся о скалы волны, его приливы и отливы. Счастье? Как сузилось это беспредельное слово для моего сжатого сознания. Счастьем стали казаться прогулки по ограниченному решёткой полу-разбитому парку среди ошалевших идиотов, сигарета, сон и иллюзия умиротворённости и покоя, когда кто-то вводит под кожу иголку шприца и впрыскивает в кровь нормотимик. Это стало после того, как я попал в психиатрическую лечебницу. А раньше счастьем были вспарываемые животы, кровь, крики, и снова безумство и слёзы, и человеческое тело было моим любимым костюмом на карнавале нелюди. Когда меня вели по длинному больничному коридору среди сумрачного света из тусклых лампочек на потолке, отбрасывающих тени безумцев, которые метались среди болезненно-белой пустоты помещения, из пятнадцатой палаты вынесли гроб. Гроб переносили в третью палату - её я знал: это была крохотная каморка около грузового лифта. Туда обычно переносили покойников - чтобы потом их было удобнее спускать на лифте. Прямо как чемоданы... Палату же бывшего пациента намывали мылом и лизолом, чтобы к приходу нового клиента психиатрической больницы о его недавно скончавшемся предшественнике, которой когда-то вошёл сюда через парадные двери, а выходил через служебный ход, словно забыл уплатить по счёту, не осталось и следа, ни единого воспоминания. Поступят ли так когда-нибудь со мной? Вынесут ли меня так же втихаря на свалку смерти чёрным ходом и сотрут ли последние следы моего пребывания в этом мире при помощи отбеливателя? Но вокруг меня не было никого, кто бы мог дать мне ответы на эти вопросы. Фран сдержал своё обещание, и мы и впрямь свиделись с ним довольно скоро - этой же ночью. Не уверенный в том, что если когда он рискнёт вызволить меня из этой мягкой, белой тюрьмы, я всё ещё буду в сознании, он не подвёл меня, и когда настенные часы в коридоре психиатрической больницы показывали четверть перового, я впервые за прошедшие пять лет вышел за пределы ограды территории госпиталя для душевных больных. Пять лет... Я почувствовал этот временной отрезок, стоило мне только ступить на землю за решётчатой оградкой - меня тут же, как магнитом, потянуло обратно; мир, который некогда был для меня открытой книгой, после стольких лет казался чужим, и каждый шаг для меня был, как шаг по минному полю. Пять лет у меня украли эти бесконечно серые будни, где отсчёт шёл от подъёма до отбоя, от укола до укола, от психотерапии до психотерапии. Пять лет я вынужден был справляться как наркоман во время ломки со своей тёмной сущностью, вопящей, требующей всем своим существом новой крови: это заставляло меня биться в конвульсиях, кричать от внутренней агонии, раздирая ногтями вены, лишь бы добиться для зверя, сидящего внутри меня, хоть капли крови, заставляло выворачиваться наизнанку и лезть на стены, беситься и биться о них, как при сеансе изгнания демона. Но какой теперь есть смысл вести торг со временем? И что такое длинная жизнь, которой я был лишен от самого начала? Длинное прошлое. Ведь будущее каждый раз длиться только до следующего вздоха, и каждый человек на самом деле живёт только минутой. А всё, что ждёт его после этой минуты, - только надежды и иллюзии. Первое - самое полезное и губительное из всех жизненных благ, а второе - это для того, чтобы не сойти с ума. И у меня была надежда, у меня была иллюзия - что этой ночью, всё, наконец, закончится. Попрощавшись с Франом как можно скорее, чувствуя, как при взгляде на его углубляющуюся впадинку на ключице с каждым его вздохом и на разветвления жил на его шее, по которым течёт горячая кровь, я постепенно теряю самоконтроль, и переодевшись в нормальную одежду, получив документы, деньги и оружие, которые мне были ни к чему, ведь я не собирался куда-то убегать, или начинать жить заново, я пошёл через весь город к своему старому дому, где и была " похоронена " Минерва. Странно было осознавать то, что за пять лет начисто лишившись представлений о том, в какой части Рима находится варийский штаб и как мне до него можно было бы добраться, я абсолютно точно помнил, как мне найти то место вечного упокоения, где скопились все мои воспоминания о ней. Я добрался туда примерно за час. Перелез через невысокое каменное ограждение, которое объявилось там за то время, что я провёл в психиатрической лечебнице, и что уже не могло меня сдержать, и пройдя сквозь стройные ряды образовавшихся там чужих усыпальниц, что так же говорило о том, что моя собственность превратилось в государственное кладбище, остановился около своего всё ещё стоящего на месте дома, который теперь использовался, как конторка для религиозных услуг. Если бы у Мины была могила, то на надгробие было бы написано " Минерва Вильсон ", а под надписью шрифтом поменьше были бы указаны годы её жизни и ничего больше. Ни слова о том, какой она была при жизни, и ни слова о том, как её смерть повлияла на жизнь других. Но её никто не хоронил. Её могилой был весь этот лес, этот дом и это озеро. А я смотрел по округе, и внутри меня был лишь пепел. Одна только пустота, проделавшая во мне зияющую дыру, в чью тёмную бездну равнодушия срывались любые радости жизни. Эта пустота сковывала подобно кандалам. Душа, если она у меня когда-то и была, теперь была пронизана чувством опустошённости и ощущением смертельного холода. Всё это начиная с того дня, когда она умерла, обременяло меня лишь безнадёжно скитаться по земле в поисках новых встреч со смертью, пока меня не ограничила в движениях смирительная рубашка. Я устало опустился на колени и позже, обернувшись, лёг на спину, слыша один лишь только звук своего дыхания. " Считай, " - звучал у меня в голове её голос, - " Помнишь? Чтобы справиться с собой, нужно считать: считать - раз, считать - два, считать - три... " И я начал считать. Считать - раз. Я достал из-за пазухи переданный мне Франческо пистолет, заряженный всего несколькими патронами и опустил предохранитель. Послышались тихие шаги, и подошедшая Минерва села около меня возле стены нашего дома и ласково мне улыбнулась: - Я же сказала, что подожду. Считать - два. Я подставил дуло пистолета к виску. - Бельфегор... Считать - три. - Ведь ты же меня всё ещё любишь, да? Выстрел. ЭПИЛОГ. - Итак, какие у вас проблемы? - Арнольд Харберсон, квалифицированный психолог, годами работающий на мафию, чьими клиентами являются члены мафиозных организаций и их семьи, закинув ногу на ногу и поправив свои очки в титановой оправе, с должным его профессии вниманием взглянул на свою сегодняшнюю клиентку. То была молодая женщина, обладательница буро-коричневых вьющихся и растрёпанных волос, кончающихся где-то около её поясницы, словно переливающихся миндалево-медовых непропорционально больших кукольных глаз и светло-смуглой с желтоватым оттенком кожи. Звали её Маргарита Новельская, и в обществе мафии она была известна, как невеста Франческо Де Пацци, хранителя кольца тумана элитного отряда независимых убийц Вонголы. О её прошлом до встречи с варийским иллюзионистом было известно мало чего, в основном то были базовые сведения о том, что она родом из России, не имела никакого отношения к мафии, и что после того, как переехала студенткой по обмену в Рим, в скором времени у неё завязались прочные и долговременные отношения непременно с Франческо. Несколько лет назад она окончила факультет молекулярной биологии, и теперь легально работала в приватном госпитале. Помимо её связи с мафиози, и той истории с семьёй Каваллини, к мафии она не имела никого отношения. Насколько было известно, Маргарита в своё время тесно общалась с Минервой Вильсон и Бельфегором Каваллини только в связи с тем, что последний был наставником её жениха. Новельская время от времени посещала их дом, чтобы сидеть с маленьким сыном небезызвестного принца-потрошителя, а после трагедии, случившейся в его семье, какое-то время подвергалась преследованию со стороны оного в связи с его неадекватным поведением и решением по поводу того, что она является младшей сестрой его супруги. Помнится даже, что на неё совершалось покушение в периоде обострения у Бельфегора Каваллини раздвоения личности. Ничего более об этой особе Арнольду известно не было, и его слегка удивило то, что Маргарита обратилась за его профессиональной помощью. - Это Франческо, - теребя кольцо на своём безымянном пальце, начала девушка, - Меня беспокоит его поведение в последнее время и я не знаю, к кому с этим обратится. Я, конечно, могла бы поговорить с другими офицерами Варии по этому поводу, но считаю, что общение с вами, как с психологом, поможет мне разобраться с этой проблемой и помочь ему. - Хм, прошу прощения, мисс, но почему господин Де Пацци сам не выйдет со мной на контакт? - проявляя учтивость, задал следующий вопрос Харберсон. - В том-то и дело, что он то ли не осознаёт, то ли игнорирует то, что происходит. Он словно другой человек... - В чём это проявляется? - Ну, как бы мне точнее сформулировать свой ответ, - задумалась клиентка Арнольда, - Порой он просто отсутствует в своём теле. Ведёт себя как-то странно, говорит непонятные вещи. Даже его мимика меняется. А потом, когда он приходит в себя, то не может вспомнить, что делал. Фран просто не контролирует свои действия, не контролирует этот процесс. И это пугает меня. - У вас есть соображения по поводу того, чем это могло быть вызвано? - Есть, но я не уверена в своих предположениях. Однако на мой взгляд это как-то связано с произошедшем с Бельфегором Каваллини. Видите ли, Франческо был очень привязан к этому человеку и всё то, что происходило с Бельфегором на протяжении последних лет сильно его расстраивало. Расстраивало его и то, что он никак не мог помочь своему наставнику справится с этими... расстройствами... А после того случая, когда он помог бежать ему из психиатрической лечебницы... В общем, думается мне, он винит себя в этом. В частности в том, что оставил его одного, дав ему при этом оружие. - Но, насколько мне известно, - делая пометки в своём блокноте, заговорил психолог, - Тело Бельфегора Каваллини там и не было найдено. Он просто исчез. И нет никаких фактических доказательств его смерти. - Да, оно-то так. Но это не меняет того, что Франческо продолжает винить себя в произошедшем. Я опасаюсь, как бы это не оказало сильного влияния на его душевное здоровье в дальнейшем. Вернувшись с сеанса домой и заперев за собой входную дверь, Маргарита устало сняла у входа свои балетки и оставив сумочку в холле, пошла на кухню, чтобы выпить холодного чаю. В Риме, как и всегда, выдалось на редкость жаркое и душное лето, и словно обожжённая всепожирающим пламенем солнца земля излучала запахи костров и жжёной травы, вызывая у Новельской обострение сезонной аллергии. Тяжёлые трудовые дни, плохое самочувствие в связи с жарой, а тут ещё странности за поведением возлюбленного. В такое время прохладительный напиток и весёлое, не замороченное кино стали для неё своим родом спасением от стрессов. Но войдя на кухню, девушка от неожиданности подпрыгнула на месте, перепугавшись от обнаруженного в комнате варийского иллюзиониста. Нет, Франческо отнюдь не совершал каких-либо экстраординарных действий, он просто стоял посреди кухни, замерев, словно приколоченный к полу и не моргающим, каким-то странным, помешенным взглядом смотрел в одну точку на стене. - Фран? - осторожно окликнула жениха девушка, не двигаясь с места, настороженная остолбеневшей позицией хранителя тумана Варии, - С тобой всё в порядке? - Ши-ши-ши, - шипящим, почти выветрившемся из памяти Риты смехом только и ответил ей Франческо, доставая взору ошалевшей от ужаса невесты широкий кухонный нож... КОНЕЦ.