Оттенки чёрного

[Забери своё израненное страдание, я не хочу портить воспоминания о тебе. Всё, что я давал, растрачено впустую, я тот, кто задохнулся. Не удается прогнать твой призрак, который становится только сильнее. Не осталось ничего кроме страдания, Эта любовь будет моим концом, эта любовь будет концом...] © Apocalyptica – End of Me _____________­______­___________

Мы ничего не можем контролировать. Нам кажется, что мы можем, но правда такова: по большей части те важные решения, которые мы принимаем в жизни, не продуманы. Мы действуем второпях, повинуясь инстинктам, а иногда и банальному страху. И вот, не успеешь оглянуться, как ты оказался в ситуации, которая тебя совсем не радует. И ты задаешься вопросом: " Как, черт возьми, я дошёл до этого? " Но ответ всем известен: мы сами хотели оказаться в этой ситуации, хотя до конца жизни можем отрицать это. Всё произошло слишком быстро. Слишком быстро я влюбилась в Бельфегора Каваллини, слишком быстро я сделала из него смысл своей жизни, позабыв о том, что никогда не стоит полагаться на людей, слишком быстро моя любовь переросла в болезнь, слишком быстро он покинул меня, слишком быстро я сошла с ума от этого, слишком быстро я уцепилась за новую возможность жить, за Семьона Вульфа, и потом слишком быстро эта возможность сгорела на моих глазах. В конечном итоге, слишком быстро моя жизнь превратилась в пересчёт кроваво-серых будний, где кровь сменяла меланхолия, а меланхолию сменяла кровь. И слишком быстро я сдалась, принимая всё, как оно есть, опуская свои руки и повинуясь тому, что не в состоянии изменить то, что уже произошло. Иногда я задумывалась над тем, что знай бы я точно, сколько осталось мне жить в этом мире, мне бы стало легче и, возможно, под конец я бы снова научилась радоваться этой жизни. А иногда я и впрямь задумывалась над тем, что существуй ад на самом деле, и будь он переполнен, то из всех многочисленных грешников на нашей планете дьявол собственнолично выберет меня и сопроводит в свой адский механизм боли. Почему так? Я не такая уж и выдающаяся особа. Я испробовала все смертные грехи, которые только описаны и нарушила все десять заповедей, но не я одна такая. И будь ад переполнен, когда я умру и попаду в него, и ходи дьявол от одного грешника к другому, спрашивая, что же он совершил, что оказался в его пламенном царстве, то когда очередь дойдёт до меня, я не поделюсь с ним тем, что почём зря уничтожила кучу человеческих жизней. Нет, это не главный мой грех, он не господствует над моей душой. Моим проклятием является уныние, и весь тот негатив, что случался со мной за мою не такую уж и долгую жизнь, случался из-за него. Поэтому на вопрос " что же совершила я? " я отвечу " ничего ", и это будет правдой. Я видела унижения, видела убийства, зависть, ненависть, уныние, похоть, гнев, видела много чего, но не сделала ничего, чтобы предотвратить хоть одно из этих преступлений. И я абсолютно уверена, что попади я в такую ситуацию, где ад окажется реальностью, и ответь я именно так на вопрос дьявола, то я и займу последнее свободное место в аду. После того разговора с Маргаритой, я всё же поднялась к себе в комнату, и спустя какое-то время сестра пришла проверить, всё ли со мной в порядке, уж больно встревожило её моё состояние, моё истинное состояние, которое я от самого начала знакомства с ней усердно скрывала. Она застала меня не в самый подходящий момент. Когда я, закрыв за собой дверь и выплакав литры бессмысленных слёз, раздирая кожу на лице ногтями и безмолвно крича с открытым ртом, перешла на следующую стадию успокоения и, взяв острый, как лазерный луч, нож Бельфегора, села за свой рабочий стол и стала делать порезы на руке. Не прямо на запястье, как предпочитал Потрошитель, но чуть выше, с изумлением осознавая, что впервые прибегла к его методу эмоционального выплеска и, обнаруживая, что он работает. Моё сердце, наконец, успокоилось, слёзы высохли на щеках, а из всех ощущений осталась только странно приятная острая и щиплющая боль при очередном тонком порезе. Как раз во время этой деятельности Маргарита и застала меня, и, взорвавшись как надувной шарик, тут же отобрала у меня холодное оружие, наверное, не заметив, что именно им я (вернее Бельфегор, хотя, какая разница?) угрожала ей позавчерашней ночью. После чего она слегка промыла мои свежие ранки, продезинфицировала их и, забинтовав, принесла мне очень сладкий кофе, какое обычно я пила только в случае того, что мне срочно надо было протрезветь. Всё это время я же покорно сидела, не говоря ни слова и выполняя все её указания, точно марионетка, хотя мне ничего не стоило избавиться от её ухаживаний, даже если таким способом я бы и хорошенько подпортила наши отношения. На самом деле мне было просто всё равно, что со мной делают. - Это не нормально, - в который раз повторила она. - Знала, что ты не поймёшь, - попивая свой рафинированный кофе, ответила я, - Я не самоубийца, просто мне нравятся те ощущения, которые я испытываю при этом, словно через кровь выходит вся внутренняя пустота и темнота. - Это не нормально и тут нечего понимать. Это глупо. - А что такое нормально? - в моих глазах тлела едва заметная насмешка над сестрой, - Кто устанавливает эти планки нормальности? - Делать себе больно и наслаждаться этим - это не нормально, - уперлась, как баран, Маргарита, - Насчёт нормальности я могла бы я тобой поспорить. Считаешь, к примеру, писать на людях - нормально? Если же оценивать ненормальность по 10-бальной шкале, то 3 балла тебе за курение, 5 - за алкоголизм, 9 - за то, что ты только что делала, и 10 - за то, если потом ещё решишь прыгнуть с моста. - У каждого живого существа " нормально " является собственным персональным понятием. Как говорится " то, что нормально для паука, для мухи - хаус ". Не ожидала, что ты начнёшь меня осуждать. - Я не осуждаю. - К тому же, самое большое проявление неуважения к себе - стеснение того, что тебе нравится. Я не стесняюсь. - Мне просто обидно, что ты терзаешь саму себя, - уже помягче сказала она. - Во всяком случае, это честно по отношению к себе. Мне же обидно, когда меня терзают другие люди, которые не имеют право постигать ни на моё тело, ни, тем более, на мою душу. - Что случилось? - я ожидала этого вопроса, - Что тебя к этому подтолкнуло? - Я сама. Человека невозможно заставить ничего делать, поскольку все мы эгоисты и что бы мы ни делали, делаем это в первую очередь для себя. Даже если тебе приставят к голове пистолет и велят отрубить себе руку топором, ты это сделаешь не потому, что у тебя не было выбора, а для того, чтобы тебя не застрелили, во всяком случае, для возможности остаться в живых. Понимаешь? - Нет. - Хм, - я усмехнулась, отпив глоток кофе, - Это, наверное, хорошо. - Этой ночью ты была у своего знакомого? - продолжила свои попытки докопаться до правды Маргарита, - Поэтому ты так расстроилась сегодня утром? - Нет, не только из-за этого. Но всё же это именно я всегда говорила, что никогда не стоит прощать измен. Что любая измена - это сравнение, поиск лучшего, чем имеешь. Что тот, кто ищет лучшее, никогда не будет ценить то, что имеет. И что любовь - это выбор не лучшего, а своего. - Но ты не искала лучшего. Ты просто искала. Ведь тот, кого ты любила, уже не с тобой, и, судя по тому, как ты себя ведёшь, никогда с тобой уже не будет, - старалась понять меня Марго. - В этом-то и проблема, - моё лицо стало мрачным, как пепел костра, - Он всегда со мной. Не успела она задать свой следующей вопрос, как её слова, так и не увидевшие свет, прервал звонок моего мобильного. Звонили из Варии, но я была в таком состоянии, что не удивилась бы сейчас и звонку из парламента, или из межгалактического измерения. - Да? - мой голос даже мне показался ещё более сухим и безучастным, чем обычно, - Это не совсем мой профиль, как вы знаете... Хорошо, сейчас приеду. - Ты куда? - когда после звонка я отставила чашку с недопитым кофе в сторону и, встав, поплелась вниз, хватая на ходу свой рюкзак, бестолково оставленный на видном месте со всеми рабочими принадлежностями. - Надо одного человечка починить, - не вдаваясь в подробности о том, что на последнем задании Скуало схватил пулю и, поскольку все врачи, работающие на мафию то ли были недоступны, то ли не в городе, то ли по ещё каким причинам не могли приехать в варийский штаб, а везти хранителя дождя с огнестрельным ранением в госпиталь было бы самым глупым решением, которое можно предпринять в подобной ситуации, за помощью обратились ко мне. - В смысле, вылечить? - утвердила нагоняющая меня Рита, - Но ты же патологоанатом, а не доктор. - Да, но дело срочное. К тому же, если вылечить не получится, то меня по любому вызовут установить причину смерти и подготовить тело к похоронам. Так что моя профессия, можно сказать, на все случаи жизни... и смерти, - ответила я, вызывая по пути такси. В варийском штабе все уже были в сборе. Младшие подручные с любопытными лицами делали вид, что проходили мимо комнаты, в которой корчился и стонал сквозь стиснутые зубы боевой командир, каждый раз ускоряя шаг, когда тот замечал их и гаркал что-то в их сторону. Остальные же офицеры Варии скопились вокруг дивана, на котором он лежал, словно вокруг близкого родственника, находящегося на смертном одре и в последний раз позвавшего их для того, чтобы отойти в мир иной на их глазах, оставив им кошмарные сны на ближайшие несколько месяцев. Не было среди них одного только Занзаса, что меня отнюдь не удивило. Может, лидер Варии и дорожил своими приспешниками, с которыми прожил всю свою сознательную жизнь и вместе прошёл сквозь огонь и воду, но даже если так оно и был, то это ему удавалось скрывать с неимоверным убеждением. Казалось, что если внутри него и было месту любви и переживаниям, то они находились где-то в глубине его души, сравнимой разве что с глубиной Марианской впадины. Хотя на самом деле, все, кто знал Занзаса хоть отчасти, всегда считали, что для него существуют две категории людей: те, кого он на х*ю вертел и... а, нет, - одна. - Утро доброе, борец, - проходя в комнату с умирающим лебедем по имени Скуало, обратилась я к цели своего визита. - Х*я ли в нём доброго?! - мило ответил на моё приветствие Суперби. - Ты поймёшь это, когда всё закончится. Если выживешь - то утро определённо доброе, если нет - то это последнее утро в твоей жизни, а, значит, оно прекраснее и добрее всех предыдущих. - Эй, я тут типа кровью истекаю. Может, б*ядь, к делу приступишь? - прервал мой поток слов боевой командир Варии, прижимая полотенце, уже прилично запачканное кровью к огнестрельной ране на животе. - Ладно, извиняюсь. Как ты? - я присела рядом с ним на стул. - Да так себе, - корчась в мученической гримасе, выдавил из себя Суперби. - Отлично, чувство юмора сохранилось. Хороший признак, - подбодрила я его, доставая тетрадку с собственными записками по расчленению тела человека. - Ты прежде пулю вынимала? - спросил он. - Ну, всё бывает в первый раз, - не отрываясь от записей, ответила я. - Не е*ически обнадёживает, мать твою, - продолжал материться бедный Йорик. - Ладно, приступим, - сообщила я, взяв коробочку с хирургическими перчатками и вынудив оттуда свежую пару, - Я так понимаю, анестезии у вас тут нет, - обратилась я уже к остальному персоналу. - Только анальгин, - ответил мне Леви А Тан, - Мы как-то привыкли к тому, что лечащий врач всё берёт с собой. - Тогда дайте ему две таблетки, и пусть запьёт их водкой, - отдала я команду, которую тут же принялись выполнять, пока я достала один скальпель и, найдя в рюкзаке завалявшуюся зажигалку, начала накаливать метал. - Эй, ты что делаешь? - выпив лекарство, обратил на меня внимание Суперби. - Дезинфицирую. Обычно моим пациентам уже не важно, что я в их внутренностях немытым орудием копаюсь, - после чего обратилась к остальным офицерам, - А теперь держите его, чтобы не рыпался. Я привыкла работать со спокойными людьми. Они никогда не дёргаются, поэтому я никогда не перерезаю что-то лишнее. Атлетического телосложения Скуало придавили и ограничили в движениях Луссурия, Леви А Тан и Франческо, а я, убрав с его живота полотенце, сделала первый надрез. Мату было море. Ещё больше стало, когда я раздвинула кровоточащую рану при помощи ранорасширителя и углубилась скальпелем вовнутрь живота боевого командира Варии. Однако в целом промучился он не так уж долго, и на всю операцию у меня ушло не более трёх минут, после чего я вытащила пулю и, положив её Суперби на грудь на добрую память, попросила отыскать мне иголку и нитки. Пока же Луссурия ушёл за ними, обратилась к оставшимся офицерам: - Кто-нибудь из вас курит? Я, походу, свои сигареты дома забыла. К моей неожиданности початую пачку Мальборо мне протянул Франческо и я, выудив одну сигарету, закурила её. - Вот уж не думал, что у тебя нервишки от этого пошаливают, - постепенно успокаиваясь, подъе*нул меня хранитель дождя. - А эта сигарета не для меня, - с опасной, типично бельфегоровской ухмылочкой сообщила я и потушила сигарету о рану Скуало, прижгла её края, чтобы та перестала кровоточить. В общем, в процессе сего занятия я узнала о себе много нового, хотя и стоит заметить, что после того, когда я смочила рану водкой и зашила её нитками, мой пациент уже не так буйствовал. - Есть ещё сигаретка? - выйдя после мини-операции в западный варийский сад и заметив выползшего на улицу Франа, попросила я его, на что он протянул мне пачку и заметил: - Ведь рану можно было прижечь и скальпелем. Просто накалить его ещё раз и им же прижечь. - Знаю. Но меня можно понять. Такими словами меня даже Бельфегор не обзывал. - Как вы, Минерва-сан? - Знаешь, я всегда придерживалась мнения, что куда проще улыбаться и говорить, что всё нормально, чем объяснять, почему так хочется разбить башку о стенку... - Почему кому-то так хочется разбить башку о стенку? - Это просто выражение такое. Поэтому мне, к примеру, не нравится, когда мне задают вопросы в стиле " как дела и как поживаешь ". Потому что на них никогда не получится ответить безо лжи. Нельзя просто вот так взять и рассказать человеку в ответ на один вопрос всё, что у тебя на душе. - Почему нельзя? Можно, - не согласился со мной Франческо, после чего спустя некоторое время добавил, - Но сложно. - И что? - взглянула я на него, - Что-то я не припомню, что когда я у тебя спрашивала, как ты, мы садились на лавочку и долго обсуждали все твои житейские и психические проблемы. Так никто не делает. Во всяком случае, большинство не делает. И об этом была как раз вся дискуссия. - Рассказывать нужно, от этого легче становится. Ясно, что с первым встречным мало кто станет делиться своими переживаниями, но на вопрос " как дела? " можно ответить: хорошо, отлично, плохо, так себе, и т.д. Это информирует человека, который собирается с вами пообщаться о том, в каком вы настроении, чтобы если что не надоедать и знать, о чём говорить можно, а о чём лучше не стоит. - Только на ответ " плохо ", может последовать следующий логический вопрос " почему? ". А на него оно иногда кое-куда не упёрлось отвечать, просто не хочется рассказывать. Да и многие люди такие вопросы задают не ради того, чтобы услышать ответ, а ради того, чтобы задать вопрос. - Да, но вы ведь можете ответить " да так, личное, не хочу об этом говорить ", или ещё что-то сморозить. Вариантов много. - Вот именно. Вариантов много и можно что-то сморозить. Но это ведь не значит, что ты говоришь правду. В этом вопросе просто нет смысла. Он как базовая основа для диалога и не более того. Если людям есть вообще, о чём разговаривать. Вот сейчас мы разговариваем, а не просто треплемся о всякой бессмыслице. - Ну, как знаете. У каждого это по-разному. Я считаю это вежливость спросить, как у человека дела. - Это именно то, что я имела в виду. Этот вопрос задают ради вежливости. Вот именно. Тогда официально заявляю, если это и есть вежливость, то на*ер вежливость. Лучше не о чём ни говорить, чем говорить о чём то. Во всяком случае, меня последний вариант жутко бесит. - Я тоже не особо разговорчив, но если вы, допустим, стоите с кем-то на улице и вы знакомы, лучше поговорить о чём-то, чем стоять и молчать, как вкопанные. - Проще помолчать. На мой взгляд. - Проще вообще из дому не выходить, если молчать потом неловко. - Мне нет. Но это зависит от каждого конкретного человека. В связи с тем, что каждый из нас был особым мастером по " бескостному языку " этот спор мог бы продолжаться ещё очень долго, но иллюзионист вовремя сменил тему разговора. - В вас что-то изменилось, Минерва-сан, - неторопливым тенором сказал Франческо. - Я не верю в изменения. - Тогда зачем вы сняли обручальное кольцо? - слова иллюзиониста словно ударили током, прошедшимся по всему телу вплоть до кончиков пальцев на ногах, - Странно, что остальные этого не заметили. Хотя, нет, не странно. Бел-семпай был моим учителем, а для него всегда были важны детали, а ни целостная картина, чего я не могу сказать о других. - Я была зла на него, - мне нечего было ответить Франческо. - Зла? За что? Минерва-сан, Бел-семпай ведь так и не одел вам это обручальное кольцо на безымянный палец. Вы злились на саму себя. - Да, наверное, ты прав. Но это ничего не меняет. Я слишком долго злилась на весь мир за то, что он умер, хотя в этом не было чьей-то конкретной вины. В этом не было ни моей вины за то, что однажды в расстройстве чувств я ворвалась прямо к нему на задание, и он, потеряв хватку, принявшись защищать меня, потерял в конечном итоге зрение. Это было его решением, хотя он мог защитить себя и остаться в добром здравии. Не было моей вины и в том, что я не была с ним в ту ночь, когда его у меня отняли. Ведь это было его решением пойти на это задание, хотя он, наверное, и понимал, как рискованно поступает. Не было в этом вины и самого Бельфегора, ведь те, на кого он напал, просто хотели жить, а не отдавать свою жизнь по первому прощению в чьи-то чужие руки. Не было в этом вины и Занзаса, хоть первое время я и была разгневана на него за то, что он послал Бела в одиночку на дело, которое не мог выполнить в виду того, что на тот момент фактически являлся инвалидом. А кто, как не Занзас, на чьих глазах он вырос, знал, что тот пошёл бы на это задание, даже если бы вместе со зрением лишился ещё рук и ног, воспринимая всё как игру и будучи обузданным себялюбием, не позволяющим ему никогда сдаваться. Но в этом не было и его вины, ведь он просто делал свою работу, а Бельфегор мог отказаться от этого дела... Никто не виноват, что так произошло. Мои слова, кажется, задели Франческо. В выражении его лица что-то изменилось, и он торопливо отвернул его от меня, чтобы я не могла понять, что именно. Он вроде бы собрался закурить со мной за компанию, но в последний момент одумался и положил сигарету обратно в пачку. Что-то тревожило его. И это что-то мне не понравилось. - Фран, - проникновенно обратилась я нему, не уверенная, что же вызвало во мне столь сильное, будоражащее предчувствие, - Ты не хочешь мне что-то сказать? - Мне... мне его не хватает, Минерва-сан, - продолжая находится в полуобороте ко мне, пряча от моего пытливого взора своё лицо, ответил он. - Да, я знаю... Но это ведь не всё, - нехорошее предчувствие пробралось в меня, как скользкая, ядовитая змея, где свилась вокруг моего сознания, упрямо решив не отпускать меня, пока я, наконец, не узнаю правду. Правду, которая, как я поняла, мне не понравится, которая перевернёт с ног на голову мой внутренний мир. Я находилась на распутье: одна дорога вела к отчаянию и полнейшей безнадёжности, другая - к самоуничтожению. И мне приходилось лишь надеяться на то, что я инстинктивно выберу верный путь. - Фран, - по тому, как тот начинал себя вести всё страннее и страннее, я поняла, что не ошиблась, и налегла на него, - Что случилось? - Да так, личное, не хочу об этом говорить, - я, право, не сдержала усмешки: - Фран, если это касается Бельфегора, то уже не твоё личное дело. Ты должен мне сказать. - " Ты должен! " Убивает эта фраза, Минерва-сан. То, что я должен, записано в налоговом кодексе. Всё, что не должен - в уголовном. Остальное на моё усмотрение! - и под мой изумлённый взгляд Франческо, который впервые при мне повысил голос, прошествовал мимо меня и зашёл обратно в штаб Варии. - Но ты ведь никогда не следуешь уголовному кодексу, Фран! - крикнула я ему вслед, после чего, всё ещё под впечатлением осела на ступеньки и с удвоенным интересом присосалась к сигарете. Это, определённо, было что-то новенькое, ибо таким варийского иллюзиониста мне ещё видеть не приходилось. У Франческо есть секреты? Да откуда?! Нет, это понятно, у каждого человека есть что-то, чем он не хочет, или не может поделиться с остальными, на то и было придумано выражение " тёмные уголки души ", и я никогда даже представить бы себе не решилась, сколько этих самых " тёмных уголков " могло быть у вечно нелюдимого и отрешённого Франческо. Но это его поведение, когда я завела разговор о том, кто же виновен в смерти Бельфегора, заговорила о Занзасе... Если он на сей счёт и скрывал что-то, то этот секрет определённо принадлежал не ему одному. Все волшебные сказки завершаются одной и той же фразой: " И жили они долго и счастливо, и народили много-много детей ". Точка, конец. Но никто не расскажет нам, что было дальше, а было так: прекрасный принц, узнав, что дети не от него, начинает пить мёртвую, потом бросает принцессу и уходит к молоденькой любовнице; принцесса пятнадцать лет кряду посещает психоаналитика, её дети балуются наркотой, старший кончает жизнь самоубийством, а младший торгует собой в садах. И последним действием и сюжетным поворотом моей волшебной сказки, будь у нас с Бельфегором хэппи-енд и закончись наша история теми же словами, вероятнее всего, была бы наша свадьба. А действительно, что ещё можно было бы сказать после того, как нас, наконец-то, объявили бы мужем и женой и все наши знакомые, обсыпая нас рисом, сопроводили бы нас к нашему лимузину с надписью " молодожёны ", который отвёл бы нас за тридевять земель в медовый месяц? Все преграды пройдены: непонимание, кризисы отношений, принц не бросил меня из-за моей пламенной страсти к спиртному и я вроде как вылечилась от своего алкоголизма, став посещать встречи анонимных алкоголиков, врачей и принимать таблетки, а я не бросила его из-за того, что он лишился зрения и помогла бы приспособиться ему к его новой реальности, возможно даже предотвратив или хотя бы уменьшив до минимума его потребность убивать, я, скажем, исполнила бы свою многолетнюю мечту и стала бы писателем, а Бел либо постепенно совсем отошёл бы от жизни мафиози, либо из наёмщика превратился, скажем, в консультанта и ограничивался бы учением и выращиванием новых офицеров Варии, как Франа. Всё, к этому нечего было бы давить. " Всё как надо, всё прилично, сказка сдана на отлично, всем понятна и ясна, жаль, что кончилась она. " Но жизнь далека от сказки. Жизнь никогда не заканчивается хэппи-ендом хотя бы потому, что является в первую очередь биологическим процессом организма, который рано или поздно умрёт. Не бывает так, чтобы всё было только хорошо, случаются разве что такие сюжеты, что всё бывает по-разному, но главные герои до самого конца остаются вместе. Только они никогда не умирают в один день. Разве что, если совершает совместное самоубийство. Или если же жизни обоих оборвутся фатальной случайностью: они разобьются на самолёте, или на них обрушится крыша, к примеру. Но это уже не хэппи-енд, это драма. Излюбленный жанр жизни, по которому вершатся большинство людских судеб. И даже если бы наша с Бельфегором история закончилась словами " и жили они долго и счастливо ", и о продолжении все могли только гадать, то прожив даже долгую и счастливую жизнь однажды утром кто-то из нас проснулся бы и обнаружил, что любовь всей его жизни лежит себе тихонько рядышком и не дышит. И остаток своих дней тот, кому не повезло умереть раньше, прожил бы с осознанием того, что до самого конца будет одинок, тешась лишь надеждой, что вот ещё не много, может быть, ещё годок, и он воссоединиться со своей второй половинкой в лучшем мире. " А что же будет с ним до этого? " - спросите вы. Ответ прост. Дети, которых они произвели на свет в течение своей долгой и счастливой жизни пошли своими путями, им уже не нужен немощный родитель, чья жизнь близится к закату, хоть они и стараются скрасить его старость без другого родителя, который скончался естественной и спокойной смертью. Они содержат старичка, пытаются оставлять их отношения тёплыми, иногда навещают. Но он уже не нужен им. Во всяком случае ни так сильно, как тогда, когда они ещё не были в состоянии жить самостоятельно и не были не зависимыми от его моральной и финансовой поддержки. И тот, кто остался в живых, кому суждено было умереть позже, изо дня день просыпается, наливает себе чай и одиноко завтракает за столом, стул за которым напротив него свободен, потом идёт на прогулку, являясь для прохожих лишь этакой ретро-невидимкой, возвращается в пустой дом и думает, чем заняться. И всё время в этом доме он ощущает атмосферу смерти, подобно белому шуму изгнавшей оттуда последнюю частичку света, испепеляющей любое проявление человеческой радости и триумфа жизненных сил. Это место до самого конца будет пронизано пеленой воспоминаний, что несут все посеревшие со смертью радости прошедших лет. Возможно, он будет в состоянии даже уговорить своих потомков переселить его в другое место, но не захочет. Ведь за те счастливые долгие годы он просто-напросто превратиться в дерево, чьи корни глубоко врастут в это место и будут держать его там до самого конца. Возможно, он выдержит это ежедневное чувство одиночества и справится с осознанием того, что всё, что у него осталось, это воспоминания, а возможно, собравши мужество в кулак, решит он прыгнуть с высоты, верёвкой шею обмотав и позже в вечности повиснув, в полёте шею поломав. Этот хэппи-енд далёк от классической детской сказки о принце и принцессе, но зато он искренний. История чьей-то жизни не может закончиться свадьбой и словами " и жили они долго и счастливо ", история жизни может закончиться только смертью. Это и будет к конец, к которому автору уже нечего будет добавить. Ребёнку этого не объяснишь. Да и не надо объяснять, ведь прекрасная пора детства длиться не так уж и долго и заканчивается частенько несколько раньше, чем официально приходит процесс полового созревания и так званое тинейджерство. Пора детства заканчивается, когда ты начинаешь понимать, что умрёшь. И что бабушка не ушла на небо, а сгнила в земле - в лучшем случае, обратилась в пепел. И на самом деле, что не говори, а это не дети учатся у своих родителей жизни, а родители снова учатся у своих чад трём простым вещам, которые уже позабыли: радоваться без всякой причины, всегда находить себе занятие и настаивать на своем. Рим. Девять месяцев и четырнадцать суток со дня смерти Бельфегора Каваллини. Я греюсь о мысль о том, что он бы всё равно когда-нибудь умер и пытаюсь убедить себя в том, что не надо откладывать на десятки лет позже ту херню, которую можешь пережить сегодня. После того, как я " починила " Скуало, я, отнюдь, не собралась тут же убираться из штаба Варии, решив, что если мне не предложили, или забыли предложить за помощь деньги, то я хотя бы имею право провести какое-то время в их приюте для особо опасных преступников, откупорив, скажем, двадцатипятилетний скотч лидера элитного отряда независимых убийц. По моему, достойная плата за то, что я помогла избежать одному из его лучших работников смерти, или, по крайней мере, инвалидности. Скуало, как личный заместитель Занзаса, ежегодно приносит ему такой доход, на которой двадцатипятилетними скотчами можно упиться до смерти по меньшей мере двадцать пять раз. Я расправлялась с первой порцией скотча, всё никак не в состоянии достать из головы Франческо с его подозрительным поведением и параллельно думая, где бы мне ещё выкрасть кубинскую сигару. Не женственно это конечно - скотч с сигарой - но как-то по*уй. Поживя с Бельфегором, я привыкла не обращать внимание на то, как со стороны смотрится моё поведение. На моих глазах принц во время прогулки по центру города только чтобы меня рассмешить падал во всё ещё мокрые кустарники цветов, где стоял знак с перечёркнутым ботинком, а потом всю остальную дорогу шёл мокрый и перепачканный в грязи; на моих глазах он во время разговора в каком-нибудь публичном центре развлечений, чтобы вывести меня из транса вставал и прыгал в искусственный прудик, после чего нас в лучшем случае вышвыривали оттуда со штрафом; на моих глазах он во время жаркого дня, когда хотел дождя, но тот не шёл, переворачивал себе на голову кружки с горячими чаями и делал ещё кучу странных выходок, не задумываясь, как выглядит со стороны. Так что плохо в том, что женщина хочется насладиться сигарой и скотчем, закинув ноги на стол? Как раз во время моей глубокой задумчивости в варийскую комнату отдыха, где и стоял стенд неприкосновенных запасов Занзаса, прошёл всё ещё скривлённый как знак вопроса и немного хромающий Скуало, очевидно направляясь к стенду прикосновенному - из которого примерно минут пятнадцать назад достали бутылку с водкой для его операции. - О, ты уже на ногах. Видимо, не такой уж плохой из меня хирург. Решил отпраздновать? - обратилась я к всё ещё морщившемуся от боли Суперби. - А, это ты. Ты ещё здесь? - заметил меня варийский мечник, очевидно не в особом восторге от того, что я не ушла, - Да, есть что отметить. Меня впервые лечили сигаретой, - не без злобы сообщил он, конечно, не признавшись, что хочет заглушить боль посредством алкоголического опьянения. - Ну вот видишь. А то Минздрав всё ещё уверен в том, что курение вредит здоровью, - проигнорировав тон его голоса, ответила я, - Я решила ещё немного у вас посидеть. У вас тут выпивка получше, чем в пятизвёздочном отеле. - Не надоело бухать? - мда, а я-то думала, что после того, как спасу его задницу, он будет обращаться со мной хоть чуточку вежливее. - У меня иммунитет. Поэтому я всегда была уверена в том, что если и подохну, то медленно и мучительно. Почему бы тогда не подохнуть от алкоголя? - Ну, поскольку ты пьёшь заначку Занзаса, то подохнешь, скорее всего, от пули, - не упустил возможности меня порадовать Суперби. Он всегда меня недолюбливал по какой-то непонятной мне причине, которую я так и не решилась выяснить. Наверное, природное отторжение. Как с музыкой: кого-то плющит от дэт-метала, а кто-то его просто не переваривает, предпочитая поп, хотя и не может как-то объяснить причину своего выбора. Не могу сказать, что это не взаимно. Чёрт, а ведь ещё каких-то минут пятнадцать назад его жизнь была в моих руках... Иногда всё же стоит поддаваться соблазну, чтобы потом не жалеть о возможности, которую упустил. Бельфегор любил говорить, что чем ближе кого-то подпустишь к себе, тем короче нож ему понадобится. И часто использовал свои же слова на практике, втираясь иногда ради забавы своим будущим жертвам в доверие. Пятнадцать минут назад моя близость с вторым императором мечей была настолько явственной, что мне вполне хватило бы и двеннадцатисантиметрового скальпеля, который тогда как раз и был у меня в руках... - Я смотрю, тебя всё ещё кроет после смерти Бела, - сев на диван на против меня и лёгким движением руки открутив колпачок бутылки водки, без каких-либо пафосных следований этикету отпил из горла боевой командир Варии. - А я смотрю, ты всё ещё такой же беспардонный хам, - в тон ему сказала я. - Твоё счастье, что у меня нет сейчас настроения брать в руки меч. - Твоё счастье, что у меня пятнадцать минут назад не было настроения резануть чуть ниже и выпустить тебе кишки. Мы сидели и, одаривая друг друга испепеляющими взглядами, напивались, готовые в любой момент перерезать друг другу горло. Не знаю, о чём тогда думал Суперби, но я же мысленно считала: считала - раз, считала - два, считала - три. И безо всякой связи на ум мне то и дело приходили картинки того, как из вновь разорванной прямо по грубому шву на животе варийского хранителя дождя освежённой раны хлыщет вязкая кровь подобная адской черни. - Знаешь, я всегда считал, что существуют три круга брака: кольцо на помолвку, кольцо на свадьбу и удавка. И я почему-то ожидал, что ваш с Бельфегором союз долго не продержится, и кто-то из вас вздёрнется. Повезло, что не пришлось так на долго откладывать неизбежное, - продолжал испытывать моё терпение Скуало, наверняка решив, что раз мордобой в варийском штабе запрещён самолично Занзасом, то он доведёт ситуацию до того, что драки будет не избежать и я наброшусь на него первой, или хотя бы до того, что я не выдержу и уйду. - Знаешь, а я всегда считала, что глупо надеяться совершить что-то глобальное, например установить мир во всем мире или устроить счастье для всех. Однако каждый может сделать какое-нибудь маленькое дело, благодаря которому мир станет хоть чуточку лучше... К примеру, зарезать какого-нибудь уё*ка. Наше милое обмениванивание любезностями нарушил зашедший в комнату отдыха Франческо. Он тут же остро отреагировал на моё присутствие здесь, наверняка так же решив, что я уже ушла, но тем не менее не обернулся и не ушёл, вероятно, подумав, что этим только усугубит положение. Я его ждала, признаюсь. Иначе могла бы просто забрать пузырь с собой, а не терпеть общество своего бывшего пациента. - Мы не договорили, Франческо. - Нам не о чем разговаривать, Минерва-сан, - пройдя к стеллажам с книгами, стал искать какой-то томик иллюзионист, за которым я прежде никогда не наблюдала любовь к чтению. На ответ хранителя тумана Скуало не без удовольствия взглянул на меня. Ну, оно и понятно - со смерти Бела Фран являлся, наверное, единственным варийцем, который не был против ни моего общества, ни присутствия в варийском штабе, единственный из всех испытывающий ко мне что-то наподобие симпатии. И во взгляде Суперби теперь чётко виднелся триумф того, что последняя живая душа в этом здании меня отвергла. - Фран, Бельфегор знал тебя от того самого дня, когда ты ещё ребёнком, как и он когда-то в своё время, попал в Варию. И не смотря на то, что он дорожил тобой, он тебе не верил. Мне неприятно говорить это, но это правда. Бел считал, что нет ничего ужасного в том, чтобы ждать, когда тебя предадут. Но так же обычно весь ужас в том, что тебя придают, когда предательства не ожидаешь. Я знаю, что его уже нет в живых, но, пожалуйста, не обрушивай этот ужас на то, что от него осталось, не обрушивай его на меня. - Ши-ши-ши, считаешь, он клюнет на твои пламенные речи? - объявившийся из ниоткуда Бельфегор сел за моей спиной на подлокотник дивана. - Заткнись, Бел, - тихо, но выразительно, как только можно, сказала я, всё ещё держа Франческо на прицеле своего взора. Сидящий напротив меня Суперби нахмурился, украдкой став озираться по сторонам, очевидно услышав мои слова, не понимая, что бы они могли значить. Франческо на мгновение остановился копаться в книгах, по всей вероятности задумавшись над моей последней репликой, но, в конечном итоге, схватив какой-то томик наугад и даже не посмотрев название, обернулся и, взглянув на какую-то долю секунды на Скуало, перешёл взглядом на меня и сказав: - Мне очень жаль, Минерва-сан, но больше мы не увидимся, - торопливо ушёл. - Ши-ши, ну я же говорил, - раздалось у меня из-за спины, на что я со вздохом поднялась и под взгляд победителя, которым меня провожал хранитель дождя, не забыв прихватить с собой скотч, ушла из варийского штаба, поняв, что такими темпами ничего не добьюсь. Никогда нельзя ставить человека превыше всего уже потому, что это человек. Сломанную технику можно отремонтировать, вещи можно восстановить, можно даже создать взамен утраченной точно такую же с теми же царапинами, трещинами и отколотыми кусочками, но с умершим человеком не получится проделать ничего подобного; хоть сотвори его клон, это уже будет совсем другое существо. Я смотрела на экран своего мобильника в разделе принятых сообщений и с унынием и изумлением обнаружила, что тех в общем счёте было столько, что на их хранение у меня ушла целая телефонная память, и все они были от одного человека. От Бельфегора. Остальное малое количество электронных сообщений по работе я удаляла тут же после их прочтения, но только не его письма. Здесь содержались все его смс от начала нашего знакомство вплоть до самой последней из них. Я не удалила ни одного, ни единого сообщения, даже из тех, где абсолютно отсутствовал текст. Это была вся наша переписка за пять лет. Среди них были не только те сообщения, при перечитывании которых я испытывала ностальгическую эйфорию, вспоминая моменты радости, или же моменты, от которых вновь, как в первый раз, смеялась. Были и другие. Те, что разбивали мне сердце, крошили его, как песочное печенье, вызывая неприятный и болезненный зуд уже давно вроде бы заживших ран. Но я не удаляла их, поскольку была благодарна Бельфегору и за ту боль, что он мне когда-то причинил. Ни одни отношения не идеальны и не бывают абсолютно счастливыми, не может быть всё хорошо. Бывает по-разному, но главное при этом то, что этот человек остаётся рядом, то, что он не перестаёт думать о тебе и, даже сообщив, что всему пришёл конец, возвращается - не важно, как долго это займёт, несколько часов, дней, месяцев, или лет. Прочитав последние восемь сообщений от Бельфегора и почувствовав, как постепенно сбивается моё дыхание, и начинают дрожать руки, я принялась стерать его смс. По одной. Я даже не следила за этим процессом, смотря в другую сторону и механически работая большим пальцем левой руки, в которой держала мобильник. Я делала это до тех пор, пока палец не устал и не заныл от боли и, оступившись, вместо того, чтобы удалить очередное сообщение, позвонила по его номеру телефона. Холодный голос, резко заговоривший о том, что абонент недоступен, или находится вне зоны действия сети, настолько перепугал меня, что я выронила мобильник из рук, словно тот оказался раскалённым железом. Телефон не разбился. Он только с грохотом упал на пол, а голос, в котором звенела металлическая крошка, продолжил говорить. И тогда, спустившись со стула следом за мобильником, я отключила звонок, вновь зашла в сообщения и, выбрав функцию, отмечающую все сообщения, рывком, словно отрубала себе палец, удалила их все. Я не почувствовала ничего, когда это произошло, ни единого изменения в себе, хоть и столь простой шаг, как этот, значил для меня перепрыгнуть через собственную голову. Удалённые смс, словно злобные призраки, усмехались надо мной, напоминая мне о том, что со своей памятью я не смогу проделать того же. Это была правда и, встав с пола, отложив свой теперь уже кажущийся таким ненужным и бесполезным телефон на стол, я пошла на кухню, чтобы навести себе чай. Всё же, что не говори, а то, что нас не убивает, делает нас не сильнее, а страннее. Официально смерть Бельфегора меня не убила, и под моей кожей всё ещё бился пульс, хоть моя жизнь и утратила всякий смысл, поскольку я поставила этого человека превыше всего, и из одного эпизода из моей жизни он превратился во всю мою жизнь. Я всё ещё пожинала плоды своего решения, хоть и не сожалела о нём, потому что точно знала, что этот выбор сделала осознанно, и никто меня так поступать не заставлял. Но стала ли я сильнее, пережив смерть любимого, забравшую у меня всё, кроме самой жизни, кроме биологического процесса, совершаемого моим организмом? Как это не прискорбно было признавать, но нет, не стала. Всё, что у меня осталось, это нескончаемая меланхолия и привычная рутина, бесшумно поглощающая всё, как мокрый снег, как мягкий и тихий снег, засыпающий и заглушающий всё живое. В том числе и меня саму. От этой рутины было невозможно избавиться уже по той простой причине, что все мои действия, те, что я совершала сейчас и те, что могла бы совершить, были лишены для меня всякого смысла. Я могла бы сейчас всё бросить, накинуть что-то на себя сверху и уйти, просто убежать. Но куда? Мой мир резко сузился, и хоть я знала, насколько он на самом деле огромен, для меня он продолжал выглядеть крошечным, как одноклеточная инфузория туфелька. Мне казалось, что всё равно, что делать, но при этом я не могла усидеть на месте. Сев, я хотела встать, встав, я хотела лечь, лёгши, я хотела послушать какую-нибудь песню, но, не послушав и половины музыкальной композиции, выключала её и хваталась за книгу, одержимая желанием читать, и всё же закрывала её, не прочитав и страницы. Мне хотелось курить, но, закуривая сигарету и делая пару затяжек, я тушила её в пепельнице и шла откупоривать бутылку вина; наливала себе полный фужер, делала глоток, а всё остальное выливала в раковину, вновь хватаясь за сигарету... Моя жизнь превратилась в е*учий бермудский треугольник, из которого не было шанса выбраться, какие отчаянные попытки я бы не принимала. Маргарита в студенческой общине. Моя младшая сестра была, наверное, единственным человеком, способным разрушить это проклятый круг уныния и ничегонеделания, с её появлением в моей жизни появилось место мыслям о другом человеке и чувство ответственности. Но именно оно в конечном итоге и заставило меня отослать её прочь, поскольку моё раздвоение личности достигло своей апогеи, и я была совершенно уверена в том, что когда меня накроет в следующий раз и она окажется рядом, то чуда больше не случиться, и тогда я точно сотворю с ней нечто ужасное. И когда она ушла, мой дом опустел ещё сильнее, чем был перед её уходом. Каждый звук в нём, будь то щёлканье выключателя лампы, макание чайного пакетика в кипяток и плескание молока в воду казался мне нестерпимо громким и больно резал по слуху. Мне нельзя было оставаться одной в подобном состоянии. Нельзя было, чтобы кто-то был рядом. Очередной замкнутый круг сомкнулся на моём безнадёжном и отчаянном одиночестве. - Бедная ты, несчастная, - я обернулась от кухонной тумбы, где склонилась над чашкой чая в позе философа, к обеденному столу, за котором сидел потрошитель и с такой же заинтересованностью разглядывал дымящуюся сигарету у себя в руке - ту, которую я потушила, так её и не докурив. - Чего тебя надо, Бельфегор? - табачный дым тончайшей пеленой мглы висел под потолком, сгущаясь и образовывая пасмурное небо, подёрное облаками. Создавалось ощущение, что на моей прокуренной по самое оно кухне смолило человек сто, и при этом с сигаретой я видела только одного принца. - Шоколада. Но я же знаю, что ты его не ешь, поэтому могу ограничиться пинтой крови, - я в ужасе подпрыгнула на месте, когда за моей спиной разом заработали все электрические предметы, на что потрошитель только посмеялся и воткнул дымящийся окурок себе в запястье, - Поиграем, Мина? Тебе ведь скучно, как я посмотрю, - и следом за его словами вся кухонная техника начала шуметь ещё громче. Уже минутой позже я крутилась от Бельфегора, сидящего за обеденным столом и методично со смехом прижигающего себе запястье сигаретой, к выходящей из строя кухонной технике, включающейся и выключающейся каждую минуту, и обратно. Лампа на потолке начинает светиться всё ярче, слепя глаза, словно её стеклянная оболочка вот-вот даст трещины и взорвётся, как осколчатая граната, охваченная огнём. Бельфегор вкручивает сигарету в белую мякоть своей руки. Конфорки на плите устраивают fire-show, попеременно загораясь огнём, в то время как тряска рядом стоящего с ней холодильника, который словно ходит на месте, напоминает то ли предсмертные судороги, то ли бурный оргазм. Бельфегор говорит, что принимает своё гнилое и гнойное состояние, как данность, и смеётся. Соковыжималки, михеры, кофемолки, микроволновки, автономные мясорубки, вытяжки над плитой и прочие электрические приборы на кухне затеяли восстание, сокрушающее своим шумом. Пузыри от ожогов на руке Бельфегора начинают кровоточить, обращаясь в ржавые пятна; он хохочет, откинувшись на спинку стула, переходя в противофазу от вида своей королевской крови. Краны над раковиной открываются на полную, и в металлическую чашу под ними врывается резкий напор воды ржавого оттенка, похожей на кровь на запястье потрошителя, чьё состояние тем временем переходит в стадию откровенной истерики. Я зажимаю ладонями уши и зажмуриваю глаза; у меня создаётся ощущение, что воздух начинает тяжелеть, сдавливая мне плечи, давление подкашивает мои ноги, давя меня как упрямого живучего таракана тапком, придавливая к полу. Шум вокруг меня всё увеличивается, прорываясь вовнутрь моей головы, заполняя там всё пространство, точно огромная надувная лодка в маленьком сарайчике, жмущая на его хиленькие стенки. Атмосфера продолжает давить, и вот в какой-то момент я осознаю, что кричу, раскрыв рот так, что начинают болеть щёки, воплю во всю глотку, но совсем не слышу себя в окружающем меня звуковом хаусе. Всё прекратилось так же внезапно, как и началось, и я обнаружила себя трясущуюся от нервов, сидящую на полу своей пустой кухни с зажатыми на ушах ладонями. Моё сердце тарабашило в груди, как дол*анный скоростной поезд, на запястье запекалась свежая кровь от ожогов сигаретой, а в голове зудело только одно желание - сбежать отсюда, причём немедленно! За всё хорошее рано или поздно приходится платить. Жизнь не делает подарков. Иногда я задумываюсь, как бы сложилась моя жизнь, не повстречай я его никогда. Моя жизнь до Бельфегора была пересчётом серых будний, тиканьем часов, словно я сидела в зале ожидания своего поезда в один конец, не зная точно, ни когда он придёт, ни куда отвезёт меня. За моими плечами была довольно длинная по моим расценкам жизнь. Ну, как жизнь? Длинное прошлое. А моё будущее всегда длилось только до следующего вздоха, из-за чего я жила одной минутой. Не больше и не меньше. Всё, что ждало меня после этой минуты, были надежды и иллюзии. Так оно было до тех пор, пока на моей дороге не объявился ураган, носящее имя Бельфегор Каваллини. Этот ураган нанёс мне много увечий, но самые страшные раны, которые он мне оставил, оказались внутри, - всё остальное заживало, но только не они. И ко мне пришло помешательство на этом парне, из-за чего моё настроение начало строго зависеть от его действий. Конечно, мы были разными, поэтому особой возвышенностью моё настроение никогда не отличалось, ведь Бел всегда делал всё по своему, говоря, что так будет лучше, но на самом деле исполняя лишь свои собственные эгоистичные прихоти. Когда он меня покинул, уехав в Прагу и резко оторвав меня от себя, я чувствовала себя как ребёнок, которому перерезали пуповину. Это был временной отрезок, когда я серьёзно начала задумываться о том, а может, и не было никакой любви? Ведь любовь может быть только взаимной. Всё, что происходит лишь с одной стороны - болезнь. И когда в психиатрической лечебнице меня признали не адекватной и то, что у меня определённо есть психические проблемы, я на какое-то время согласилась с этим и успокоилась, поскольку всегда знала, что с моим образом жизни заполучить психическое расстройство - раз плюнуть, и что только опознать его будет труднее. А что касается Бельфегора, решившего, что нам не по пути только из-за того, что наши взгляды на жизнь немного отличались, я же считала, что для любви ничего не важно, и что люби он меня, то принимал бы меня со всеми моими недостатками, которые я даже постаралась бы для него исправить, постаралась бы измениться. Но он даже не дал мне шанса. Я страстно желала вернуть его и в то же время думала, что, может, я просто не заслуживаю такого счастья, что, может, я не заслуживаю человека, который будет стараться быть со мной, не смотря ни на что. Но и эта мысль затерялась в песках времени, а когда он вернулся, мне уже было всё равно, плевать на всю ту боль, которую он мне причинил и плевать на всю ту, которую ещё обязательно причинит. Я знала, что эта история может повториться, и что я опять останусь одна, но меня это совсем не пугало. Я была готова заплатить за то, чтобы побыть с ним хоть ещё немного цену в собственный рассудок, в собственную жизнь. Была ли настолько сильна моя любовь и самоотдача этим отношениям, или же моя болезнь, моё помешательство прогрессировали - я не знала. Но каков бы не был ответ, это было выше, чем просто чувства, ведь из любимого человека он превратился для меня в смысл жизни, и был им до самого конца, до того дня, когда его у меня забрали. Подобное состояние трудно понять, и ещё труднее его описать словами. Но я настолько зависела от того, чтобы он был со мной, что до сих пор удивляюсь, как зная сей очевидный факт, он никогда не прибегал к эмоциональному вымогательству. Ведь принц мог попросить от меня всё за ещё один день, проведённый с ним; он мог потребовать взамен, чтобы я спрыгнула с оконного карниза, и я бы спрыгнула. Меня бы не заботило то, что я могу убиться при этом, если бы последние несколько минут моей жизни, пока я не скончалась бы, лежа в луже собственной крови, он сидел рядом, держал меня за руку и улыбался мне. Но всё обернулось иначе, и умер он. Однако моё помешательство не ушло. Знаете, когда кольцо\корсет\браслет, да боже, ту же шапку снимаешь, то какое-то время ощущение, что эта вещь всё на тебе. Что так же натирает палец, сжимает ребра, крутится на запястье или греет голову. Так же и с людскими отношениями. И не смотря на то, как всё дальше я отдалялась от того момента, когда потеряла его, как проходили дни, недели и месяцы, я всё ещё чувствовала его присутствие и считала, что наша история продолжается, что мы до сих пор вместе. Меня не волновал тот факт, что сердце его больше не билось, моя любовь к Бельфегору была выше таких банальностей, как то, что я жива, а он уже умер. Не было причин верить в то, что его больше нет - я всё ещё видела его тень, слышала его голос, даже чувствовала его прикосновения. Все в один унисон пытались убедить меня в том, что всё кончено и что я схожу с ума от своей любви, но я никого не слушала. Разум дан человеку, чтобы он понял: жить одним разумом нельзя. Люди живут чувствами. Но в отличие от этих самых людей, которые всё же периодически подключали к своим чувствам логику и использовали мозг, чтобы разобраться в отношениях и понять, когда в них появляются какие-то проблемы, которые нужно решать, а когда что бы ты не делал, это уже ничего не изменит, так как всё кончено, и это так же очевидно как дважды два четыре, я в своей безграничной, безумной и ошалевшей любви к потрошителю разум никогда не использовала. Я добровольно отказалась от него в пользу чувств, которые с каждым днём повреждали его ещё сильнее и сильнее, пока моё ощущения его присутствия не превратилось в целостные, более реалистичные, чем сама реальность галлюцинации и, наконец, раздвоение личности, сделавшее моё тело пристанищем жизни ни только Минервы Вильсон, но и её мёртвого возлюбленного Бельфегора Каваллини. И я знаю, что не могу любить его больше, чем уже люблю, поскольку это чувство абсолютно и именно оно теперь ведёт меня по жизни. Я знаю это, но во мне до сих пор остаётся страх перед тем, что этим всё не кончится и моя одержимость продолжит прогрессировать и дальше, пока в один день Минерва Вильсон просто вдруг исчезнет с лица земли, а вместо неё в её теле будет жить Бельфегор Каваллини. Не скажу, что я так уж боюсь перестать существовать, ведь буквально сегодня мне моя младшая сестра промывала кровоточащие раны, после чего перевязывала их бинтом и помогала мне успокоиться. После того, как я перешагнула через себя, впервые спустя столько лет повторив этот печальный опыт и вспомнив, что на самом деле не так уж страшно и больно резать себе руки, и что во всяком случае после первого-второго пореза данное действие совсем перестаёт вызывать в твоём теле тревогу инстинкта самосохранения, я в каком-то смысле страх потеряла совсем. Осознав, насколько ты не ценишь собственную жизнь, ты почему-то сразу находишь в себе мужественность супермена, находишь в себе такую смелость, что самой страшно становится. И после осознания этого уже когда ты смотришь на свои алеющие резанные раны и гладишь их шершавую коросту, когда они начинают потихоньку заживать, думаешь, ни " что же ты с собой наделала ", а " слабовато как-то, надо было поглубже резануть ". После подобных мыслей бояться исчезнуть из собственного тела, просто так, чтобы мой разум, моя сущность и само моё существования испарились уже, кажется, лишено всякого смысла. Нет, я боюсь другого. Я боюсь, что если я исчезну, то больше никогда не смогу думать о нём. А он единственное, о чём мне хочется думать каждую минуту... - Куда-то собираешься, красавица? - я уже привыкла к неожиданным объявлениям Бельфегора поблизь меня, поэтому его внезапное появление в этот раз меня нисколько не напугало, и я продолжила собирать в спешке чемоданы. - Мне нужно уехать, Бел, - не отрываясь от своего увлекательного занятия, ответила я ему. - И куда же? - лукаво улыбнувшись, заботливо, словно он действительно был обеспокоен фактом моего отъезда и верил в него, спросил принц. - Куда-нибудь, - я в нерешительности уставилась на красный свитер в своих руках. - Решила действовать по-моему? - потешался надо мной варииц, - Избавиться от той жизни, к которой так привыкла? Ты же помнишь, что я тогда вернулся. - Да, ты вернулся, Бельфегор. Но ты вернулся из-за меня. Я так не поступлю. Нет смысла, весь поскольку последнее время ты живёшь только в моей голове, то и тебя я, вероятно, волей неволен прихвачу с собой, - всё же решив все старые, пусть и пристрастившиеся мне вещи оставить здесь, а с собой взять только необходимое и новое, на чём время ещё не оставило след своей истории, я отложила красный свитер в сторону - в нём хранилось слишком много воспоминаний, хоть они и грели душу теплее самой эластичной тряпки цвета крови. Просто с недавних пор я начала ненавидеть свои воспоминания - они всё время держат меня в клетке прошлого. - Тогда в чём смысл? - издевательская улыбочка всё ещё не сходила с его лица, и я старалась на него пореже смотреть, чтобы не выходить из себя, - В смене обстановки? Думаешь, это поможет? Ты смешна, Мина. - Все люди смешны. И если осознать это, жизнь становиться куда проще, - я и сама знала, что не верю в то, что говорю, и он как всегда оказался прав. Со мной подобное случалось не впервые. Ещё когда Бельфегор был жив, в моём сознании время от времени что-то переключалось, и тогда я начала собираться. Как правило, эта деятельность, как и сейчас (если не брать во внимание тот факт, что на этот раз на подобное решение у меня были достаточно веские причины), приходилась на весну и осень, как у перелётной птицы, которую просто начинало обуревать желание куда-то улететь. И тогда на несколько дней, или даже недель, в моей квартире появлялись чемоданы; они стояли там, пока у меня хватало мужества не отказываться от своего намерения. Но потом они исчезали; исчезали по той простой причине, что я не знала, куда мне стоило бы поехать, чтобы во мне что-то изменилось и я начала просто радоваться жизни. Бельфегор же никогда не удерживал меня при этом, лишь с некой мягкостью и неверием, которые как паутина опутывали меня и парализовывали, наблюдал за моими отчаянными и тщетными попытками что-то изменить. Он лишь улыбался и говорил, что я права. Что давно пора бы. Пользовался старой, как мир, уловкой, заключающейся в том, что тот, кто хочет удержать - всегда теряет, но кто с улыбкой готов отпустить - того стараются удержать. И в конечном итоге он всегда выигрывал в этой бесхитростной игре. - Ты ведь не отпустишь меня? - перестав разводить бурную деятельность, медленно обернулась я к бывшему варийскому хранителю урагана. - Неа, - с самодовольной физиономией ответил мне Бельфегор, после чего в улыбке его что-то, как и в голосе поменялось, появилась какая-то непонятная мне жестокость, - Я весь мир возненавидел, что любить тебя ещё сильнее, Мина. Я с того света вернулся, потому что ты меня ждала. Чёрта с два я брошу такие усилия на ветер. - Знаешь, а я даже не удивлена твоему ответу: ты всегда швырялся жизнями других людей, словно те были деньги, потерявшие всякую цену. Нет " того света ", Бел. Никогда не было, и никогда не будет. И ты никуда не уходил, поскольку ты живёшь не в загробном мире, а в моей голове, милый. И уж тебе-то не знать, что жизни после смерти не будет. Тело человека гниёт в земле после смерти. Гниёт. И только. Гниёт до тех пор, пока ничего не останется. Пока не останется совсем ничего. - Но ты ведь в меня веришь. Тебе стоит смириться с той мыслью, что до самой своей смерти ты будешь думать только обо мне, будешь видеть только меня. А всех тех, кто решит, что сможет занять хоть толику в твоём сердце и мыслях, всех тех, кто решит, что сможет потеснить меня, ждёт весьма драматичный и болезненный конец, - злорадство и сарказм так и лились бурлящим потом из его голоса, после чего он вновь стал прежним и с милой, дружелюбной улыбкой осведомился, - Усекла? Его искренность едва ли прибавила мне оптимизма. Знаете, какой бы снежной королевой не была и самая холодная женщина, где-то глубоко внутри её сознания всегда останется место для принца, надежда на то, что когда-нибудь в её жизни появиться человек, который заявит, что она принадлежит только ему и что он сделает всё возможное, дабы так было отныне и навсегда. Не стану лукавить, во мне тоже когда-то теплилось сокровенное желание найти кого-то, кто скажет мне эти слова. Всё это было результатом излишне романтичной девичьей натуры, которую в детстве развивают у девочек волшебные сказки, а с взрослением осознание того, что такое перепадает в случае один на миллион. Ты просто вспоминаешь, как оно было у Золушки, которая всего единожды потанцевала с прекрасным незнакомцем на балу, и то послужило началом чистой и бесконечной любви, а отчаявшийся принц, когда она исчезла, поклялся себе, что либо женится на той девушке, которой подойдёт её хрустальная туфелька, либо на всю жизнь останется холостяком. Вспоминаешь Спящую Красавицу, чей преданный поклонник прошёл сквозь заросли ядовитых растений, где каждый шип был потенциальным предвестником его смерти, прошёл сквозь них, рискуя собственной жизнью, лишь ради того, чтобы поцеловать её холодные безжизненные губы, не имея ни малейшей толики надежды, что этот поцелуй сработает, и она оживёт. Вспоминаешь, что Пушкин два с половиной года ждал ответа Даот Натальи Гончаровой на предложение руки и сердца, и что Гумилев каждый вечер выслушивал стихи на немецком (язык, который он терпеть не мог), чтобы проводить Анну Ахматову домой. А потом сопоставляешь всё это с обычным современном мужчиной в XXI веке, который услышал " нет " и сдался, и такая тоска и чувство безнадёжности от этого появляются в твоём сердце, что ты раз и навсегда мысленно про себя решаешь, что видимо не суждено тебе почувствовать себя принцессой, и годами живёшь с осознанием сего факта, но при этом где-то глубоко в душе надеешься когда-нибудь всё-таки встретить своего принца. Плевать, что он будет сумасшедшим серийным убийцей, если станет твоим покровителем и скажет, что никогда не отпустит тебя. В конце концов, в этом мире не существует хороших и плохих людей. Существуют только свои и чужие. И главное, найдя своего принца, быть полностью уверенной в том, что он только твой, а остальное неважно. Так было и со мной. Но потом я встретила Бельфегора и поняла, что, б*ядь, невъе*ительно ошибалась. - И ты пойдёшь на всё, что угодно, чтобы удержать возле себя человека, даже если ты ему совершенно не нужен? Где же твоя гордость, Бельфегором? - кажется, этим я пыталась остудить пыл своего возлюбленного, давя на самую больную и опасную точку его характера - на его гордыню. Но, увы, на сей счёт у принца оказалась собственная философия, которая меня совсем не обнадёжила. - Гордость - одно из самых бесполезных чувств и определённо самый бесполезный из всех смертных грехов. Гордость не приносит такого удовольствия, как лень, похоть, или гнев. Гордый человек в первую очередь не тот, кто знает себе цену, а ограниченная личность. Такой человек всегда скажет " нет " тому, что его не достойно даже наперекор своей тяги, вожделению и невыносимому желанию сказать " да ". Так и выходит, что отказываясь от всего, что может задеть его гордыню, и никогда не падая до каких-то недостойных по его понятиям поступков, он в конечном итоге и остаётся сам наедине со своей никому не нужной гордостью. Мне не понятна гордость, и я поощряю только самовлюблённость. Она вовсе не есть отрасль гордости, но отрасль эгоизма, а эгоизм - это всегда следование и повиновение своим желаниям, самопровозглашённое божество всех земных удовольствий. И при всём отсутствии своей обязанной быть королевской гордыни, я нескончаемо самовлюблён, - объяснил мне неутешительную правду потрошитель, - Так что давай договоримся на том, что да, я не падаю до определённых низостей, но если речь заходит о том, чего я желаю, то мне плевать. Я улыбнулась настолько искренне, насколько могла и начала мысленно считать: считать - раз, считать - два, считать - три... Безо всякой связи на ум пришла я, стоящая у алтаря на нашей с принцем свадьбе, и куча обезображенных окровавленных тел, лежащих под нами - среди них были все, кого я знала, и кого ещё должна была повстречать в своей жизни. Ромео и Джульетта на современный лад - мы не будем прогибаться под теми, кому неприемлем нас союз - мы их всех просто поубиваем к чёртовой матери. Самое интересное было то, что всегда мечтая о подобных отношениях, осознав, наконец, что получила их, вместо радости и облегчения я испытала отчаяние. Говорят, что если хочешь владеть собой - для начала разберись со своими внутренними проблемами. Моя внутренняя проблема даже носила свои имя и фамилию, но она была " слишком " мёртвой, чтобы с ней можно было разобраться путём пороха и пары пуль. И это меня беспокоило... - Ммм, Бел, а не хочешь отужинать? Что-то я проголодалась, - открыв в себе новую грань и поняв, что моё помешательство на Бельфегоре Каваллини зашло слишком далеко и что с этим пора покончить, если я не хочу в ближайшее время оказаться в могиле подле него, убив перед смертью всех, кого знала и к кому испытывала какие-либо чувства, посредством приготовления пищи я решила найти время на раздумыванье этой проблемы. К тому же жутко захотелось напиться, а пить спиртное в присутствие потрошителя я и в прежнее время, когда он ещё был жив, могла только при ужине. - Ши-ши-ши, мы, кажется, не договорили. - Договорим при ужине, - тут же нашлась я, - У нас в запасе много времени, поскольку я - умалишённая, а ты – мёртвый, и в каком-то смысле время совсем перестало существовать для нас. Уже часом позже, когда я приготовила ужин (ну, как приготовила, заказала в ресторане) и мы с принцем сели за обеденный стол, я старалась делать вид, что всё осталось по-прежнему, даже не морщась из-за всё ещё болящего, наспех перебинтованного запястья. Но на самом деле мне вдруг ясно начало видится, как наши с потрошителем отношения, некогда бывшие ярким фейерверком, потухли, и теперь я изо дня в день продолжала копаться в зале, что от них осталась. Я словно брела по длинному, бездонному коридору без входа и выхода, который непрестанно сужался. Пути назад в любви нет. Никогда нельзя начать что-то сначала, потому как всё то, что происходит, остаётся в крови. Любовь, как и время, не обратима. И ни жертвы, ни добрая воля, ни готовность ко всему - ничто не может помочь; таков мрачный закон любви. Раньше для меня самым невыносимым в состоянии влюблённости были переходы от надежды к отчаянью, от уверенности к сомнениям и обратно. Эти скачки была самая кровавая синусоида, какую я только могла себе представить. Но, как и всегда, когда я думала, что самое худшее осталось позади, кто-то свыше не без особой иронии напомнил мне - никогда не стоит недооценивать того, что тебя может поджидать впереди, за очередным поворотом на бульваре жизни. - Всегда обожала с тобой ужинать, - заявила я, откупорив бутылку молодого монтраше, насладившись тем, как нервно отреагировал принц на этот звук. - Ши-ши, что? Что-то я этого не припомню. Почему ты изменила своё мнение? - если бы я не так хорошо его знала, то решила, что он специально старался говорить медленно и вразумительно, поскольку это было единственным способом сдержать раздражение. - Потому что за ужином я всегда пила лёгкое вино, даже когда посещала собрания анонимных алкоголиков. И ты из-за того, что тебя с детства приучили к тому, что пить вино за ужином - нормально, - обычно целый вечер только старался прожечь меня взглядом или успеть как можно чаще съязвить так, чтобы я поперхнулась. Я с нежностью вспоминаю эти вечера... Иногда мне казалось, что в каждом глотке вина - капля твоей крови из самого сердца, настолько зверским выглядело твоё лицо. - Ши-ши-ши, допивай своё монтраше, милая. Оно последнее в твоей жизни, - процедил потрошитель. - Как же так? Бел, если ты собираешься меня сегодня убить, то я не могу торопиться на своём последнем ужине. Я ещё даже к еде не притронулась. Какой же ты всё-таки резкий, Бельфегор, - словно с каждым глотком теряя кусочек разума, постепенно напивалась я. - М? Резкий? Нет, - он почти нежно и даже как-то неуклюже улыбнулся мне, после чего его голос вновь наполнился ядом, а улыбка обратилась в ухмылку, - У меня просто никогда не возникало потребности обманывать, прикрывая горькую правду фальшивой позолотой хороших манер. Подставлять, хитрить и мухлевать - да, но не льстить и не обманывать. Это как-то слишком банально. - Многие люди не любят правду. Самый простой способ кого-то обидеть - это сказать человеку правду, а самый простой способ заставить всех ненавидеть тебя - быть искренним, - приятное возбуждение от вина горячей волной приливала от желудка к голове и, растекаясь по жилам, мало-помалу захватывало меня целиком. Наступало состояние полного блаженства, поглощающего все мои мысли и чувства. - Зато человека довольно просто заставить сказать правду. Достаточно просто его разозлить - в ярости у людей нет времени придумывать ложь, - простодушно заметил принц. - А как же такое понятие, как раж? - передёрнула я бровями, словно полицейский, который только что обнаружил в одном из свидетелей самого убийцу. - Ши-ши, раж? Да брось, Мина. То, что обычно называют ражем - просто резкий выплеск эмоций, сдерживаемых человеком, и которые, как правило, приносят урон не только ему, но ещё и окружающим; а в подобном случае довольно удобно заявить, что ты себя не контролировал, чтобы не последовало жестокого наказания за несдержанность. Но на самом деле ража не существует. Не существует, как и женской точки G, - усмехнулся на последнем предложении варииц. - А вот и ошибаешься, Бельфегор! - довольно сообщила я, - Точка G у женщин всё-таки существует. Но совсем не там, где её обычно ищут, а в голове. Ну что, прочитаешь молитву перед ужином? - и, отставив фужер в сторону, а взяла его за руки и, смиренно склонив голову, закрыла глаза. - Господи, - заговорил принц, так же закрыв глаза и сильнее сжав мои ладони в своих, - Спасибо тебе за кусок дохлой утки со специями, которыми мы сейчас набьём себе желудки. Забавно ты, придумал, что столь грубый животный процесс, как поглощение поджаренных кусков трупов животных и полуразложившихся молочных продуктов, затрагивает самые поэтические струны в душе человека, заставляя его слагать гимны. Спасибо тебе, Господи, за мою прелестную невестушку, которая ещё безумнее, чем дол*анный безумных шляпник, и не даёт мне спокойно упокоиться с миром. Вкупе со своим меланхоличным очарованием она всем кажется грустной и вызывает опасное желание пригреть и приютить, при этом являясь куда опаснее меня самого, так как совсем не осознаёт своего помешательства и уверенна в своей правоте. Чтоб её автобус переехал. Аминь! - Отличная молитва, Бельфегор, - отпустив его руки, когда он перестал говорить, я взяла самый острый ножик, который нашла в доме и с особым энтузиазмом начала кроить им свой ужин, - Но, к слову сказать, я осознаю, что я немного не в себе. По-моему, это вполне очевидно, когда кто-то готовит ужин для себя и своего мертвого жениха, которому в принципе-то есть не надо. Не зря я всегда считала, что необходимо сначала пожить, получить от жизни удовольствие, а уже потом всё испортить серьезными отношениями, - со злостью отрезав себе кусок мяса и бросив его в свою тарелку, воткнула я острый ножик по самую рукоятку обратно в запечённую утку, чтобы его лезвие не мозолило мне глаза. - Ничего этого не случилось бы, если бы ты не убила нашего сына, - наблюдая за моими яростными движениями, спокойно, даже как-то чересчур меланхолично сказал Бел, вновь потянувшись к моей пачке сигарет. - И кто из нас двоих безумнее безумного шляпника, Бел? - безнадёжно усмехнулась я, долив себе ещё вина в фужер, - У нас не было детей. Они могли бы быть, если бы ты не умер, но таково, видимо, было решение судьбы. Может, это и к лучшему... Дети превращают нас в грешников. Не важно, делаешь ли ты аборт, рожаешь или вообще о них не думаешь. Вон, открой любую газету и увидишь, что привел их в е*анутый мир, с которым не в силах ничего поделать... - А как же Дилан? - резко перебил меня Каваллини. - Дилан? - на мгновение растерялась я, пробуя это имя на вкус и думая, где же я его слышала, после чего вспомнила и даже не сдержала лёгкой улыбки, - Имеешь в виду того мальчика из семьи, что мы когда-то вырезали безо всякой на то причины, и потом неделю играли в то, что мы - часть их семейства? Кажется, мне стоит остановиться с выпивкой на сегодняшнюю ночь, а то, как я посмотрю, чем больше выпиваю, тем страннее становиться твоё поведение... Бел, это была всего лишь игра - ты сам о том тогда со мной условился. Но только я восприняла эту игру слишком серьёзно, из-за чего и впрямь какое-то время искренне считала, что те люди были нашей семьёй, а Дилан - нашим любимым сыном. Ты же увидел во мне что-то, что до тех пор тебе и в голову не могло прийти, и это что-то оттолкнуло тебя, из-за чего ты бросил меня, уехав в Прагу, решив, что так будет лучше... Хм, - я водила пальцами по гладкому и прохладному основанию фужера, - Но не это играет главную роль, а то, что тебя убили, жестоко отняли тебя у меня. Знаешь, иногда я просыпаюсь посреди ночи с криком из-за того, что мне на какой-то миг показалась, словно со дня твоей смерти прошли года. И тогда я встаю и иду за бутылкой спиртного, чтобы опьянённый рассудок напел мне колыбельную, под которую смогу уснуть... Ничто так не подрывает здоровье тела, как попытки излечить болезнь души. А болезнь души излечить невозможно, так как тот же самый психоанализ не помогает. Люди посещают психоаналитиков потому что не хотят брать на себя ответственность за свои жалкие жизни. Люди платят психоаналитикам за то, чтобы те выслушивали их словесный понос и внушали им, что они - особенные и могут винить кого-угодно и что-угодно за то, что они натворили. И день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом психоаналитики берут деньги, при этом понимая, что никому не помогают. Психиатрический же диагноз в наше время стал лишь модным оправданием греха. Я знаю это, потому как полгода безрезультатно проторчала в психиатрической лечебнице, после чего моё состояние только ухудшилось. - Мина, - тон, в котором он ко мне обратился, невольно заставило приковаться всем своим вниманием к его лицу, - Я не умер. Это ты умерла. Я, не отрываясь, смотрела на него, пытаясь найти подвох в тоне его голоса, или в лице, где притаилась издевательская насмешка, но не нашла её. Если мне когда и приходилось видеть Бельфегора настолько серьёзным, говорящим безо всякой задней мысли, открыто и без поддёвок, то именно сейчас. Он не просто не улыбался, хотя улыбка присутствовала на его лице всегда, даже когда он злился, или ему было больно, - улыбка исчезла и из его мягкого голоса, который слыша с закрытыми глазами, я себе всегда невольно представляла, как мягко искривляются уголки его губ. Это было очень странно, и самое пугающее в его поведении было то, что я не видела в нём подвоха. - Если брать с этической точки зрения, то ты, несомненно, прав, Бел, - всё ещё в лёгкой ошеломлённости от услышанного проговорила я, - Даже после твоей смерти в тебе остаётся куда больше жизни, чем во мне. - Хм, - он усмехнулся; усмехнулся той самой усмешкой, которая всегда доставалась только мне одной, словно ею можно было сказать что-то интимное, понятное только нам двоим. Но после неё последовал удар. Неожиданное окончание этого дивного разговора, выражающееся в громовом ударе его кулака по столу, после чего он вскочил со стула и отпрянул от него к окну, обернувшись ко мне спиной и тихо рассмеявшись, заставило мне инстинктивно прижаться к спинке стула. - Ши-ши, обожаю тебя. Никто прежде ещё не смог придумать такую занимательную игру, участие в которой станет для меня самой жизнью. Это, пожалуй, даже интереснее, чем прятки. - О чём ты? - нахмурив брови, спросила я у него, пытаясь понять, моё ли это сознание опять сыграло со мной злую шутку, или полбутылки монтраше оказало такой неожиданный эффект на мой рассудок. - Ши-ши-ши, по-моему, на нашем скромном ужине не хватает блюда из сырого мяса. Стоит заказать карпаччо, - и он, без спроса схватив со стола мой телефон, быстро отыскал в нём нужный номер и позвонил, игнорируя мой вопрос, кому. Однако когда ответ был найден, мне от этого совсем не полегчало. - Маргарита? Здравствуй, это Бельфегор. Ты, вероятно, слышала обо мне. Не могла бы ты заехать в дом к своей сестрице? Боюсь, это вопрос жизни и смерти. Ши-ши-ши, хорошо, жду, - и прежде чем я успела бы вскочить со стула и отозвать приглашение потрошителя, он отключил звонок и, достав ножик, направил его острие в мою сторону, недвусмысленно сообщая тем самым, чтобы я не рыпалась, - Подумал добавить немного остроты в наш пресный ужин, дорогая. - Бельфегор, - мой голос был тихим, а слова осторожные, будто я обращалась к сорвавшемуся по некой трагической ситуации человеку, который, слетев с катушек и обезумев, сейчас прижимал заряженный пистолет со спущенным курком безопасности дулом к виску семилетнего ребёнка, сообщив, что таким способом избавит его от ненужных страданий, - Не делай этого. Не трогай Риту, она здесь ни при чём. Она даже не знает, во что ввязалась, поехав со мной. Она просто хотела уехать как можно дальше от той боли, которой насквозь была пропитана её жизнь в России. Но Рита не имеет и понятия о том, сколько её здесь, возле меня, - мой взгляд бегал от лезвия стилета потрошителя до его лица, и наоборот. Все почему-то считают, что власть людям дают деньги, но вот посмотришь на махающего перед тобой с любовью заточенным ножиком ненормального, и твоё мнение резко меняется в пользу альтернативного варианта. - Тогда почему ты позволила ей поехать с тобой? - желчно ухмылялся мне принц, - Ты ведь знала, что в комплекте с солнечной Италией ты подаришь ей и свой не такой уж и светлый мирок вкупе с мафией и со мной, но всё же привезла её сюда. Не распинайся о благородстве, Мина, её присутствие здесь нужно было в первую очередь тебе, а не самой девчонке. - Да, ты прав, Бел, ты прав, - я бы сейчас согласилась с чем угодно, лишь бы охладить его пыл, - Это всё мой эгоизм. Но не надо наказывать за него других людей, накажи меня. - Милая, - его улыбка вновь стала нежной и тёплой, как раз такой, какой она бывает, когда в голове варийского урагана рождаются самые жестокие и кровавые идеи, - Ты, верно, не поняла. Я вовсе не хочу никого наказывать. Из меня педагог не ахти - спроси Франа. Я такой же эгоист, как и ты, и поэтому я просто хочу уничтожить всё, что ты любишь. Меня от этого прёт. Ши-ши. - Бельфегор, - мой голос огрубел, - Если ты причинишь ей вред... Я и так отдала тебе всё, что могла. Всё, что у меня было. Но моя сестра... - Нет, не всё, - яростно и саркастично улыбнувшись, резко прервал меня он, шипение его голоса повысилось на несколько актав, будто бы у него был змеиный акцент; потрошитель быстро преодолел расстояние, разделяющее нас, вынудив меня инстинктивно отпрянуть назад, схватил мою правую руку и приложил её ладонью к своей груди, - Чувствуешь? Чувствуешь, как бьётся моё сердце? Но рукой я нащупала только опору в виде его грудной клетки, внутри которой воцарилась бездонная, всепоглощающая тишина. Как же мне порой хотелось пойти на любое колдовство и любой договор, чтобы вернуть его к жизни ещё хотя бы на несколько дней, на те несколько дней, что ему не было суждено прожить. Но он умер молодым - таково было решение судьбы. И я никогда не узнаю, каким бы он был в свои тридцать лет, в свои пятьдесят, или в свои восемьдесят. Не узнаю, как бы менялся его внешний вид, как бы менялась его улыбка, его характер и взгляды на жизнь. Или, может, он навсегда остался бы таким? Может, случилось бы чудо, и его никогда не постигла бы дряхлость и ворчливость восьмидесятилетнего старика, от которого люди либо в испуге отшатывались бы, либо выражали бы некое почтение к его преклонному веку, либо и вовсе не замечали бы, будто, пересекая рубеж восьмого десятка, он превратился в невидимку. Может, ему удалось бы избежать всего этого и, сохранив на всю свою жизнь пыл молодости, Бельфегор утратил бы из неё лишь её излишнюю романтичность, наивность и беспомощность. Хм, избежать... Да он уже избежал всего этого, включая саму жизнь. И поэтому в памяти людей, знавших его, он навсегда останется молодым; и он будет сильнее и прекраснее всех остальных мужчин, которые проживут дольше и станут старше него... Зато вот мои воспоминания даже после своей смерти он продолжал неустанно коверкать и калечить, вытворяя такие вещи, от которых чаша моей любви к нему начинала постепенно разбавляться напитком ненависти. - Нет, - и я медленно покачала головой в дополнение к своим словам, понимая, к чему он клонит. - Вот это и называется - отдать всё, - поставил жирную точку в нашем разговоре потрошитель и, услышав разнёсшийся по всему дому эхо звонка во входную дверь, от которого с удвоенной силой забилось моё сердце, отпустил мою руку и направился встречать гостей, - Ши-ши-ши, уже иду! - он провернул нож в своей руке, сжав крепче его рукоятку. - Стой! - крикнув ему в сторону, я сорвалась с места и, резко вырвав кухонный ножик из своего ужина, ринулась следом за ним, настигнув его уже на подходе к дверям и встав перед ним, - Не смей этого делать, - проговорила я по слогам, впившись в него взглядом разъярённого тигра и выставив вперёд своё оружие в качестве предупредительного знака. Бельфегор с секунду смотрел на направленный в его сторону лезвием вперёд внушительных размеров столовый прибор, после чего неожиданно сложился по пополам, и только потом я смогла разобрать его тихий, психотропный смех сквозь мелодию дверного звонка. - Ши-ши-ши, - принцу понадобилось какое-то время, чтобы успокоиться и вновь выровняться, - Ах, Мина, какая жалость для цирка, что ты там не работаешь. Грозиться убить мёртвого - какой отменный чёрный юмор, дорогая! - Тогда смейся! - крикнула я в его сторону и, подняв вверх свободную от ножа левую руку запястьем вверх, где только-только начали заживать ожоги от сигареты, одним резким, глубоким порезом по диагонали разом распорола себе кожу, за чем последовал неприятный звук вспоротых вен, и из свежей раны тут же диким потоком полилась горячая бардовая кровь. Кровь. Кровь горячими пересекающимися струйками стекала по руке и ритмичными каплями падала на пол. Моя кровь. Его кровь. Свежая кровоточащая глубокая рана на моём запястье - рана на запястье Бельфегора. Принц медленно обернул голову вниз, чтобы увидеть, как из пореза на его руке, точно лава из кратера бездонного вулкана, вытекала его королевская кровь. Когда между людьми разгорается война, они делают этот мир чуточку чище. И, совершив то, что я не делала вот уже на протяжении четырнадцати лет, я разом перечеркнула не только свою жизнь, но и его. Один росчерк ножа на двоих - один росчерк ножа избавит этот мир не только от Минервы Вильсон, но и от Бельфегора Каваллини, и без них обоих этот мир станет лучше. Это вроде как убрать не вписывающиеся в общую концепцию выбивающиеся из общественного строя звенья, как убрать из хора фальшивившего певца, как снять с новогодней ёлки не смотрящуюся на её фоне игрушку, как не доложить в кулинарное блюдо одного компонента, портящего его вкус. Это было моментальным решением, непродуманным и спонтанным. Но самое забавное у принятия любого решения - что ты никогда не можешь быть уверен в том, насколько тебе самому хотелось выбрать тот, или иной вариант, и был ли этот выбор правильный. Что-то всё равно повлияет на решение - не важно, человек это, ситуация, или что-то ещё. Но Бельфегор оказался прав - чтобы мы не делали, мы делаем это в первую очередь для себя. Эгоизм в нашей природе. И даже если тебе приставили к голове пистолет и сказали " прыгай из окна ", ты это сделаешь не потому что нет выбора, а потому, что предпочтёшь прыгнуть, опираясь на возможность не разбиться при падении, чем быть застреленным. И совершив ту глупость, которую, как мне казалось, я не повторю уже никогда, я не винила его в том, что он вынудил меня так поступить, просто я не могла допустить ещё одной смерти во имя моих безрезультатных попыток воскресить былые дни своего счастья. Моё время прошло, прошло, когда он умер, и надо было отступить, принять свой проигрыш, а не участвовать и дальше в бессмысленной кровавой битве за призовой кубок, доставшейся смерти. Я вспомнила письмо, последнее из множества моих писем, доставленных к его могиле. " Смерти нет, Бельфегор, " - написала я тогда ему, - " Ты помог мне понять это, и ты не можешь быть мёртвым. Умерло лишь твоё тело, которое теперь никогда не будет в состоянии стареть, меняться, замерзать от холода, или же чувствовать на себе жаркие поцелуи солнечных лучей. Я никогда уже не смогу прикоснуться к твоим жестоким рукам, возводящим в ранг искусства любые людские пороки, которые, будь у меня хоть толика шанса изменить прошлое, целовала бы каждый день. Я никогда уже не смогу взглянуть в твои глаза, в которых, как в зеркальном отражении, клубился мрак этого мира и всех тех жизней, что ты потушил. Я никогда уже не смогу целовать твои прохладные губы, некогда высасывающие моё жаркое дыхание - единственное проявление тепла, что было в состоянии их согреть. И я никогда уже не смогу ощутить твоей жизни, поскольку её больше нет, хоть для меня ты никогда и не будешь мёртв, ведь каждый день, пока я дышу, я неустанно буду возвращаться к мыслям о тебе, в которых до сих пор господствует твоя пульсирующая кровью существенность. Ты был ветром при жизни, Бельфегор, ветром ты остался и после смерти - и даже если я не вижу тебя, то чувствую твоё присутствие. И ты никогда не исчезнешь полностью из этого мира, пока о тебе будет помнить хоть одна живая душа. Ты спас мне жизнь. Ты постоянно спасал её, начиная от нашей первой встречи и до того самого дня, когда мне вновь пришлось полагаться только на саму себя и на свою силу воли. Ты спас меня от утомлённости, от бессмысленности существования и опустошённости. Спас меня из пучины моих губительных пристрастий, спас от смерти, заплатив за мой второй шанс на жизнь плату в цене собственного зрения. Но имеет ли теперь всё это значение, когда из моего ангела-хранителя ты превратился в нечто, что не даёт мне жить дальше, в нечто, что душит меня каждый день, заставляя цепенеть от ощущения его присутствия? И я прошу тебя, отпусти меня, Бельфегор. Если любишь, если ты когда-нибудь любил меня, то отпусти. У меня больше нет сил бороться с этим, и единственное, что я могу, это просить тебя о том, чтобы ты отпустил меня. Или же дал мне умереть. " И я знаю, что он никогда не отпустит меня. Знаю, что это никогда не кончится. Боль и сожаления. Присутствие Бельфегора в моей реальности всё крепнет, и я подстраиваюсь под его бессмертный облик, делающий меня всё больше похожей на него, стирающий мою собственную личность, как неудачный набросок карандаша ластиком; а воспоминания о нём, некогда такие светлые, точно дневной свет в тихом помещении церкви, стали темнеть по мере того, как терялся во тьме моей безграничной любви к нему мой рассудок. Он не одно из тех воспоминаний, которые можно просто так забыть; и теперь я поняла, что человек, который скончался раньше меня, и станет моим концом, моим концом станет эта любовь. - Прости меня, Бел, - я разжала пальцы на рукоятке кухонного ножа, и тот, легко выскользнув из моей ладони, со стуком упал на пол, - Но на этот раз я тебя похороню навсегда. И залогом того будет то, что я похороню и себя вместе с тобой. Это конец... - Нет, - он поднял ко мне своё лицо, перечёркнутое сумасшедшим оскалом гиены, - Ши-ши-ши, нет, ещё поиграем, - и он рывком достал веер блестящих идеально острых ножей, - Моя очередь хоронить. ОН: Дурацкий сон. В последнее время мои воспоминания и иллюзии настолько тесно перепились между собой, что становится всё труднее понять, что реально, а что всего лишь очередной умелый розыгрыш моего больного воображения. Я и сам не понял, как оказался стоящим на тонком, скользком от недавно прошедшего дождя, парапете моста, с неизвестно какими чувствами взирая сверху вниз на продолжающие мелькать подо мной, проносящиеся туда-сюда стрелы автомобилей. Никто из водителей не замечал незнакомца, стоявшего на грани над ними, и я не был уверен, с какими именно намерениями забрался тогда на парапет, где, стоило мне только поскользнуться, или сделать шаг вперёд, и эта картинка нескончаемых огоньков машин запечатлелась бы в моей памяти как последнее, что я видел в своей жизни. Наверное, мне просто было скучно. Тоскливость всегда была моим единственным оправданием за поступки, которым оправдания быть не может, такие, как беспричинное кровопролитное и жестокое убийство, или же желание поиграть со смертью, как, например, прыжок с моста на проезжую часть в ставке на то, что не умру, хотя и мой проигрыш в подобной партии был бы очевиден. Поэтому когда я заявлял в Варии, что мне скучно, людишки вокруг меня заметно редели, уходили и офицеры, те, что старше по званию, зная бескомпромиссность моих проделок в подобном состоянии. Если обычно какой-то инстинкт самосохранения во мне и присутствовал, пусть даже и не в особо развитой базовой стадии, то, поддаваясь унынию, я терял страх совсем. И, откровенно говоря, моим единственным страхом в жизни было осознание того, что я не способен испытывать страх. Как при этом я всё ещё оставался в живых была загадка не из простых, ведь я вполне мог попытаться убить Занзаса, или уничтожить всю Варию. Просто так. Со скуки. И причина того, почему я этого до сих пор не сделал, была отнюдь не в правилах поведения, или осознанности того, что мне это не по зубам. Вовсе нет. Никакой из выше указанных терминов никогда не был знаком мне ближе, чем в познании его трактовки. А выражение " не могу " и вовсе отсутствовало в моём словарном запасе, поэтому как стоило мне только сказать, что я на что-то не способен, я тут же начинал воспринимать это как игру, как вызов, и стал бы доказывать обратное. Опять же просто так, ради веселья. Время от времени слушаться Занзаса и хоть немного почитать Варию было во мне запрограммировано на ряду с дыханием и осознанием того, что мне нужно хоть немного есть и пить, чтобы не умереть. Но не более того. В неприкосновенности моего босса и Варии было виновато только воспитание, которому меня подвергли в детстве, как только я попал в элитный отряд независимых убийц Вонголы. Вроде так маленьким детям объясняют, что маму с папой надо слушаться. Зачем? Потому что это мама с папой. И всё, вопрос закрыт. Кстати, своих родителей я никогда не слушался, назло делая им всё в точности наоборот, нежели они мне велели. Они просто не умели оказать на меня должного влияния, которое удалось в некой мере оказать Занзасу, притом не посягая на мою свободу и беспринципность. Люди вроде меня патологически не могут относиться ни к чему серьёзно, для которых не существует ни рамок, ни границ, нет ничего важного и святого в этой жизни, и они руководствуются лишь своими собственными желаниями, хотя на самом деле это лишь крайне запущенная форма нигилизма. Для тех, кто не знает этого термина - можете ввести его в Google, и тот наверняка вам выдаст нечто вроде " нигилизм - это отрицание осмысленности человеческой жизни ". Не скажу, что подобное описание совсем уж не правильное, но оно не отражает главной черты сущности нигилиста, поняв которую, поймёшь и всё остальное направление этого " культа " без каких-либо дополнительных описаний. Какую? Помните тот идиотский прикол со стаканом? Где, если стакан полон наполовину, то человек оптимист, если наполовину пуст - то пессимист? Так вот, нигилист - это стакан. Без воды. Пустой. - Стой! - кто смеет нарушать королевский покой? - Постой, не делай этого. Пойми, что бы не случилось, о чём бы ты сейчас не думал, оно того не стоит, - я обернул свой взгляд в сторону и наткнулся на женский силуэт, выходящий на свет бледно мерцающих фонарей. - Мина? ОНА: Сон резко оборвался. Моё сознание в очередной раз сыграло со мной злобную шутку. Когда я находилась в содержании психиатрической лечебницы, на палату левее от меня находился человек, чьё состояние на протяжении часа менялось от коматозного до неудержимой истерики, и обратно; согласно медицинскому заключению, он представлял опасность для общества и самого себя и должен был содержаться в учреждении в режиме изоляции в течении неопределённого срока. Я не знала имени того пациента, поскольку большинство из пленников психиатрической науки были облачены в специальную униформу с пришитым к ней номером, который от момента их попадания в психушку заменял им их имена - вроде как при тюремном заключении; но с недавних пор я начала сравнивать себя с этим человеком, поскольку, как и он, потеряла из виду тот момент, когда некий выключатель, находящийся где-то глубоко внутри моей головы и нервной системы, переключался из "on " в " off ", и относительно здравомыслящая Минерва Вильсон превращалась в конченного придурка под именем Бельфегор Каваллини. И, как правило, пока мой разум находился в состоянии " off ", я не помнила ничего из того, что совершала в процессе данной стадии. Это можно было сравнить даже с противофазой, в которую переходил принц, когда проливалась его королевская кровь - полная потеря контроля, память просто отключалась, работала всего 3 секунды, как у аквариумной рыбки, - ты успевал сделать только несколько вздохов, и тут же открывал для себя новую жизнь. Но потом это состояние проходило, и ты оставался среди обломков того, что натворил, находясь где-то в потухшем крошечном отделении своего мозга. Так у меня было, когда я превращалась в своего мёртвого жениха. И, казалось бы, что сильнее развиться это состояние уже просто не может, но с недавних пор я начала ещё и видеть сны, где находилась в его облике, и что страннее, - воспоминания, которых просто не могло быть, поскольку действия, сопровождающие их, никогда не случались ни с ним, ни со мной в прошлом. - Минерва-сан? - первое, что я услышала, возвращаясь к реальности, был вкрадчивый голос, за которым последовал противный писк по правую сторону от меня. Постепенно подняв веки, я увидела белый слепящий свет, больно резанувший глаза. На какой-то миг мне почудилось, что я в раю. В раю было тихо, бело, а ещё воняло хлоркой. - Минерва-сан, - голос стал настойчивей. Расплывчатая картинка постепенно начала принимать более-менее чёткие очертания, и передо мной образовалась скорбная физиономия с орнаментом из изумрудно-зелёных слегка вьющихся волос вокруг неё. Фран. Нет, это не рай - это дол*анный, мать его, госпиталь. Наверняка, примерно так чувствует себя маленький мальчик, разглядевший в образе Санты, в которого верил всеми силами, знакомое отцовское лицо. Б*ядский потрох... - Е*ать.., - на выдохе произнесла я, когда к обострившимся чертам реальности, разбившим в пух и прах мою светлую надежду на упокоение, прибавилась неприятная боль зудящих швов на запястье. - Не плохая идея, Минерва-сан, но вы сейчас не совсем в том состоянии, - не сдержался варийский иллюзионист. - Что..? - во рту была такая сухость, что распухший язык едва не прилипал к нёбу, из-за чего было трудно говорить, - Что с Ритой? Где она? - Она в порядке. Под впечатлением, конечно, но уже успокоилась. - Она... знает? - К сожалению, да. Когда родная сестра обнаруживается у себя дома вся в крови, разговаривая сама с собой, и затем, безудержно смеясь странным смехом, прикладывает к лицу окровавленные ладони с ножом и предлагает сыграть в прятки, трудно потом всё это объяснить только тяжёлым переживанием ПМС, или неудачно начавшимся днём, Минерва-сан, - размеренно объяснил мне Франческо. Так, не нервничай. Просто считай. Давай же: считай - раз, считай - два, считай... Чёрт!!! Я резко вскочила в постели (безо всякой связи на ум вспомнился излюбленный эпизод фильмов ужасов про вампиров - когда какой-нибудь граф Драка рывком, как механический двигатель, принимает сидячее положение в своём гробу). Из-за выброса адреналина я даже не почувствовала боль от иголки, вставленной мне под кожу, которая от такого резвого движения вырвалась наружу, и из той точки, где она находилась, показалась свежая капелька крови. Пищащий аппарат по правую сторону от меня перешёл в одномерную стадию непрекращающегося писка, и я озлобленно выдернула его шнур из розетки. Франческо меня, однако, не остановил при подобных действиях. Но, может, и не зря, ведь, встав с кровати и сделав пару шагов до ближайшего стула, я медленно сползла на пол перед ним из-за того, что закружилась голова, кровь резко отхлынула вниз, в щеках появилось колющее ощущение тысячи крохотных иголочек, а перед глазами заплясали рои мух. Положила руки на сидение, опиревшись на них лбом, и постаралась восстановить дыхание. - Что произошло, Фран? - собрав все силы в кулак, чтобы не впасть в истерику, обратилась я к стоящему за моей спиной иллюзионисту, - Как ей удалось..? - Она осталась цела и невредима из-за того, что в связи с быстрой потерей крови, Бельфегор... вы, Минерва-сан, в скором времени обессилили и упали, не в состоянии её больше преследовать. К тому же перед тем, как поехать к вам, Маргарита догадалась вызвать подмогу, так как её очень обеспокоил тон вашего голоса, и позвонила мне. Я приехал, скажем так, вовремя. - Зачем? Почему ты не оставил меня там? - Вы говорите глупости, Минерва-сан. - Нет, ты не понимаешь! - я в бессильной ярости ударила больной рукой по стулу и тут же едва не взвыла от боли натянувшихся в коже швов, - Если бы ты оставил меня там, я бы, наконец, покончила со всем этим ужасом! С безумием Бельфегора и с собственными треклятыми страданиями! Как ты не можешь понять, что так было бы лучше для всех! - А как же Маргарита? - Из-за меня её жизнь оказалась под опасностью. Это я виновата в том, что теперь она знает слишком многое, в частности то, от чего я хотела её уберечь; я виновата в смерти множества невинных людей; если бы не я, он не лишился бы зрения и уж точно не умер бы на том задании! Всё дело во мне, во мне одной! - Вы не виноваты в смерти Бел-семпая, - лицо Франческо окаменело, он боролся какое-то время сам с собой, прежде чем договорить, - Вария его предала. Когда мне больно, ухаживание за собой дарит мне покой, тонизирует измученное стрессами тело и отрезвляет притупившийся мрачными чувствами рассудок. Чем хуже я себя чувствую, тем лучше выгляжу. И взглянув в последний раз в зеркало на своё безупречное отражение, откуда на меня взирала прекрасная женщина с яркой, контрастной внешностью, но совершенно пустыми и безжизненными глазами, я поняла, что этой ночью ухожу умирать. В моей жизни было достаточно поводов, чтобы перестать бороться и принять нежный и заботливый прощальный поцелуй смерти. Я могла сдаться в шестнадцать лет, когда подверглась жестокому насилию, раз и навсегда разрушившего в прах мой безобидный детский мирок, но тогда мне помешала моя романтичная юная натура, породившая надежду; надежду на то, что счастье будет, надо только подождать. Я могла сдаться, когда попала в бордель в Риме, где меня содержали насильно, и где я ежедневно терпела унижения, или когда попала в мафию и первое время находилась на очень тонкой грани здравого рассудка, творя такие вещи, которых предпочитала не видеть даже в кино, но тогда мне помешала глупая вера в то, что и у моей жизни есть смысл, и безуспешные попытки найти его, хоть как-то оправдав перед собой собственные страдания. А когда мне показалось, что я его нашла в виде Бельфегора Каваллини, то в скором времени потеряла и его, но тогда мне мешало осознание того, что когда-то он пожертвовал собой, чтобы сохранить мою жизнь, и что я должна ценить её хотя бы из банальной благодарности и уважению к его жертве. Но сейчас мне уже ничто не мешает: пытаясь увидеть своё будущее, я натыкаюсь на стену, пытаясь вспомнить то, что помогало мне как-то идти дальше в прошлом - вижу одни обгоревшие обломки. Алкоголь больше не согревает меня - он только жжёт изнутри, от еды привкус гнили во рту. Музыка мне не интересна, даже в самой прекрасной мелодии я слышу теперь лишь математический набор звуков, а все книги и фильмы кажутся настолько жалкими, что вызывают отвращение. Я перестала писать, смирившись с тем, что мне не дано выразить все свои эмоции посредством слов, ведь я не знаю и половины названий тому, что чувствую. Все мои потребности перестали заявлять о себе, все мои ощущения утратили былую остроту. Мир - чёрно-белая фотография, бессмысленная и не меняющаяся. Нет прошлого, нет будущего, не настоящего: кругом пустота... и меланхолия. О да, это единственное, что есть в этой пустоте. И имя ей - ожидание смерти. Франческо всё же рассказал мне то, что я требовала от него с самого начала. Рассказал мне правду. И это всё расставило по своим местам. Не в смысле, что мне стало лучше, в смысле, что я, наконец, поняла, что мне надо делать. Осознание этого въелось мне в голову, как навязчивая идея о господстве единой нации когда-то в голову Гитлера. И то, как " отец всея фашизма " и как я собирались достигать своих целей, было очень даже похоже – перех*ярить всех к чёртовой матери. Только Гитлер хотел избавиться прежде всего от евреев, которые лично мне не мешают, а я собираюсь вырезать под корень всю варийскую организацию, о существовании которой Гитлер в свою очередь весьма возможно даже не подозревал. Но смысл остаётся тем же - мы хотели убивать, и убивать много. Большую часть того, о чём повествовал мне варийский туман, пролетело мимо моей тёмной кудрявой головушки, потому как мне вполне хватило первых нескольких реплик о том, как в связи с тем, что лишившись зрения Бельфегор стал Варии в тягость и не нужен, они решили эту проблему на корню - то есть нет человека - нет проблемы. Договорились с одной молодой организацией, что на самом деле являлась младшими прихвостнями Вонголы, и которая тоже в своё время, работая ещё не официально, натерпелась от моего жениха, и на том порешили. В этом гениальном замысле была упущена только одна крошечная, но очень злобная деталь - я. Никто не предполагал, что я вместо того, чтобы тихонько поплакать и исчезнуть с глаз мафии долой, может, уехав в другую страну, или, хотя бы, в другой город, открою откровенную войну против убийц моего возлюбленного. И самое главное, никто не предполагал, что у меня хватит сил явиться к ним в роли достойного противника. Они явно не учли того, что пока я была с гением Варии, тот преподал мне такие бесплатные лекции, которым даже в Вонголе не учат. Принц не только научил меня драться на ножах, продумывать стратегические планы нападения, он мне так же рассказал, как, к примеру, выбирать огнестрельное оружие, что было очень мило с его стороны, поскольку я всё-таки девочка, и не люблю руки пачкать - у меня маникюр. Он наглядным образом показал мне, как при помощи надфиля надпилить крестом пулю; входя в тело человека при выстреле, такая пуля раскрывается по этим надпилам, как бутон цветка, и выкидывает комок человеческих кишок через дыру в спине размером с кулак. Так же он объяснил мне, как соорудить бомбу в домашних условиях. Глицерин + азотная кислота = нитроглицерин. Нитроглицерин + натриевая селитра и опилки = чистый динамит, которым можно взрывать мосты. Нитроглицерин + парафин + ещё немного азотной кислоты = парафин, и им-то можно снести уже целый небоскрёб. Проблемы начинаются тогда, когда ты разрабатываешь план по тому, как разместить всю эту взрывчатую красотищу по штабу мафиозной организации. Но потом ты вспоминаешь - ага, Фран. А у Франа долг. Фран - плохой мальчик. Фран подставил своего любимого семпая, и пусть не хотел, и пусть не до конца знал, что может произойти. Но он всё равно должен искупить свою вину. И проблемы нет! А серьёзно - после того, как я вышла из больницы (надо сказать, услышанное хорошенько помогло мне в том, чтобы я побыстрее начала выздоравливать), то когда я только начала разводить деятельность по поводу того, что собираюсь осуществить уже сегодня ночью, и Франческо, не будь дураком, предвидев подобный поворот событий, затеял со мной один очень неприятный разговор. - Вы сошли с ума, - стоя надо мной как статуя горделивого ангела Габриэля, пока я, сгорбившись в крюк, ползала вокруг обеденного стола, всю поверхность которого закрывала огромная чертёжная карта варийского штаба, которая имелась у меня благодаря Бельфегору, а на неё были наложены тетрадки с моими собственными записками и много прочего барахла, непроницательным голосом говорил хранитель тумана. - Возможно, - я точно ботаник, усердно подготавливающийся к грядущей контрольной работе, была слишком одержима изучением " поля битвы ", чтобы поднять на Франа хоть взгляд, - Но как посмотришь вечерние новости по телевизору, или почитаешь утренние выпуски газет, от которых всё ещё пахнет удушливой краской для печати, начинаешь сомневаться в том, что на этой планете вообще существуют адекватные люди. - Вы плохо обдумали своё решение, - зудел где-то рядом как надоедливый комар Франческо. - А хорошо что-то обдумать никогда не получается. Несмотря на все " за " и " против ", человек всегда действует так, как в первую очередь хочется ему, и чему он более расположен, - отложив линейку и черкнув кое-что в своей тетрадке, я перешла к циркулю. - Вас убьют. - Я уже мертва. Я утратила ощущение жизни. - Но ведь ещё не поздно всё изменить. Вы можете стать счастливой. - В наши дни слишком преувеличивают значение слова " счастье ". Существуют эпохи, когда это слово вообще не было известно. Тогда его не путали со словом " жизнь ". Люди интересовались в то время не эмоциями, в которых коренилось слово " счастье ", а неизменно ярким ощущением жизни. Когда это ощущение исчезает, начинаются кризисы, путаница и глупая погоня за счастьем, которое является только эрзацем по сравнению с ощущением жизни. Это ещё Ремарк заметил. И, исходя из его слов, я не обладаю ни тем, ни другим. - Нельзя жить так, как думают другие. - Можно, если у тебя нет собственного мнения по этому поводу. - А как же Маргарита? Казалось, у Франческо в запасе имеется нескончаемое количество доводов, почему мне стоило бы оставить всё, как есть, и не нападать безрассудно на Варию, абсолютно точно зная, что это будет самый глупый, безумный и мужественный поступок в моей жизни, за который я поплачусь самой жизнью. С хладнокровием его характера, дающим преимущество его точному, как математическая формула, логическому мышлению, он мог бы продолжать отговаривать меня ещё сутки без остановки, пока у него не отсох бы язык. Но что толку пытаться убедить льва в том, что он поступает не правильно, поедая лань, и что ему стоит стать травоядным и перейти на вегетарианство? И что самое главное, как проницательный не по годам Франческо не мог понять, что переубедить меня в моих намерениях было ещё невозможнее, чем того же самого льва перестать есть мясо? Я не понимала его, он - меня. Я всегда считала, что у каждого человека есть определённое количество времени на то, чтобы оправдать свою жизнь, найдя ей применение и некую высшую цель; проблема только в том, что никто точно не знает, сколько у него в запасе времени, и поэтому растрачивает его на всякую ерунду. Я была абсолютно уверена в этом, и поэтому испытывала необычайную странную радость от того, что, наконец, нашла применение своей. И целью моей жизни была месть. Месть за любимого человека. Это было предопределено с самого начала. Франческо, конечно, не разделял моих взглядов. Он видел в моих мерцающих спустя много времени глазах не жизнь, а умопомешательство. Он видел не радость, а истерику. Не целеустремлённость, а безрассудное и неразборчивое отчаяние. И он старался удержать меня от того, что я собралась сделать, любыми доводами, хоть и прекрасно осознавал, что ни один уже не покажется мне достаточно веским. - Я договорилась о встрече с нотариусом. Перепишу на неё всё своё состояние, всё, чем я владею. К тому же, я почему-то даже не сомневаюсь в том, что ты о ней позаботишься, и мне не придётся тебя просить об этом. - Вы же недвусмысленно дали мне понять, чтобы я держался подальше от неё. - Да. Но всё изменилось. Поскольку ты единственный, на кого я могу положиться... - Вы понимаете, что если нападёте на штаб Варии, то вас и всех людей из вашего окружения постигнет незамедлительная и беспощадная вендетта? - Понимаю. Но ты её хорошо спрячешь. Я не сомневаюсь в тебе, Фран. " Пожалуйста, прекрати это. Неужели ты не видишь, что все твои старания бесполезны? Неужели ты не видишь, что это конец? " - А как же я? - неожиданный поворот событий, - Сначала он, теперь ты, - определённо, очень неожиданный, - Почему меня всё время окружают эгоисты, и главное, почему я постоянно люблю тех, кому на меня плевать? - нокаут в моём исполнении, - Бельфегор ушёл, оставив мне тебя, ты уходишь, оставляя мне Маргариту... Кого оставит мне она? Может, своего пуделя, которого успеет завести перед тем, как у неё тоже случатся какие-нибудь психические расстройства, в чём я не сомневаюсь с учётом того, что в свои шестнадцать лет она уже, можно считать, потеряла всю свою семью и оказалась одна в незнакомой стране? - О, Фран.., - чувство сильной вины перед этим мальчишкой заполнило по края моё сознание; такой виноватой я себя не чувствовала даже перед собственной сестрой. - Почему тебе нельзя просто остаться? Почему из-за его кончины должна окончиться и твоя жизнь? - вопрошал Франческо, - Мне, Рите и другим людям, которые пытались заслужить твою любовь, всем нам приходится бороться с тенью, с невидимкой, с человеком, которого здесь нет и который маячит повсюду, а потому неуязвим; он во сто раз сильнее всех нас, потому что его нет, он безгрешен, потому что его нет, он само совершенство, потому что его нет, он обладает ужасным преимуществом - он отсутствует. А людей, которые рядом с тобой, ты видишь такими, какие они есть - поверхностными, мелочными, глупыми, несправедливыми и непонимающими тебя. Видишь все их слабости. А в противовес нам стоит он, идеальный образ - тот, кто никогда не ошибается, потому что ничего не делает и ничего не говорит. Бесполезно бороться с воспоминаниями о мёртвых... - Фран, так ты меня любишь? Но как? - пропустив заметку по поводу того, что для меня Бельфегор не просто не меняющееся воспоминание, а активный участник моей жизни, бессмертный, я решила обратить всё внимание на то, что волновало меня сейчас больше всего. - Как друга. Как сестру. Как возлюбленную. Как мать. Как Бельфегора. Зачем вешать ярлыки? Я люблю тебя, как человека, который, уходя, словно забирает весь свет с собой, и я оказываюсь в лабиринте из потонувших во мраке комнат. В одиночестве... Как слепой... Опять... Я не знала, что сказать ему в ответ. Не знала, как отразить его слова, ведь это был уже не один из тех многочисленных доводов, что он привёл мне раньше. И он был прав. Бельфегор уже не мог разбить мне сердце сильнее, чем неоднократно разбивал его, будучи живым, чем разбила его мне его смерть. Он был тем, кто не мог меня расстроить, потому что был мёртв. Я могла солгать, могла притвориться, могла дать Франческо то, чего он хочет - своё соглашение. Могла ввести его в розовый туман заблуждения - это было в моих возможностях. Я могла сделать его счастливым, и потом, когда он успокоится и начнёт думать, что всё случилось так, как было лучше для него и по его мнению, круто обернуться к нему спиной и сделать по-своему то, что начала. От своего изначального решения я чувствовала острое маленькое счастье, и я точно знала, что не откажусь от него, даже если весь мир рухнет, но я могла избежать ссоры, печальных взглядов, застрявших в горле слов и собравшихся на глазах слёз, я могла прибегнуть ко лжи. Но я этого не сделала. - Я поступлю так, как считаю нужным, Франческо, - он моих слов он сильно зажмурил глаза, и у него свело скулы, словно кто-то только что сделал ему болезненный укол, и Фран, не желая видеть хотя бы иголку шприца, чтобы было не так страшно, зажмурил глаза. После чего он глубоко и шумно вздохнул, развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Это было резко. Но на самом деле лучше действительно перерубать все связи сразу, чем перепиливать их постепенно, доставляя больше ненужных страданий для обеих сторон. Тогда я думала, что вижу его в последний раз, и хотела как можно отчётливее запомнить его ещё не сложившийся мальчишечий силуэт, удаляющийся навстречу солнцу, сияющему за оконными рамами моего дома. И когда я закончила с чертежами, то, как и было запланировано, поехала к нотариусу решать утомляющие меня юридические дела, тем временем как раз обдумывая, как мне незамеченной проникнуть в штаб мафии, чтобы разместить внутри него взрывчатку, и всё время по разным лабиринтам собственных представлений выходя к финишу, где мышеловка захлопывается, и проворная расторопная мышка лишается своей маленькой головки. Иного выхода не оказалось, поскольку даже как бы я не была уверена в собственных возможностях и переоценивала свои силы, мне требовалась помощь кого-то другого, компаньона, который смог бы работать под моим строгим надсмотром. Поэтому пришлось вновь звонить Франческо, и меня, откровенно говоря, удивило то, что он принял мой звонок. Выслушав же все мои соображения по поводу разгрома варийской организации в полнейшей безмолвной тишине, создающей впечатление, что оппонент умер во время разговора, он принял моё предложение. Прежде, когда я пыталась что-то изменить в своей жизни, Бельфегор никогда не верил мне. Однажды он даже спросил, кому же я лгу сейчас - себе, или же ему? Помню, я ответила, что не знаю, что, наверное, обоим. - Просто пытаюсь вжиться в чужую роль. Мне всё равно, будет ли она лучше, или хуже моей собственной, главное, чтобы она была другая. Хм, жизнь - театр, как говориться. - Не говори так, - сказал он тогда, - Обидно за театр. Люди - никудышные актёры, а история возникновения драмы превышает век и глубину истории любой человеческой жизни. - Но ведь это люди создали театр. - Да. Ши-ши, когда осознали трактовку слова " притворство ". - Хочешь сказать, что перед появлением театра люди прежде никогда не играли чужие роли? - Нет. Ну нет, конечно же. Они играли. Просто тогда это было честно и входило в общее понятие жизни. Теперь я уже не играю. Впервые за долгий промежуток в моей жизни, эта ночь станет одним из самых серьёзных и бескомпромиссных поступков, что я когда-либо совершила. Во мне не осталось ни озорства, ни наивности, чтобы думать, будто я могу измениться и изменить свою жизнь к лучшему. Всё моё я покрылось толстой коркой непробиваемого льда, заморозившего меня именно в том состоянии, в котором я и останусь до конца своей жизни. Теплота на поверхности Венеры 464 °C, но без CO2 Венера была бы планетой льда с примерной теплотой -15 °C. Кажется, с человеческой душой происходит то же самое - лишаясь чего-то столь важного для тебя, твоя душа леденеет. И я слышу первый взрыв...