Оттенки чёрного

* сюжет * На свете существует более 97 оттенков чёрного цвета и каждый из них имеет определённое значение в человеческой жизни. Неудачное образование, неспособность ужиться в обществе, вредные привычки, непонимание в семье, трагические повороты судьбы, бесконечная меланхолия и отсутствие интереса к жизни, проявление как к другим, так и к себе отношение насильственного характере, в конечном итоге убийство. Всё зависит от отдельного человека, от его психических особенностей и иммунитету к стрессам и депрессиям. Если же вы спросите, какой из оттенков чёрного оказался самым тёмным для Минервы Вильсон, она без раздумья ответит - смерть любимого человека.

[Ты молчалив, тих, мрачен и не видишь снов, Но ничто не сравнимо с моими кошмарами и одиночеством. Я ненавижу себя за то, что дышу без тебя. Я страстно желаю быть, как ты, Лежать в холодной земле, как ты... Там внутри есть место для двоих, Я знаю, ты помнишь меня... Даже смерть не помеха нашей любви...] © Evanescence - Like You _____________­______­___________

Пролог. " Трудно дышать, " - голос, раздавшийся в темном саду, забитым могильными надгробьями, он был тихим, хриплыми, придушенным, словно сказанные слова изымали последние остатки жизни в чьём-то изнеможённом теле, - " Не могу вздохнуть. Давит... " Я неслась к этому голосу, находящимся в моей голове, не дающим понять, откуда он исходит, метясь между могил, задыхаясь от щемящего в безумном ритме сердца, которое, казалось, хотело расшибиться мне о рёбра. Останавливаться было нельзя. Не потому, что это значит проигрыш, не потому, что так темноте будет проще заключить меня в свои оковы и вирусом пробраться вовнутрь меня, заполнив меня пустотой, всё дело было в этом голосе. Каждой клеточкой своей тела я чувствовала, как он слабеет, что у него остаётся всё меньше времени. Я кричала, прося его отозваться, звала по имени, но в ответ только получала " быстрей ", " быстрей, я задыхаюсь ". Физически и морально исчерпанная, я крутилась вокруг себя, смахивая с лица закрывающие мне глаза намокшие кончики прядей волос, глубоко и прерывисто дыша через рот, чувствуя, как от долгого и безрезультатного бега кровь в моих жилах превращается в щёлочь, разъедающий меня изнутри, но я всё так же старалась найти его, откликнуться, спасти. И тогда мой ищущий, бегающий от одной могилы к другой взгляд остановился на надгробье с его именем, почва около которого была всё ещё рыхлой. Бросившись на колени на эту землю, я остервенело начала капать её руками, ставшими мне единственным инструментом на всей территории кладбища, способным откопать гроб и вернуть его к жизни. Срываясь на порывы истеричных рыданий, копая, пока мои ладони не стесались до крови и мяса, я продолжала слышать его слабеющий голос, единственное, что мотивировало сейчас моё упорство и помогало переносить боль. Стук. Я не знала, сколько времени провела, пробираясь внутрь его могилы, пока, опустив измазанную в грязи и собственной крови руку на крышку деревянного гроба, почувствовала стук изнутри. " Задыхаюсь. " Обезумев от самого жуткого страха в моей жизни, страха потерять его, я бросилась отчаянно барабанить кулаками по нескольким сантиметрам дерева, отделяющим меня от него и его от жизни, как заведённая, срываясь на вопль, крича его имя. - Не сдавайся, Бел! Слышишь меня, не сдавайся! - я словно растворялась в этом страдании и собственной беспомощности, слабого нашептывания разума, который говорил мне, что даже проделав такой путь и предприняв столько стараний, мне не пробить проклятый кусок дерева. " Не могу. Всё, " - последний сиплый выдох, сделанный тем, кто был прямо подо мной на несколько вздохов от жизни, лёгким свистом ветерка раздался у меня в голове, едва не заложив уши, и в следующее мгновение я проснулась от собственного утробного крика, раздавшемся в ночной темноте моей спальни. Его голос всё ещё витал где-то рядом, как дымка неуловимого тумана, отдаляющегося всё дальше вместе с остатками кошмарного сна. Моё лицо, шея и грудь, всё блестело от влаги, у которой был запах страха. Несколько минут мне потребовалось, чтобы прийти в себя и услышать надрывающийся раздражающей полифонией мобильный телефон. Звонок в начале третьего ночи - это не к добру, и я не хотела принимать его, даже если на дисплее высветилось имя боевого командира Варии. Но всё же рефлекс взял своё, и руки сами потянулись к сотовому, нажали на зелёную кнопку, и из телефона раздался непривычно тихий, нетвёрдый голос Скуало: - Минерва..., - он сделал паузу, - Бельфегор мёртв. Глава первая. Он совсем не был похож на мертвеца, когда я впервые увидела его в открытом гробу из богатого эбенового дерева, стоящим вдали залитого застывшем в небе солнце помещении, люди в котором вели себя подобно призракам, навесив на лица лживые скорбные выражения, слоняясь между собой едва ли не на носочках, чтобы не нарушать давящую похоронную тишину. Его лицо было фарфоровым лицом куклы, выглядящим настолько ненастоящим из-за того, что над ним хорошо поработали, загримировав до степени восковой фигуры. И, может, не будь на его лике выражения той хладной хмурости, не будь на нём этого смокинга, которого я ожидала увидеть не раньше следующей недели на нашей свадьбе, не будь этого гроба, его можно было бы принять за спящего. Мой прекрасный бездыханный принц, сколько лет жизнь пыталась стереть улыбку с твоего лица, крадя озорной огонёк из твоих арктически-синих глаз, заставляя тебя истекать кровью, кричать от боли и изучать математику зла, что люди называют мафией, и лишь только смерти, её тёмной сестре, удалось это сделать. Снять с тебя твою улыбку, снять варийскую форму, снять корону, и не дать мне надеть тебе на безымянный палец обручальное кольцо. Я подходила к его гробу, не скрывая звук своих шагов, цепляясь за подол длинного чёрного платья, на мне надетого, каблуками, и спотыкаясь, держа в правой ладони за горлышко бутылку откупоренного шампанского из глубоко-зелёного стекла, чей оттенок был едва темнее снулых глаз варийского иллюзиониста, мирная скорбь в которых впервые за то время, что я его знаю, пришлась кстати. Я почувствовала его взгляд на себе, и мне не стоило оборачиваться, чтобы убедиться в том, что нахожусь в центре всеобщего внимания. Вария, вероятно не просто не ждала меня увидеть на этих похоронах, а в первую очередь не желала, тем более в таком виде: волосы потрёпанные, мятое платье болтается как на вешалке, потому как в последнюю минуту было одолжено у соседки, левая бретелька которого опустилась мне чуть ли не до локтя, свободно оголяя небольшой чёрный кружевной бюстгальтер скучного второго размера, от глаз по щекам тянется пародия на треугольники Маммона, являясь на самом деле просто разводами туши, глаза блестят от уже ранее выпитого портвейна, и меня то и дело с грацией пьяного шмеля заносит в сторону. Но я не плачу, не грущу, только не сейчас, не у всех на виду. И моё поведение, когда я по достойному отмечаю последний праздник в жизни моего возлюбленного, его похороны, на которых, как он заставил меня пообещать ещё при жизни, буду улыбаться, чтобы ему не было скучно среди этой унылой толпы, вызывает перешёптывание у этих противных жёнушек мафиози. И я действительно улыбаюсь задорной шаловливой улыбкой, которой научилась у моего принца, чем он отвечал на любого рода эмоцию, на любую боль и печаль, имея, как и я, весьма скудные мимические способности. Я останавливаюсь около его гроба, ставлю с лёгким стуком бутылку шампанского на пол и устало опираюсь правой рукой о стенку его усыпальницы, кладу на неё свой подборок, а вторую свободно свешиваю вовнутрь гроба. Подумать только, он даже теперь ничуть не бледнее, чем был при жизни, когда жил в стране, где большая часть дней в году имеет изобилие солнечного света, а зима и вовсе начисто отсутствует. Эти руки, что не стали ничуть холоднее, обнимающие меня когда-то и в радости, и в печали, всё так же напоминают сталь по своей твёрдости, и я убеждаюсь в этом, когда начинаю водить по ним пальцами. Даже без стука сердца в груди, когда я теперь ласково провожу ему по ней рукой, запах его тела всё так же меня волнует, и я не могу от него оторваться, желаю вновь завладеть им, после чего разорвать на кусочки и съесть, чтобы частица его навсегда осталась во мне. Как наивно... А ведь я думала, что вскоре нас благословят под алтарём жизни, но теперь смерть взяла на себя роль священника, а эти люди, что присутствуют здесь, желают отобрать его у меня. Но он принадлежит только мне, только мне и никому больше! - Что ты делаешь? - грубая рука Скуало цепко схватила меня за ладонь и отдёрнула от тела Бельфегора, когда мои ласки продвинулись ниже и сквозь льняную ткань его чёрных штанов перешли на ублажение промежности, словно я действительно могла его возбудить. Своё обращение ко мне этот суровый на лицо длинноволосый мужчина, в высшей степени понятия " командир ", чей чин полностью соответствовал его характеру, и которого просто невозможно было представить, когда он в детстве под одобрительные посвистывания гостей задувал свечи на своём именинном торте, или как возился с застёжкой лифчика своей первой девушки, процедил шепотом, чем вызвал у меня приступ придушливого горлового хихиканья, лишь отдалённо похожего на специфический смех виновника торжества. Он, оказывается, умеет шептаться. Странно, что я прежде не замечала за ним этой особенности. Или подобный навык проявляется только тогда, когда на чьих-то похоронах требуется урезонить неадекватную девицу с некрофильскими замашками? - Держи себя в руках, - проникновенно взглянув мне в глаза с нескрываемым недовольством от присутствия моей особы на похоронах Бельфегора, убедительно велел он мне, дёрнув пару раз мою ладонь, словно в знак приветственного пожатия руки, - Он мертвец. - Я знаю, что значит мертвец, я работаю с трупами, забыл? - резко перестав смеяться, поскольку безжалостные слова Скуало задели за живое, выдернула я ладонь из его хватки, - А это Бельфегор. Мой жених. И мне не нужно твоё разрешение, чтобы его касаться. А схватишь меня ещё раз за руку... Договорить свою угрозу я так и не успела, поскольку высокие стеклянные двери в помещение неожиданно раскрылись на распашку, и в зал мрачной походкой умудрённого короля вошёл припозднившийся Занзас, а за ним двое его телохранителей ( нанятые в виду мер предосторожности после последнего покушения на главу Варии, после которой он две недели провалялся в госпитале ). От этих ребят в чёрных костюмах с затемнёнными очками и торчащими из правых ушей белыми наушниками для переговоров, он и сам был не в восторге, но видимо для того, чтобы успокоить излишне заботливых подчинённых, ему пришлось их взять хотя бы на некоторое время. Меня же от них опять пробило на нервное хихиканье. В голове сразу зазвучал деловитый голос: " Мистер Андерсон... " Прошествовав мимо остальных гостей, провожающих его взглядами, полными покорности и уважения, словно их здесь и не было, он направился напрямую к гробу. При подходе старшего по званию даже Скуало, который всё время препирался с боссом, из-за чего на его лбу и затылке постоянно присутствовал рассадник шишек всех размеров и мастей, отодвинулся в сторону. Я осталась стоять на месте. Подойдя к открытому гробу и тяжело вздохнув то ли в эмоциональном всплеске, то ли, что вероятнее, из-за удушливой жары, царившей в помещении, Занзас вытащил из внутреннего кармана пиджака маленькую бутылку Джека Дэниэлса, которую я проводила взглядом, каким смотрит голодный кот на упаковку Вискаса, открутил крышечку и, сделав один большой глоток, дав выпивке ядром шлёпнуться в желудок, перевёл дыхание. Все ещё внимательнее обратились к лидеру элитного отряда независимых убийц Вонголы, наверняка предполагая, что тот сейчас если и не толкнёт речь, то хотя бы скажет пару слов о погибшем при исполнении задания подчинённом, причём не обычном рядовом варийце, а офицере Варии, достоянии этой мафиозном семьи, но тот только промолчал с минуту ( ни в честь Бела, - чтобы не закашляться от одним забегом опустошённую больше чем на половину бутылочки Джека ), после чего коротко объявил " Всё, выдвигаемся ", и гости развили бурную активную деятельность, направившись к выходу к своим машинам. Наверное, я была единственной, у кого не было сомнений в том, что немногословность Занзаса и в сей тёмный день не измениться ни на йоту. Если вы вдруг решите, что для погребения варийского гения была уготовлена усыпальница фараона, или что-то хоть отдалённо напоминающее место вечного сна для высокопоставленных лиц, спешу вас разочаровать, так как хоронили его на самом заурядном римском кладбище по соседству с неким Карлосом Фолле - возлюбленным сыном и братом и некой Элеонорой Браун - возлюбленной матерью семьи Браун, по которой скорбели об её уходе. Нет, всё было довольно прилично: оградка, калитка, далеко не дешёвый надгробный камень... Просто всё это как-то... Ну, не знаю, трудно объяснить. Вот, скажем, живёт на свете выдающийся человек, переживший в жизни те потрясения, о которых другие могут только гадать, горячо любимый человек и незаменимый в своём деле, но тут он умирает, и его скидывают в какой-то деревянной коробке в двухметровую яму, закапывают среди сотней разлагающихся тел по округе, находящихся в точно таких же деревянных коробках, и забывают. Нет, я не сноб. Просто, на мой взгляд, это дело можно было бы обставить и получше. И вот ещё - я решительно ненавижу похоронные марши. По мне уж лучше проводить похоронное шествие в могильной, извиняюсь за каламбур, тишине. Никогда не понимала, как столько много разных людей, которых объединяют разве что похожие обряды, будь то похоронная процессия, или шествие к алтарю для того, чтобы добровольно подписать документы на подписку о не выезде, что принято называть заключением брака, могут совершать эти деяния под одну и ту же музыку. Такие праздники в жизни человека, его личные, интимные, как свадьба и похороны, должны свершаться под песню, которая отражает сущность именно этой персоны, которая нравиться именно ей, а не потому, что так положено. Поэтому, наверное, варийцы, во всяком случае, те, кто знал меня хотя бы отчасти, совсем не удивились, когда я, опираясь на свои скудные познания в технике, всё же поработала с динамикой и акустикой и поставила музыку, от которой у рядом стоящего священника, подпрыгнувшего на манер торпеды, выпала библия из рук и слетели очки с носа. Ещё бы. I, decline от Tragodia - это не какой-нибудь там похоронный марш. Остальные собравшиеся, ну я имею ввиду то их число, которые меня не знали и, следовательно, не ожидали подобной выходки, отделались небольшим испугом, а те, у кого реакция получше, тут же ухватились за пистолеты. Видимо, всё же " Смерть на похоронах " - фильм, снятый по реальным событиям. Не выразили никакого удивления только варийские Хранители, а те из них, кто обладал суровым норовом ( Занзас, Скуало и Леви А Тан, конечно ), не растрачивая эмоции на изумление, тут же перешли к боевым действиям. Вернее, лидер элитного отряда независимых убийц, не двигаясь с места, словно для него каждый шаг - результат неимоверных физических усилий, только одарил меня привычным мало дружелюбным, мрачным и несколько разочарованным взглядом, а вот те, кто рангом пониже, тут же направились в мою сторону, неся за собой полнейшую уверенность в том, что лимит времени, проведённый мной на похоронах моего мёртвого жениха, уже исчерпан так же, как и терпение других присутствующих. - Минерва!..., - срыву начал напрягать меня своим угнетающим, повышенным и высасывающим из меня всю жизненную энергию подобно энергетическому вампиру, голосом боевой командир Варии. Я же только закрыла глаза и попыталась притушить в голове возмущённый, слишком напоминающий суровую реальность голос Скуало. Попыталась отгородиться от этого места, этих людей и этих чувств, несмотря на душившие меня слёзы, которые сдерживала по привычке, когда-то очень давно решив, что они слишком личные, чтобы их видел кто-то посторонний, даже когда это будет выглядеть в порядке вещей, и, переключившись целиком и полностью на звуки музыки, погрузилась в воспоминания. Я словно вновь почувствовала на своей открытой, лежащей на тёплом бархатистом пледе, жаркой, чуть влажной ладони его руку. Быстрое сердцебиение и исходящие из глубины грудной клетки, перехватывающие дыхание, рыдания, повышали температуру тела, и я и сама могла ощутить, как несколько прядей моих волос прилипли к слегка намокшей коже на шее. Но почему то же самое происходило и с ним? Ведь его руки всегда были холодны как лёд в жару, и в холод. Молчание. Мы просто смотрели друг друга, подобно электрическим импульсам передавая те картинки, которые возникали в наших воодушевлённых головах при прослушивании сотрясающей стены своим неимоверным грохотом музыки. Раньше мне всегда казалось, что если ты находишься с кем-то и не знаешь, о чём поговорить, происходит что-то не то, но с ним я почему-то чувствовала, что так и должно быть, что эта тишина сближает нас больше всех тех слов, что мы могли бы сказать. И знаете, что? Не верьте тем, кто говорит, что чувствует человека и способен прожить с ним остаток своих дней из-за схожих характеров, ежедневного секса с регулярным оргазмом, одинаковых вкусов, или желания до конца дней носить с ним подходящие один к другому обручальные кольца. Всё это быстро надоедает, всё это поверхностно. Но если кто-то способен часами просто молча лежать рядом с ним и, смотря на него, чувствовать, словно он не в компании, а тот, кто близко него - лишь часть его самого, его тела, его души, будто этот человек сейчас находиться совершенно один и придаётся меланхолии, - тогда это то самое. Больше, чем любовь. Больше, чем помешательство. Это то, что называется " моя вторая половинка ". Он лёг ближе, чтобы была возможность дотянуться до моего уха и донести до меня свои слова: - Почему ты плачешь? - А ты почему? - чувствуя, как истекает горячей королевской кровью его душа из-за непонятной разрушительной страсти, заставившей меня давиться рыданиями, спросила я в ответ. - Да едрить твою, Мина! - пытался перекричать грохочущий готический метал Скуало, на что, увы, не были способны даже его могучие голосовые связки. И всё же ему удалось привлечь моё внимание и помочь мне окунуться в канализацию реальности. Мина! Чёрт, да кто ему позволил меня так называть? Это сокращение от имени мне дал Бельфегор, и только он имел официальное разрешение на то, чтобы так меня кличить. Вообще-то это даже было немного странно, ведь имя Минерва ( кстати, поддельное, при рождение меня назвали совсем по-другому, но об этом позже расскажу ) разделяется как на " ми " и " нерва ", что можно трактовать как " моя нирвана ". Но нет, Его Б*ядское Высочество принц Каваллини решил иначе и своё прозвище объяснял тем, что я, мол, бомба замедленно действия, - большую часть времени прибываю в состоянии абсолютного покоя, а потом с полупинка как внезапно взорвусь и подчистую умертвлю ближайшие несколько кварталов, как в зоне поражения. В общем, когда кто-то, наконец, сообразил, как выключить грохочущую музыку, но уже додумался не включать обратно паршивый похоронный марш, я ещё какие-то минуты три ( ровно на столько меня хватило, чтобы хотя бы изобразить повинную ) выслушивала упрёки Скуало и Леви А Тана и подробные указания, как следует вести себя на похоронах, после чего коротко посмотрела на этих обоих ( знаете, мой взгляд на окружающих действует ни чуть не хуже, чем речи варийского иллюзиониста ), чем помогла им, наконец, умолкнуть, и молча вернулась к могильной яме, куда уже погружали гроб Бельфегора. В голове всё ещё звучал и прокручивался, как на старом заезженном диске голос Второго Императора Мечей: " Послушай, Минерва, я понимаю, каково тебе, но и ты должна понять... " Понимает он, ага, как же! Во время знакомства с Бельфегором Каваллини у меня были все признаки городского одиночества: меланхолия и абсолютное нежелание с кем-либо видеться. Одиночество, конечно, извечный рефрен жизни. Оно не хуже и не лучше, чем многое другое. О нём лишь чересчур много говорят. Человек одинок всегда и никогда. Но со мной было чуточку иначе. Мне было двадцать пять лет, и в то время как мои одногодки старались добиваться статуса в обществе, славы, хорошей карьеры, исполнения своих заветных желаний, и просто прожигали лучшие годы своей жизни на полную, наслаждаясь молодостью и развлечениями, что мог преподнести им этот удивительный мир, я находилась на самом дне глубочайшей депрессии, для акта закрепления которой мне не хватало лишь верёвки, мыла и того, кто мог бы потом забрать меня из морга. У меня не было ни постоянного партнёра, ни мужа, ни семьи, ни подруг, ни нормальной работы, ни толкового образования, ни цели в жизни, не было даже мечты. Меня ничего не интересовало, и самым трудным из всего того, что я должна была бы сделать в течение дня, для меня было встать утром с постели и начать жить. В своей квартире я вытирала пыль и пылесосила не чаще раза в месяц, что уж говорить о мойки полов и генеральной уборки. Выйти на улицу меня мог заставить только крайний случай, в смысле, когда от накапливающихся у меня неделями около входной двери пакетов с мусором соседи приходили с жалобами и настаивали на чистоплотности. Понятие жизни у меня имело весьма конкретный смысл, а жизненный процесс, к которому я относилась, как некоторые к надоедливым обязательствам вроде работы и школы, был расписан для меня с точностью компьютерной программы. По его правилам я обязана была после пробуждения ставить на колонках музыку, способную меня " растормозить ", пока завариваю себе чашечку всё того же обязательного кофе ( на застилывание постели и умывание, если я никого не ждала и не собиралась выходить из дому, я плевала ); первым делом на повестке будничного дня у меня был просмотр одного фильма любого жанра, после чего необходимо было повторить кофе, но уже с сигареткой, и написать собственные рассуждения на произвольную тему ( как минимум две машинописные страницы ) вне зависимости от отсутствия вдохновения и единой мысли в голове; один день в неделю обязательно ела только яблоки, всегда имела при себе книгу для чтения ( всякий раз новую ) и вне зависимости от желания хотя бы раз в неделю ходила в клуб и имела секс с незнакомым мужчиной, даже если не очень-то и хотелось. И это был далеко не весь список. Моя внутренняя пустота и отсутствие интереса к жизни заставляли меня хотя бы раз в день мысленно смаковать детали собственной смерти и похорон ( которые, как я надеялась, за отсутствием родственников, друзей и близких знакомых в Италии, мне обеспечит моё начальство, хотя и будучи не особо наивной и оптимистичной, больше склонялась к варианту окончить своё существование в безымянной братской могиле рядышком с упившемся до смерти бомжом ), а перспективы поесть, покурить и помастурбировать были самыми счастливым, которые мне перепадали в течение всего дня с того момента, как проснусь, до того, когда напьюсь в стельку и усну в обнимку с пустующей бутылкой Столичной. Поэтому нет, нет, нет, и ещё раз нет. Не хрена никто даже отчасти не представляет, что я чувствовала, стоя у гроба человека, вытянувшего меня из этой топи, в которую я добровольно погружалась, задрав лапки кверху. С появлением Бельфегора моя жизнь приобрела краски, стала яркой, насыщенной эмоциями и ощущениями, на которые, как мне казалось, я была не способна. Я вдруг поняла, что всё это время не жила, а существовала, да и то на поддельных документах, что я столько времени всё делала напрасно - пила, ела, спала, двигалась, дышала. Он дал мне осознать, ради чего я так долго и беспричинно поддерживала пульс под кожей, дал почувствовать своё особое предназначение, словно где-то в этом огромном, но уже переполненном мире и для меня найдётся место, которое будет меня ждать, сколько понадобиться, и которое мне остаётся найти. А теперь его, удивительный подарок судьбы, который я ничем не заслужила, у меня просто отобрали, отняли мою мечту, когда я уже к ней привязалась, и вместе с его исчезновением кто-то вновь, словно через насос выкачал из меня всю жизнь. Нет, ни черта никто не понимал, каково мне сейчас, и, что лучше всего на данный момент, не вовремя подкативший ко мне со своими лживыми бесчувственными соболезнованиями, Скуало даже не подозревал, как близко был к тому, чтобы с его помощью я осуществила двойные похороны, так как хоть у меня и скудные мимические способности, мне удачно удаётся не показывать, что в любой момент у меня может случиться мощный нервный срыв. - Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня, - пока священник зачитывал молитву, а все остальные молча ей внимали, я стояла в сторонке и, присосавшись к недопитой бутылке шампанского как грудничок, тихо тянула насмешливую гримаску. Нет, никто не спорит, итальянцы - люди набожные. В религиозности с ними могут посоперничать разве что арабы и страны бывшего СССР. Особенно здесь, в Риме, религия так и зашкаливает, но если бы у Бельфегора была возможность самостоятельно обставить свои похороны, едва бы он пригласил священника. Скорее всего, клоуна какого-нибудь, циркача, фокусника, да хоть шимпанзе, но не священника. Во первых, он верил только в себя, Бог для него был он сам, во вторых все эти религии нагоняли на него тоску, а чего уж он не переносил больше всего на свете, так это тоски. Не зря ведь выражение " принцу скучно " хотя бы отчасти знающие его люди воспринимали как угрозу, или как предупреждение того, что сейчас он выкинет крайне неадекватную выходку, при свершении которой всем тем, кому дороги их нервы и сама жизнь лучше оказаться бы от него как можно дальше. Как по мне, так мне было даже забавно представить, что если загробная жизнь действительно существует и что Библия - не просто один из первых примеров литературного жанра Science fiction, как мой принц повстречается на том свете со всеми, кого умертвил. Особенно с Расиэлем. О да, это, должно быть, будет та ещё тёплая братская встреча. Вообще-то я часто думала о том переломном дне в жизни Бела, когда он убил своего старшего брата, и его ещё неокрепшее, хрупкое, детское " я " раскололось на две половины, - на Бельфегора Каваллини, наследственного принца рода Каваллини с психопатическими и садистскими наклонностями, и на Потрошителя - существа без души и разума, жаждающего подобно бешеному, истекающему кровавой слюной зверю насилия, разрушения и смерти. Само по себе его детство мне, как человеку, проштудировавшему на безграничных просторах досуга несколько учебников по психологии, было до неприличного интересно, поскольку тут даже самый обычный, среднестатистический человек понял бы, что если у какой-либо личности психологические проблемы, то причину их стоит в первую очередь искать в детстве. В том периоде человеческой жизни, когда ты ещё не несёшь ответственности за свои действия и не очень хорошо понимаешь, что правильно, а что нет, не придаёшь особого внимания фактически ни чему, но всё ровно являешься наиболее подверженным разного вида аффектам, которые чаще всего, если их вовремя не вылечить, отражаются на всём дальнейшем жизненной пути. И, к сожалению, как я не старалась, получить хотя бы относительно детальный рассказ о детстве Бельфегора мне не удалось. Смерть Расиэля, о которой посторонним людям он рассказывал как о выигрыше в какой-то трудной математической олимпиаде, на подготовку к которой у него ушло много сил и времени, но которая того стоила, воспринимая гибель своей первой жертвы как трофей, который нужно носить и рассказывать о нём всякому прохожему, словно это медаль за отвагу на твоей груди, мне была рассказана наиболее туманным и поверхностным способом, словно я была единственным человеком, с которым принц Каваллини не желал поделиться историей о своей первой победе. Базовые, ничего не значащие факты и сухие слова вроде " убить не планировал ", " просто дурачились - играли с ножами ", " я оказался более метким, а этот при*урок не успел увернуться " не говорили ровным счётом ничего. Поэтому по мере открывания для себя личности Бельфегора я сама мысленно стала составлять картинку его далёкого трудного детства, которая с учётом того, как часто я себе её представляла, со временем становилась реалистичной, точно журнальная иллюстрация. Кажется, я могла почти почувствовать, как моё лицо обдувает тёплый летний ветерок на лужайке королевского поместья Каваллини в день смерти Сиэля, а босые ноги ласкают изумрудные мягкие травинки. Десятки и десятки различных звуков, куда смешиваются шорох листьев на деревьях, пение птиц, размах их крыльев, шепотное сплетничество служанок на кухне возле открытого настежь окна, щёлканье ножниц садовника где-то в стороне, звуки музыки и телевизора... и детские кряхтящие, полные необузданной жаждой победы, крики на заднем плане. Тогда я открываю глаза, оборачиваюсь, и иду на них. По мере того, как к ним подключаются звуки треснувшего стекла, глухие удары камней о стены и разрезающие со свистом воздух звуки ножей в полёте, я увеличиваю свою шаг и вскоре выхожу на ту самую поляну, где произошло первое убийство в жизни Бельфегора. В светящихся сумерках прелестного августовского вечера он со своим братом метались по всем просторам лужайки, словно двое шакалов, намеренные загрызть один другого любой ценой. Камни уже лежали на земле, и принцы Каваллини перешли на родовые антикварные кинжалы, которые пережили уже не один век, но за годы лежания без дела предметами исторического орнамента королевского поместья почти позабыли ощущение тёплой свежо-пролитой крови на своих лезвиях. Оба достаточно изнурённые очередной своей дракой с включением в неё посторонних предметов, которая, как водится, началась с обычной ссоры на тему, кто лучше и кто главный, а закончилась откровенным боем, они на пределе своих последних физических сил кидались друг в друга ножами с остервенением, какому мог позавидовать любой военнослужащий, готовившийся к атаке на вражеские войска. Но вот уверенное, точное движение руки Бела, в котором уже теперь прослеживался талант будущего мастера в своём деле, Сиэль было дёрнулся, но оказалось слишком поздно, и рукоятка холодного оружия уже виднелась у него из живота, вокруг которой скоро расплывалось большое пятно жаркой бардовой крови. Королевской крови. Старший принц Каваллини не понял, что ранен вплоть до того, как уже не смог стоять на земле, и обессилено упал наземь. Осознание произошедшего и Бельфегору тоже далось не сразу, который, осёкшись от того, что раненный брат пал ниц, ещё какое-то время просто потрясённо стоял на месте с округлившимися от ещё не прочувствованного ужаса зрачками глаз и смотрел на него, неосознанно ожидая, желая, чтобы он встал. Всё случилось так внезапно. Столько раз Расиэль так успешно уворачивался от его выпадов, столько раз победа обходила младшего принца Каваллини стороной и вот, наконец, она свершилась. Говорят, главное - сделать первый шаг. Самое трудное вначале, потом пройдет. Это как когда вы хотите зайти в воду, но не можете решиться. Вам она кажется холодной, вы заходите по колени и останавливаетесь. Но чем медленнее вы продвигаетесь, тем мучительнее для вас процесс. Иногда, самым безболезненным способом сделать то, что вы сделать не решаетесь, это плюхнуться с разбега. И Бельфегор поступил так же. Резко, предотвратив свой страх и осуществив то, о чём думал уже не раз и чего возжелал сильно, как самой жизни. Поэтому, перенеся первый шок, он ступил шаг вперёд, затем ещё, и ещё, и ещё, и когда он оказался рядом с Сиэлем, в безмолвной мольбе, заставившей его перешагнуть через собственную гордость, смотрящего на него снизу-вверх, у которого не получалось даже позвать на помощь и который надеялся, как никогда надеялся на своего младшего брата, что он сделает это за него, принц неожиданно почувствовал такое наслаждение, уютным, пленяющим теплом охватившее его тело, что не удержался и опустился рядом с кровоточащим близнецом на колени. Он провёл своей бледной ладонью по его намокшей от крови рубашке, понимая теперь, что тепло, которое он почувствовал, - уходящая из Расиэля жизнь, проникла в него, словно он поглощал её, втягивал в себя, ухватился за рукоятку торчащего из родного тела ножа и дёрнул на себя. Лицо брата исказилось в мученической гримасе, пока он не вытащил и не откинул орудие убийства в сторону. И тогда, освобождённый, Бельфегор поднялся на ноги и, выкинув руки вверх, взглянул на свою родную кровь, что с той минуты навсегда парализовало все человеческие чувства в нём, дав понять, кем он является. Сияющая слепая улыбка на лице принца была отголоском того, что творилось у него внутри. Крик, раздавшийся со стороны, заставил меня отвлечься от учуявшего свою первую кровь маленького Потрошителя и наткнуться на подбегающую к мальчикам толпу нянечек и служанок. То была та самая основная часть картинки, сложившаяся у меня в голове о дне, когда Бел совершил своё первое убийство. То, что было после неё, я представляла себе уже более смутно, но всё же могла представить. " Я не хотел! Мы просто играли! " - слыша этот детский, но уже узнаваемый голос, в котором чувствовались наигранные на Оскара слёзы, чтобы озверевший от потери надежды в облике наследника на трон отец не избил его до полусмерти в припадке ярости, как и каждый истинный социопат не ощущающий не малейших эмоциональных стоп-сигналов в отношении к этому мальчику, я невольно улыбалась. Я могла представить, как истекающего кровью Расиэля на руках и бегом понесли прямо в мед-пункт, начисто забыв из-за экстренности ситуации об оставшемся позади Бельфегоре, и как тот, постояв немного на месте, стараясь вжиться в созданную самому себе роль невинного дитя, находившемуся в аффекте от произошедшего, побежал следом. Могла представить, как после некоторого времени в зале ожидания, доктор, которому надлежало спасти Сиэля, вышел от него со скорбным выражением лица и стягивая с рук окровавленные медицинские перчатки тихо сообщил королю и королеве очевидную новость, которую даже не стоило оглашать громко вслух, чтобы остальные присутствующие поняли: в семье Каваллини произошла страшная, нелепая трагедия. Бельфегор, как и все остальные, понуро опустил голову, заставив своё лицо послушно побледнеть, что помогло ему обрасти вид человека, оглушённого и раздавленного дурной новостью. Но зная, что долго ему этой мины не удержать и что наружу уже рвётся из последних сил сдерживая ликующая улыбка, а глаза, к счастью прикрытые чёлкой, уже и так светятся триумфом, он развернулся и убежал, оставив у остальных понятную мысль о том, что мальчик, чья детская психика больше не могла выносить этого ужаса, захотел просто оказаться подальше отсюда и вдоволь расплакаться. Все они обломились. И прибежавший в свою спальню теперь уж точно наследственный принц Каваллини, задыхаясь от бега и разрывающей его изнутри радости, запер дверь на ключ и уже не сдерживаясь начал прыгать и скакать по комнате в ликующем неистовстве, держа рот широко открытым, из которого так и рвался наружу крик дикого счастья, а лицо, что он перестал контролировать, только перейдя порог комнаты, уже ломило от радости. Это был определённо самый счастливый день в его жизни. А на следующий он возьмёт деньги и уйдёт из дома, а ещё через некоторое время попадёт в мафию, обогатив Варию своей детской жестокостью и непосредственностью, своей безжалостностью и насильственностью своих убийств. Ведь ещё в Древнем Китае некоторые императоры поручали пытки детям. Детям, которые не ведают категорий добра и зла. Более того, в силу, так сказать, ангельской своей природы просто не понимают, что такое жестокость. Говорят не было издевательств изощреннее, чем те, что совершали дети. И с приходом Бельфегора в Варию это подтвердилось. Когда молитва закончилась, и на опущенный под землю гроб варийского гения посыпалась рыхлая почва из лопат, что-то кольнуло внутри меня. Остатки того жуткого сна, приснившегося мне перед тем, как меня известили о его смерти четыре дня назад, вновь дали ощутить мне тот страх, затаившийся в глубине моего подсознания. А что, если он жив? Что, если он действительно спит, и то смертельное ранение, что он получил, не было смертельным, а лишь вызвало летаргический сон? Такое ведь бывает, верно? Что людей хоронят заживо? Быстро сократив расстояние от дерева, к которому я припала до заполняющейся землей ямы, под которой в закрытом гробу отдыхал мой принц, я едва не рванула вслед за ним, но успевший отреагировать на мой обезумевший взгляд и дёрганные, слишком быстрые движение, Скуало в последний момент успел схватить меня за локоть и потащил обратно. Что случилось дальше я помню уже не так ясно из-за того, что истерический припадок, который я сдерживала уже четверо суток, щедро поливая его алкоголем вместо успокоительного, всё же случился со мной. Я честно, действительно не хотела, чтобы до этого дошло, но то, когда на моих глазах его забрасывали землёй... Почему нельзя было похоронить меня вместе с ним, почему, ведь я так сильно хотела этого?! Там внутри нашлось бы место и для меня! И что, что пульс всё ещё бьётся под моей кожей, а под его нет, это ведь только звуки жизни, они легко прерываются! Почему я не была с ним в ту ночь, почему я не умерла рядом с ним, почему меня не было около него, когда его убивали?! Почему теперь я дышу, а он нет?! Я ненавидела этот грё*аный мир в те минуты истерики, я ненавидела жизнь и всех, кто бегал вокруг меня, стараясь меня утихомирить, но больше всего я ненавидела себя за своё дыхание, за то, что дышу без него. Ночной Рим, как, наверное, и любая другая столица страны, не был рассчитан на то, чтобы приютить трагедию. Яркие сверкающие вывески кофешек, ресторанчиков, клубов, казино, весёлые люди в нарядах саксофонов и колод карт возле таких заведений, зазывающие посетителей, не укромно оживлённые, бурно кипящие жизнью улички, по которым туда-сюда быстрым, торопящимся шагом, или медленным прогулочным, наслаждаясь радостью бытия, шастали тысячи людей, и не меньше из них колесило по проезжим дорогам на собственных машинах, в общественном транспорте, или в экскурсионных автобусах. Огни большого города весело и шаловливо подмигивали своими броскими оттенками, прожектора горделиво высвечивали общественные площади, из-за не зашторенных окон и высоких веранд лился ласковый свет, а ото всюду исходили тысячи и тысячи звуков и запахов, будоража аппетит, слух и саму душу. На этих улицах охваченный горем, шаркающий обувью, безжизненный человек, которого, казалось, может унести лёгким ветерком и которого, если столкнёшь на землю, он даже не попытается встать обратно на ноги, был бестактно неуместен. Посреди всей городской суеты, звуков жизни с идиотским смехом, вступительных аккордов джаза, аплодисментов, оживлённых разговоров, энергичным техно и мелодичной классикой, исходящей из престижных ресторанов, он со своим оглушающе тихим видом и пустым безжизненным взглядом смотрелся подобно призраку, на которого трудно обратить внимание, но если всё же обратишь - образ его будет ещё очень и очень долго преследовать тебя потом. Я ходила по этим улицам, теряясь в толпе весёлых, иногда подвыпивших людей, громко обсуждающих компаниями какие-то бесхитростные темы из повседневной жизни, как много лет назад, ещё до встречи с Бельфегором. Тогда моя меланхолия и то состояние, в котором я прибываю теперь, не было обозначены чем-то конкретным, это была просто моя жизнь, жизнь со смертью, с которой я разделяла свой дом, свою постель, свои мысли двадцать пять лет. Я почти отвыкла от этих ощущений, когда заглядываешь в каждую витрину и не находишь в нём своё отражение, словно тебя и нет вовсе. И теперь меня в них не было, не было в зеркалах и в оконных стеклах, - кругом я видела только его лицо. Когда сегодня мне всё же удалось успокоиться во время похорон Бельфегора Каваллини, я оставалась на кладбище до тех пор, пока все, кто пришёл на его погребение, расселись по своим дорогим сверкающим в солнечных лучах подобно лакированным чёрным пиявкам иномарках с затемнёнными окнами и сконфуженно не разъехались по разбитым дорогам, окружающим некрополь. Перед тем, как меня, наконец, оставили наедине с последним пристанищем моего бездыханного принца, мне пришлось сыграть на Оскара, как и ему когда-то для того, чтобы убедить родителей в своей невинности и шоке от непредумышленного убийства старшего брата, для того, чтобы убедить офицеров Варии, что я уже успокоилась и не собираюсь выкапывать их почившего сотрудника из под земли, чтобы сделать с его мёртвым телом нечто непотребное, что я способна держать себя в руках. Не думаю, что мне очень-то поверили, в особенности их командир, который до самого отъезда одарял меня колючими подозрительными взглядами, но по полному небрежного величия приказу Занзаса, то ли и впрямь взыскавшего снисхождение для убитой горем невесты одного из своих лучших подчинённых, то ли просто уставшего от всей этой похоронной тягомотины, им таки пришлось уехать, хотя будь на то их воля, меня скорее всего силой выперли бы за пределы кладбища и проследили бы за тем, чтобы меня сюда больше не пускали. Нигде так отчётливо не понимаешь, что ценно в человеческой жизни, как на кладбище. На могильном надгробье то и дело встречаются надписи " возлюбленный муж/отец/брат/сын ", их может быть больше, может быть меньше, и они определяют не только, что ценно в жизни человека, но и насколько ценна была его жизнь вообще. Никто не напишет " возлюбленный олигарх/бизнесмен/владелец банка ". В этих статусах нет никакой моральной ценности, они пусты. На могильном надгробье Бельфегора не было надписи, но я вырезала её сама одним из его ножей, всего одно слово, без определения, но определяющее ценность его жизни, - " возлюбленный ". Коттедж, в котором я уже на протяжении более десяти лет снимала квартиру, смутно белевший в лунном свете, встретил меня сияющими огнями окон. Никому из моих соседей, по всей видимости, не спалось в одиннадцатом часу вечера пятницы. Требующие от меня тишины в будние дни и без конца звонившие мне в дверь, чтобы сообщить о том, что я хожу как слон и что мне стоило бы научиться летать, чтобы не беспокоить их тревожные сны и дать, наконец, хоть немного выспаться, из-за чего у меня почти вошло в привычку передвигаться на носочках босыми ногами, лишь бы не видеть их поганые лица, способные довести меня до того, что когда-нибудь они уснут и не проснуться, в вечера пятницы и субботы превращались музыко-голиков и тишина-фобов. От звуков их телевизоров, радио-приёмников и стерео-проигрывателей вибрировал весь дом. И это сейчас называется тихим пригородом, где люди истошно орут в свои мобильные телефоны, врубают радио на полную мощность и кричат, как в лесу, разговаривая друг с другом через обеденный стол на кухне. Порой доходило до смешного, и чтобы хоть как-то приглушить их шум, я тоже начинала включать музыку в колонках. И тогда они делали громче свою музыку, чтобы заглушить мою, и я в ответ повышала звук своей. Все они как один покупали стереосистемы, стараясь выбрать, какая будет помощнее. Речь шла не о качестве звука. Речь шла о громкости. Речь шла не о музыке. Речь шла о победе. Это была война звуков. И тогда, окончательно разозлённая, я подключала басы, от которых дрожали стёкла в моих оконных рамах и полы вибрировали как при землетрясении. Плевать было на мелодию, я в полную глотку выкрикивала слова, используя нецензурные песни с ненормативной лексикой и повышая голос на каждом матерном слове. У меня никогда не бывало желания участвовать в этом состязании, я представляла из себя лишь черепаху, живущую в полудрёме под своим панцирем и желающей только одного: чтобы меня никто не беспокоил. Но когда одного желания становилось мало, я высовывала обтянутую морщинистой кожей мягкую головку с не моргающими глазами из своего укрытия и начинала шипеть на тех, кто меня трогает, грозясь укусить за палец. Вот такие отношения у меня с моими соседями. Окна моей квартиры были единственные чёрные отверстия в общей картине коттеджа, похожие на глубокие раны от пуль. Холодные, отчуждённые, словно злые пауки. Никто не удивился бы, увидев проплывающие за их не зашторенными оконными стёклами приведения. Но изнутри моя квартира выглядела довольно сносно. Одна спальня, при ней ванная комната, споенный гостиный зал для приёмов со столовой, небольшая холодильная камера на кодовом замке ( поставленным уже мною ) при коридоре, где время от времени морозились части человеческого тела и баночки с кровью, кожей, костями и глазными яблоками, когда я брала работу на дом, открытый балкон и панели из вишнёвого дерева. Зайдя на порог и закрыв за собой дверь, я первым делом скинула проклятые чёрные босоножки, истерзавшие мне все пальцы своим крестообразным переплётом лакированных чёрных ремешков и ощущая , как прохлада пола охлаждает налившиеся кровью натёртые носочки ступней, какое-то время ещё упрямо оставалась на ногах, привалившись к двери и, уставившись в пустоту, загнанно дышала. Последнее могло быть результатом пройденных двух лестничных пролётов на последний этаж, где я и живу, что в силу моей мнимой тахикардии сказывалось сбивчивостью дыхания и пульса при любом виде физических нагрузок, но, достаточно хорошо зная работу своего организма, я могла была быть абсолютно уверена, что на меня надвигался очередной нервный срыв. Поэтому, чтобы не наделать глупостей ( имеется ввиду установить абсолютную тишину во всём коттедже и заполнить её изуродованными трупами своих соседей, как бы поступил мой эмоционально-несдержанный принц ) и направить свой выброс адреналина в нужное русло, я открыла холодильную камеру и, достав довольно тяжёлую с хирургическим профессионализмом отрезанную чуть выше колена обескровленную мужскую ногу, сверкающую чуть аловатой мякотью с белой косточкой посередине, взяла рабочий набор ножей, топориков и щипцов всех мастей и размеров, находящийся там же, из-за чего металл был почти невыносимо ледяной, упаковку белых хирургических перчаток, устройство с азотной кислотой, включила вентиляционную вытяжку по всей квартире и принялась за дело. В таком состоянии работается лучше всего. Умиротворённость сна была словно прорезана перочинным ножиком, издающим тем не менее весьма знакомые звуки дверного звонка. Пролежав с несколько секунд где-то между реальностью и сказкой, что услужливо нашептывал мне мой измученный мозг, заставляя хвататься за призрачную дымку сновидения, я, наконец-то, щурясь и моргая от солнечного света, проскальзывающего сквозь тонкую штору на окне, находящемся прямо впритык с изголовьем кровати, смогла выпучить глаза. По разламывающейся голове, ссохшемуся нёбу, к которому едва не прилипал мой язык, а так же по мутному от выпивки стакану и по бутылке на моём ночном столике, на дне которой осталось немного измрудно-зелёного абсента, которого должно хватить на то, чтобы прорезалась ясность мысли, я весьма скоропостижно допёрла, что термин моего хреноватого состояния имеет название " похмелье ". По данным уликам так же припомнилось, что я легла на рассвете, а всю прошедшую ночь и, что вероятно, весь прошедший вечер, усердно старалась превратить боль душевную в боль физическую. Задумка удалась на славу и, ощущая себя вялой весенней мухой, кое-как перевернувшись в постели и сев в ней, после чего с третьего раза поднявшись на ноги, я, решив от горя подальше не смотреть на себя пока в висящее в прихожей зеркало, покачиваясь, прошествовала до входной двери и, приоткрыв её, опираясь рукой о дверной косяк, замучено взглянула на того, кто меня разбудил. Оказавшийся на пороге Франческо, полное имя которого, насколько мне было известно, в Варии никто и никогда не употреблял, окинул меня оценивающим взглядом и все те слова, которые тот наверняка хотел мне сказать при вторжении в мою скромную обитель, оказались некстати. Поэтому сжав свою речь до минимума, решив, что я не совсем в том состоянии, когда требуются красочные монологи, самым простым языком сообщил: - Сегодня вскрытие завещания Бел-семпая. Вы забыли, так ведь? - чёртов мальчишка, он опять обращался ко мне на " вы ", словно я дамочка бальзаковского возраста. Впрочем, хм, тридцатилетие тоже уже не молодость, и теперь я в который раз почувствовала на себе весь груз возрастной закомплексованности. Ненавижу этого мальчишку! Пришлось всё же пригласить его в квартиру. Не понимая, как он зашёл в дом без ключа от входной двери, я молча прошла в кухню, предполагая, что этот зелёный косматый ол*х, по чьему чересчур худощавому виду, а так бледности кожи ( самой бледной в Варии ), через которую наглядно просвечиваются ответвление голубых жилок и множественные косточки, можно было бы решить, что он либо при смерти, либо очень богат, пойдёт за мной. Последнее решение опиралось на то, что из большинства богатых людей высшего света, увиденные мною за мои тридцать лет, дай Бог было бы найтись хоть десять личностей относительно нормального телосложения, поскольку чаще всего то были все как один болезненные дистрофики. - Что это? - обратив внимание на почти двухлитровую бутылку на моём скромном обеденном столе, с которой я вчера и начала свою дезинфицированную терапию по лечению душевных ран международным способом, не приглушив пузырь до конца, перекинувшись на абсент, спросил у меня Фран. - Святая вода, - выдержав несколькосекундную паузу, в течение которой обдумывала наиболее лживый и остроумный ответ, заявила я, включив электрочайник с выстоявшей уже вторые сутки водой и, достав относительно чистый стакан из раковины, подумывая о том, что пора бы уже приобрести посудомоечную машину, вылив из него остатки содовой и ополоснув под водой, насыпала две полные чайные ложки ненавистного Бельфегору растворимого Nescafe. - А пахнет как водка, - тем временем, принюхавшись, сообщил варийский иллюзионист, которому я не предложила составить мне компанию, зная, что он и так откажется. - Ты же атеист, откуда тебе знать, какой запах у святой воды, - продолжала упорствовать я. - Мой босс каждое утро начинает с чашечки ирландских виски, поэтому я знаю, какой запах у алкоголя. Этого достаточно, чтобы водку отличить от освящённой воды, - взглянув на меня с хладнокровной флегматичной разочарованностью, какой строгий учитель одаривает опоздавших на его урок учеников-раздол*аев, в лёгкую отпарировал Франческо, которому с его способностью играть словами и тут же давать оппоненту ответ, от которого тот может проглотить свой язык, стоило бы в политики пробиваться, а не работать киллером, где твой богатый лексикон не имеет никакого значения, - А как же общество анонимных алкоголиков? Мне думалось, Бел-семпай как-то обмолвился о том, что со спиртным вы завязали. - Мне тоже, - поняв, что словесная дуэль у таких двоих любителей унизить своего собеседника, как у меня и Франа, может продолжаться очень долго, а мне ещё стоило бы привести себя в порядок перед тем, как идти на открытие завещания варийского урагана, резко сдалась я, обратив внимание на пустой стул, стоящий напротив того, сидя на котором я вчера напивалась, смотря туда же и мысленно рисуя знакомый облик с золотистыми волосами и ненормально-широкой улыбкой, - Но потом его не стало, меня перестали пинками вытуривать на эти собрания, перестали разбивать бутылки о мою больную репу, отправляя в нокаут, перестали заставлять жевать осколки и ходить по ним, обмоченным в спирте, босыми ногами, и оказалось, что мне больше не для чего сдерживаться... Да, была у меня парочка моральных изъянов, как, думаю, и у всех людей, я это признаю. Я любила выпить, крепко выпить, а ещё у меня был превосходно наметившийся комплекс анорексички. Последнее проявлялось в том, что я плакала, била себя по лицу и старалась спровоцировать рвоту, когда не сдерживалась и съедала кусочек торта, в том, как долго порой стояла я боком около зеркала и вздыхала, думая о том, как вскрываю себя и вырываю куски мяса и жира ( если таковой во мне вообще остался ), в том, сколько тюбиков с кремом для похудания и баночек с кремом против целлюлита ( которого у меня отроду не было ) стояло на полках в моей ванной комнате, в том, какая искренняя счастливая улыбка появлялась у меня на лице, когда утром под одеялом водила руками по телу и считала количество выпирающих рёбер, если чуть втягивала в себя живот, и в том, в какое неистовство входила я, становясь на весы и видя, как стрелка останавливается на пятидесяти двух килограммах ( никакие убедительные доводы врачей, что вес человека в первую очередь зависит от тяжести его костей, на меня не действовали ). И это был далеко не весь список моих психических расстройств по поводу своей мнимой толстоты, которую я не могла как-то утвердить, сообщив, в каком именно месте толстая, но просто не могла избавиться от этой навязчивой мысли. Представьте же, какие жуткие мысли меня посещали, когда я встречалась с субтильным от природы красавчиком вроде Потрошителя, вес которого не достигал и шестидесяти кило, оставляя у меня твёрдую уверенность в том, что мы физически друг другу не подходим. Ну это ещё ладно. Это " недуг " блек и мерк по сравнению с моей страстью к выпивке. Можно было, конечно, подумать, что она у меня от " хорошей жизни ", особенно если брать в расчёт мою работу, и те, с кем я была знакома, действительно находили моей зависимости именно это оправдание, я даже сама почти поверила в то, что так оно и есть, но, на самом деле, это всё началось ещё до моего приезда в Италию. Ещё на рубеже шестнадцатилетия. В том возрасте мне, как и всем подросткам, такие вещи как выпивка казались чем-то новым, необычным, " крутым ". Мне хотелось как можно быстрее повзрослеть, вернее я считала себя уже взрослой и старалась как можно скорее и в полной мере познать все прелести взрослой жизни, - пламени, на котором и погорает половина молодёжи, не выдерживая его жара и соблазна, и погибая в нём. Кто-то ударяется в наркоманию, иные в азартные игры, в грабежи, в нацизм, в проституцию... Такие, как я, по уши погрязают в алкоголизме, и всю оставшуюся жизнь, которая чаще всего бывает весьма непродолжительной, тянут за собой воз последствий от этой дурной привычки, который со временем становится всё тяжелее. Мало кто из таких ребят позже, уже во взрослой жизни, если дотянут до неё, чего-то добиваются. Но кому-то вроде меня это и впрямь удаётся, а зависимость к тому времени уже становится неотъемлемой частью данной личности и его существования. Бельфегор, помнится, как-то спросил, могу ли я перестать пить, на что я задала ему соответственный вопрос, - может ли он перестать убивать? Эти привычки у нас образовались ещё в детстве, стали частью нашего " я ", и если от них отказаться, изменить самому себе, то человек измениться в корне, его отношение к жизни, сама его жизнь, это уже будет совсем другая персона. Я знаю, что первое убийство Бел совершил ещё в возрасте восьми лет, заколов собственного брата, совершив следующее своё убийство уже месяц спустя, когда, убежав из дому и живя почти целый год перед попаданием в Варию на улице убил и ограбил какого-то случайного прохожего, после чего снова сделал это, и вновь, и ещё раз, затем убил девочку, разносившую школьное печенье по домам из-за того, что она вызвала в нём странное восхищение своей красотой, возбуждение и чувство влюблённости, убил ещё одну молодую девушку, убил просто так ещё несколько человек, и затем на него обратила внимание мафия, так как к тому времени полиция так и не смогла вычислить на редкость изворотливого убийцу, у которого к роду его деятельности был явный потенциал. Что же касается меня, моя любовь к выпивке росла так же постепенно, - сначала выпивала с чайную ложку алкоголя по праздникам в круге семьи, после чего по особенным случаям вроде отличной четвертной оценки уже сама, и мне это с укорительным взглядом, но прощалось, потом за компанию с друзьями, далее по выходным, когда нет настроения, и, наконец, каждый день. Какие я только уловки не придумывала, чтобы во время ещё своего несовершеннолетия достать новую дозу, как только не прятала её от родителей, умудрялась проносить и в школу, и в церковь, пила и на уроках, и во время молитв. Причём всё это время я была абсолютно уверена в том, что могу бросить в любую минуту, появись только желание или повод, и не признавала своей зависимости. Потом, правда, был у меня перерыв почти на двое с лишним лет, когда только переехала во Флоренцию без гроша в кармане, и меня упекли в тот притон, где питалась заварной лапшой, но стоило мне только вырваться оттуда, начать зарабатывать реальные деньги, услышать приятный хруст свежих денежных купюр в своих руках, как старая привычка тут же вернулась. Я просто не представляла, как многие люди способны выносить эту жизнь на трезвую голову, и моё спасение, мой свет в конце туннеля был в том радостном моменте, когда я могла хватануть чуток и расслабиться, посмотреть на весь этот беспредел проще. А ещё я относилась к той категории алкоголиков, которые умеют посмеяться над своим пороком, из-за чего становилась душой любой компании, но это уже другая история. Конкретная мысль всей этой моей болтовни в том, что, как видите, мне до статуса принцессы как до луны на одноколёсном летающем велосипеде, и, когда дело дойдёт до основной части этой истории, когда я постепенно начну рассказывать, как познакомилась с Бельфегором, вы, как и я, ещё ни раз будете задаваться вопросом, почему принц, почему наш безумный, дерзкий, бунтарский, но безмерно очаровательный принц решил сделать меня частью своей жизни. Во всяком случае, лично для меня этот факт всегда был и будет выше моего понимания. Кажется, Фран куда-то вышел из кухни, я слышала его удаляющиеся шаги, пока задумчиво помешивала ложкой в чашке с только что залитым кофе, пытаясь восстановить в памяти, что же я всё таки делала вчерашним вечером перед тем, как алкоголь, мой личный опиум, в очередной раз отравил кровь и отправил меня в долину забвения. Вроде бы, когда я закончила возиться с той ногой, соседи уже перестали шуметь, и тогда я пошла в ванную комнату, набрала почти до краёв воду в ванной, вылила туда половину баночки эфирных масел, оставила дверь открытой, из-за чего в помещение проникали неясные блики ночника из спальни, расставила по краям ванной декоративные свечки и легла в воду смывать с себя остатки специфических запахов, оставивших после работы метки агрессивных растворителей и горелой органики на чёрном облаке моих пышных волос. Редко случалось так, что я ложилась спать до рассвета, обычно подобное сопровождалось плохим самочувствием, или же конкретным желанием отключиться от реальности. Ночь - прекрасное время суток. Тихое, где единственным призрачным звуком было жужжание нити накаливания в электрической лампочке ночника из спальни. Наверное именно из-за тишины оно мне так и нравилось. Шум - это то, чем определяется тишина. Без шума мы не ценили бы тишину. Я думала о безграничном открытом космосе, о пронзающем холоде и тишине, где меня ждёт Бельфегор. Мне не нужны были небеса. Мне хватило бы и тишины, ласкового моря оглушительной тишины, где я могла бы потерять себя. Я окунулась под воду с головой и не почувствовала дна, словно погружаюсь всё глубже к дну чёрного зимнего озера, покрытого кочующими по его поверхности кусками льдин, куда до меня мог добраться только бледный свет луны. Я присоединялась к той армии мёртвых тел на дне этого озера, которые так же тихо и плавно покинули жизнь, найдя спокойствие в его тёмных водах. Там можно было спрятаться от всего, что тебя гложет: от боли, страданий, лиц людей, тревожных мыслей, и чувства вины, о да, именно чувство вины раздирало меня тогда сильнее всех прочих ощущений. Я думала о том, что мой принц мог бы быть сейчас жив, не повстречай он меня. Ведь это я его ослабила, ведь это из-за меня последние годы своей жизни он мог сражаться только в узком замкнутом пространстве, полагаясь лишь на свои инстинкты хранителя урагана. Конечно, это не справедливо обвинять себя в его смерти, ведь если хорошо вдуматься, то винить стоило бы самого его за тот путь, который он для себя выбрал и который в любом случае не дал бы ему умереть естественной смертью, но мне было проще жить с мыслью, что это я его убила, что я подставила его под обстрел, а ни он сам. Всем нам известно выражение " если бы ". Обычно его употребляют, когда в результате поспешного и необдуманного решения человек хочет представить, а как бы сложились обстоятельства, выбери он иной путь; реже о нём вспоминают, желая измерить масштабность своих возможностей; иногда из сожаления о содеянном. Это выражение как раз и является одной из многих причин возникновения понятия судьбы, на которую лично я всегда обожала ссылаться. Обожала, как и все ленивые уё*ки, которым либо лень принимать решения, либо страшно нести за них ответственность. В этом смысле наши дорожки с Бельфегором расходились, так как принц, который не верил даже в Бога, вера в которого людям нужна хотя бы потому, что верить в людей слишком трудно, свои деяния приписывал не судьбе, а собственной королевской крови, подобно вечному огню светящейся через его жилы, указывающей ему дорогу в незримой темноте. Иными словами, ему хватало смелости верить в себя, в свои решения и поступки, о которых он никогда не сожалел, не пытаясь даже философствовать по поводу того, зачем он делает то, что делает, почему он вообще стал тем, кем стал, и какие последствия это несёт за тобой, как они на нём отражаются. Выражение " если бы " начисто отсутствовало в его лексиконе, а всё, что он когда-либо делал, объясняло одно простое слово " захотелось ". Такое капризное и эгоистичное словечко, построившее всю его жизнь в каком-то новом, невообразимом, как песни Мэрилина Мэнсона, жанре. И так, думал ли когда-нибудь варийский ураган о том, что его судьба могла бы сложиться иначе? Да, как ни странно, он всё же думал об этом. Один раз, про себя и почему-то после встречи с Минервой принц-потрошитель впервые в жизни обратиться к этому выражению. А что, если бы он в своё время не убил своего старшего брата, чья смерть стала переломным моментом в его судьбе? Что, если бы он смерился с ролью запасного варианта, с уготованным ему вторым местом, и жил бы в тени Сиэля? Это, конечно, всё изменило бы в корне, и Бельфегор Каваллини оказался бы совсем другой личностью, похоронив своё прежнее, всем известное " я " под обломками не исполненных тёмных желаний. Варийский ураган всегда был уверен в том, что многие люди так несчастны и недовольны своей жизнью из-за того, что им просто не хватает смелости. Он всегда жил, не боясь что-то совершить, или изменить, если ему этого хотелось, так как понимал, что иначе придётся жить, изменив самому себе. Но всё же крохотная долька сомнения пробралась к нему в душу, когда он узнал Вильсон, ту, которая всю сознательную жизнь делала не то, что хотела бы, и чьим хобби было смакование собственных поступков, раздумья по поводу того, как сложилась бы её жизнь, поступи она иначе. А он? Что если бы он перестал бороться за место под солнцем и отстаивать свои потребности? Бел мог представить, как он стоит рядом с троном короля, на котором восседает его старший братец, и его едва не выворачивало наизнанку. Его родителям было на него начхать - эту простую истину он понял ещё в раннем детстве, они вообще не планировали появление на свет близнецов, им нужен был только один наследник, только Сиэль. Но возможно, позволь Бельфегор ему возвыситься над собой, они попытались бы компенсировать своё равнодушие к нему своими финансовыми возможностями. В лучшем случае, ответь он им, наконец, послушанием и смирением, его ждала бы жизнь обыкновенного нелюбимого золотого ребёнка, жизнь броская, но пустая. Окончить престижный университет, куда он ходил бы только для сдачи экзаменов, прожигая студенческие годы в основном на званых вечеринках среди сливок общества, где его называли бы не по имени, а по статусу " брат того самого Расиэля Каваллини ", стараясь через него подобраться к его братцу, подбирать стройных аристократичных с*чек, перепадающих ему от брата, за умными, сказанными нежными голосами мыслями которых скрывались бы самые банальные и скучные качества и цели в жизни, и увенчать браком последний, наиболее нормальный из этих скучных романов. Он бы провёл после окончания учёбы в высшем заведении несколько лет в поисках самого себя, после чего занялся бы каким-то приглянувшимся ему по специальности делом, и понял бы, что каждая работа выглядит интересной, пока ей не займёшься, и что в конечном счёте работа всегда остаётся работой. На то, что было бы дальше, если бы он не стал тем, кем стал, Бельфегора уже просто не хватило, и в конце концов этот маленький психологический тест лишь лишний раз убедил его в том, что даже будь у него второй шанс прожить эту жизнь заново, он поступил бы точно так же, и что появись сейчас в поле его зрения Сиэль, он бы не задумываясь прирезал бы эту с*ку ещё раз. Вынырнула я из воды когда мои лёгкие уже загорелись огнём от недостатка кислорода. В бликах неподвижных огоньков свечей моя кожа смотрелась ещё более искусственной, чем обычно: тщательно отшелушенной, увлажнённой, протонизированной... Хороший способ отгородиться от боли - сосредоточиться на мелочах. Это всегда и было основной причиной, почему я так тщательно и упорно постоянно идеализировала свой облик, пуская всё на самотёк только в тех редких случаях, как похороны Бельфегора, когда не видела смысла скрывать свою боль и не придаваться унынию. Мои пальцы коснулись основы свечи из мнущегося дешёвого железа и пододвинули её на самый краюшек ванны, где она свободно могла упасть в воду от неосторожного движения и поджечь разлитые по ней эфирные масла, а вместе с ними и меня саму. Стоило только чуть шевельнуть указательным пальцем и моим соседям было бы уж точно не уснуть в эту ночь. Одно крохотное движение, это же так просто... Так просто... Что-то мелькнуло в стороне от меня, что-то, что, попавшись на глаза, вернуло меня из воспоминаний о вчерашней ночи, пока, доливая в кофе по привычке ликёр, чтобы разбавить противный горьковатый привкус кофеина более радужными красками, я обернулась в сторону обеденного стола, и всё ещё открытая объёмистая бутылка Амаретто просто выскользнула из моих пальцев с грохотом разбилась о пол. Тут же раздались ближе шаги куда-то отошедшего Франческо, и вскоре иллюзионист Варии нашёл меня на кухне оперившуюся обоими ладонями о краюшек обеденного стола и с обезумевшим взглядом смотрящую в одну точку перед собой на пустующее место за столом, где ещё не так давно с как и обычно беспечным выражением лица, неспособный убрать с него въевшуюся как пиявка улыбку, завтракал его семпай. Быстро оценив ситуацию и взглянув на пол, обнаружив там бутылочные осколки и лужу пахнущего миндалем и алкоголем тёмно-коричневого ликёра, он окликнул меня раз, второй, а когда понял, что я на его голос не реагирую, отдёрнул за руки так, чтобы развернуть меня к себе и заставить всмотреться в своё лицо, готовый уже в крайнем случае использовать метод пощёчин. К счастью, крайний случай не наступил. После нескольких секунд, как я окаменевшая постояла на месте, смотря куда-то сквозь Франческо с всё таким же безумным взглядом, зрачки в моих глазах, наконец, приняли нормальную величину, и несколько раз моргнув, я оттаяла и придя в себя, сразу же выдернула из неубедительной мягкой хватки тщедушного мальчишки свои руки. - Не теряйте самоконтроль, Минерва, сейчас не самое подходящее время, мы уже опаздываем. И..., - взгляд иллюзиониста метнулся к разбитой бутылке, - Воздержитесь от выпивки хотя бы до тех пор, пока не будет оглашено завещание Бел-семпая. Я молча кивнула и, переступив через лужу ликёра, поплелась нетвёрдым шагом в ванную, опираясь руками о стенки для перестраховки. Последний раз я взглянула на место Бельфегора за обеденном столом, пока Франческо, видимо, решив мне помочь, засуетился над разбитой бутылкой. Там было пусто, но из моей головы всё никак не выходил образ принца-потрошителя, смотрящего на меня с того места лицом бесстрастного призрака, покачиваясь на стуле и перебирая пальцами какой-то марширующий ритм по поверхности стола. Дорога к нотариусу прошла молча. Если мне и было за что восхищаться Франом, так это за его молчаливость. Этот мальчишка не открывал рта, когда ему не было причины кому-то грубить, что он проделывал с аристократичной виртуозностью: спокойно, невозмутимо, без мата, но такими словами, что в одно предложение мог довести кого угодно до точки кипения. Я его не провоцировала, и поэтому он молчал. Смотрел на улицы Рима таким же потухшим незаинтересованным взглядом, как я вчера во время прогулки по городу после похорон Бельфегора, время от времени бросая на меня короткие научные взгляды, наверное, чтобы убедиться, что я не планирую выпрыгнуть из автомобиля и расшибиться об асфальт. И если им действительно владело какое-то чувство благодарности и задолженности перед своим мёртвым семпаем, который его воспитывал, пусть даже такими варварскими и нетрадиционными методами, которыми положено воспитывать детей, и если теперь, из-за смерти Бела, он решил отдать ему долг, приглядывая за мной, то это было бы самым простым способом проявления благодарности, поскольку я никогда не отличалась особой эмоциональность и не была склонна к сентиментальным выходкам вроде самоубийства. Выпрыгнуть из машины я решилась бы разве что из-за тоски, или из любопытства " а выживу ли? ". А так я просто сидела, прислонившись головой к тёплому стеклу и, ловя на своём лице солнечные блики, водила рукой по нагретому кожаному сидению, чувствуя, словно касаюсь живой человеческой кожи. На церемонию открытия завещания Бельфегора, о котором мне до сих пор мало того, что ничего не было известно, так ещё о существовании которого я даже не подозревала, не представляя, что мой принц, мой взбаламученный безумный принц, полностью оправдывающий свой статус варийского урагана, нёсшийся по жизни на неимоверной скорости, сметая всё на своём пути и останавливаясь только для того, чтобы восхититься разрухой и хаусом, что оставлял за собой, мог вообще когда-нибудь задумываться о будущем, мы с Франческо пришли позже всех. Поздний приход всегда приковывает к себе внимание, именно поэтому обычно я вела себя даже чересчур пунктуально, не вынося публичного внимания, но в этот раз присутствующие в кабинете нотариуса люди не стали подолгу смотреть на меня, наверняка предполагая, что в силу своего особого положения я приду с опаданием. Поэтому я, как и Фран, не извиняясь за нарушение нависшей тишины, за которой по правилам приличия должны были быть оглашены бесчувственные соболезнования самого нотариуса, которые он говорил бы с наигранно скорбным лицом, а потом уже зачитывание самого завещания, нашли свободные стулья и, усевшись на них, дали добро на продолжение заседания. Вернее, добро дал иллюзионист, я же вытащила из сумочки прихваченную с собой Триумфальную арку Ремарка и, открыв на странице с закладной, постаралась отстранится от реальности при помощи чтения. В результате мне просто удалось наиграть увлечённость романом. - Для начала я хотел бы принести свои глубочайшие соболезнования..., - начал рвать мне душу нотариус, чем отвлёк внимание присутствующих здесь мафиози, смущённых моим не менее странным, чем вчера, поведением, и я с удвоенной яростью стала вглядываться в слова текста, не в состоянии сложить ни одно из них в законченное по смыслу предложение. Если бы только люди могли лишаться языков из-за лицемерия... - Что, хочешь, чтобы побыстрее всё это закончилось? Чувствуешь себя не уверенно, поэтому и стараешься скрыться за умной книжкой? Правильно делаешь, что стараешься скрыться, будь я повинен в смерти господина Каваллини, я бы тоже старался, - зашипел кто-то около моего уха, и я, взглянув на говорящего, наткнулась на раскрасневшееся от бессильной ярости лицо юнца, который теперь занимал должность моего погибшего жениха ( да, Занзас времени не терял ). Этот парниша, не стану описывать его внешний вид, так как он не имеет никакого значения, был, конечно же из фанклуба Бела. Да, не удивляйтесь, в Варии, да и в мире мафии, как таковом, у Потрошителя было много поклонников, готовых бросать перед ним цветы и выстилать его путь красной дорожкой. Принц не обращал на таких внимание даже не смотря на его жутко самовлюблённое эго. Шестёрки - они кругом шестёрки. Шестёркам нужен бог, шестёркам нужен идол, шестёркам нужен кумир. Некоторые шестёрки выбирают религию, некоторые поп-певцов и актёров, некоторые серийных убийц. Да, у Бельфегора были почитатели. Но их фанатизм к нему был неполноценен. Фанатская любовь, она ведь какая? Я в этом не больно-то разбираюсь, но насколько мне известно, фанаты в своих кумирах любят всё, даже их девушек. А вот на меня это правило не распространялось, и пока я слышала злобное шипение около своего уха, вцепившись в корочки книги пальцами с такой силой, что побелели их костяшки, упорно изображая игнорирование и стараясь читать, хотя не могла идти дальше первого слова в предложении, запнувшись на нём как поцарапанный CD диск, очередной фанат Бела упорно е*ал мои аллергические на секс нервы. Самое забавное в этой ситуации, что мой пульс не учащается выше восьмидесяти ударов в минуту в момент расчленения трупа человека, снятия с его конечностей кожи на манер чулка, с его лица мимических мышц на манер разбирания картинки по пазлам, спиливание крышки его черепа и извлечения оттуда мозга, или вовремя извлечения и измельчения глазных яблок. Всё это я проделываю со спокойным невозмутимым лицом, время от времени подпевая или пританцовывая музыке, играющей в моём iPod-е, лениво жуя бутерброд с мясом, но мои руки почему-то всякий раз начинают неукротимо трястись, а сердце заходиться в панике, когда какой-то человек, которого я даже не знаю, обращает на меня косой взгляд, или без видимой на то причины, начинает мне грубить. Это не пугает меня, просто выводит из себя, подталкивает на узкую дорожку эмоционального взрыва. Со мной всегда всё происходит с точностью наоборот, как должно происходить. Я серьёзно отношусь к вещам, не имеющим никакого значения, и плюю на то, что действительно важно. Нельзя сказать, что я ещё в детстве знала, что когда-то окажусь здесь, в окружении волков, прячущихся за людскими шкурами и эмоциями, но уже тогда я знала, что несколько отличаюсь от своих сверстников. Говорят, если взрослый человек ведёт себя неадекватно, причину стоит искать в его детстве. Но детство у меня было вполне себе обычное, у меня даже были друзья, или проще сказать люди, чьё окружение мне требовалось для внезапных желаний очутиться в стае, родители старались мне дать всё, что было в их способностях, никаким унижениям и сильным стрессам не было места в моей жизни, все они появились позже. Говорят, монстрами не рождаются. Исключения, когда родившийся оказывается с психическими или физическими нарушениями, что происходит в следствии осложнений при беременности матери, или родителей с зависимостями, в семье которых царило насилие. Но и это был не мой сценарий. Родители мои были самыми обычными людьми, а во время беременности с моей матерью не случалось ничего, что могло отразиться бы на моём здоровье. Просто так получилось, в мире всё же случаются вещи, которые не зависят ни от чего, как ни трудно многим в это поверить. Я такой родилось, во мне что-то было от самого рождения... Вернее, чего-то не было. Не было человечности. - Это из-за тебя..., - продолжал пыхтеть тем временем фанатичный мальчонка, и я начинала считать - раз, считать - два, считать - три... Совершенно без всякой связи на ум пришла бензопила. - Минерва Вильсон здесь? - напряжение обрывает прорывающийся сквозь тонны параноидально-кровавых мыслей голос нотариуса. И я, откладывая книгу, приподнимаю голову чуть выше, чтобы увидеть его за затылками сидящих передо мной людей. Странно, что я прослушала, как в завещание прозвучало моё имя. - Да? - Мне зачитать ещё раз последний параграф? - проявил вежливость нотариус. - Нет-нет, ближе к делу, - поспешно ответила я, поднимаясь с места, - Что конкретно мне завещается? - выслушать хоть словно, продиктованное Бельфегором этому человеку, было выше моих сил, особенно в момент зашкаливающей нервозности, до которого меня довёл тот фанатичный парнишка. Нотариус промолчал в ответ и, вернувшись к завещанию, ища глазами место, на котором остановился, просто постучал указательным и средним пальцами по коробочке, образовавшейся рядом с завещанием на столе и которую, по всей видимости, достал, пока я была слишком занята смакованием убиения того назойливого фанатика Бела. Я сняла сумочку со спинки стула, положила в неё книгу, застегнула молнию, и, протиснувшись сквозь заполненный неизвестными мне людьми ряд, чувствуя, как тот поклонник провожает меня всё ещё злобным, презрительным взглядом, прожигающим мне дырку в спине, быстро подошла к столу нотариуса и, схватив коробочку, вылетела из этого помещения, словно оно было заполнено токсичными парами. Впрочем, так оно и было. Для меня. Немного успокоившись, я подошла к прибору с водой, какие стоят в любом офисе и, набрав себе пластиковый стаканчик холодной водицы, осушила его в два глотка. Лучше бы здесь вместо пятилитровой бутыли с водой стояла бы такая же со стариной Джеком Дэниэлсом. Посмотреть, что за имущество оставил мне Бельфегор, я решила уже у себя дома, где ничто не помешает мне отдаться на волю эмоций, но из здания я уходить не собиралась. Решила дождаться того фанатичного парнишку. Не зря ведь я никогда не выхожу из дому без наличия в сумочке чёрных кожаных перчаток на случай неожиданных обстоятельств вроде незапланированного вызова по работе. К тому же, поскольку под рукой нет какого-нибудь ядрёного напитка, сейчас то, что я собираюсь с ним сделать - единственный способ найти покой, единственный способ избавиться от накопившихся эмоций. Тихонько, тайком, когда он окажется в одиночестве в мужской комнате, или проводить его до дома. Я не из тех людей, которые вешают нос. Я из тех, что предпочитают вешать людей, которые их обижают. Эффекта больше. Заседание закончилось минут через десять после того, как я ушла из кабинета нотариуса, и вышедшие из помещения мафиози и их жёнушки сонными мухами медленно побрели к выходам. Я провела внимательным взглядом в потоке этих людей свою будущую жертву и не привлекающей к себе внимание походкой пошла за ним. Публичные бурные всплески насилия, вопли, метание ножей и заляпывание кровью пола, стен и потолка, как это предпочитал делать мой принц, который реагировал сразу и на высшей точке чувствительности, - всё это не для меня. Я очень аккуратное чудовище. Решив зря не терять время, всё ровно на руки и обувь человека внимание посторонних обращается чуть ли не в последнюю очередь, уже по пути я достала свои перчатки, и, натянув их, немного отдалившись от своей мишени, пока стояла на месте, одевая их, закончив этот не занявший много времени процесс, уже собралась идти дальше, как тут передо мной возникло флегматичное лицо с зелёными глазами. Чёрт тебя дери, Фран! Чёрт тебя дери... - Собираетесь кого-то убить? - тоном, словно мы обсуждаем вещи обыденные вроде " не подскажите, который час? ", спросил у меня Франческо. - Нет. С чего ты взял? - последний риторический вопрос был задан зря, поскольку у этого мальчишки есть ответы на всё: - Ваши осенние перчатки не сильно сочетаются с летней одеждой. - Мне холодно. - Тридцать два градуса Цельсия, Минерва. Тридцать два. - Не мог бы ты просто уйти с моего пути? - бдительность Франческо начала раздражать и, кинув в него свой фирменный взгляд, охлаждающий пыл со мной общаться посторонних людей, я продолжила считать - четыре, считать - пять, считать - шесть... - Я просто хотел убедиться, что вы не натворите чего-нибудь... - Чего-нибудь не обдуманного не натворю. За то время, что я тормозила эмоциональные всплески Бельфегора, ты должен был бы уяснить, что я не делаю ничего необдуманного, если только в это не вмешивается нервный срыв, или истерика, - не дослушав его, ответила я, и пройдя мимо, направилась к выходу. Моя мишень потерялась в толпе людей на улицах Рима. Ну ничего. Лишние пару часов, что подарил ему мой незапланированный диалог с Франческо, не изменят конечного итога, а лишь будут милосердным подарком его никчёмной ускользающей жизни. Пусть он пойдёт пообедает. Пусть насладится солнечным Римом. Пусть потискает какую-нибудь девчонку. Я уважаю последние желания человека. Рим. Пятый вечер со смерти Бельфегора Каваллини. Я вновь захожу на порог своей квартиры, такой чужой теперь, что покрываюсь мурашками, словно забыла перед уходом закрыть холодильную камеру, и холод теперь наполнил каждый сантиметр моего прибежища, сделав стены, потолок и пол ледяными ограждениями пространства усыпальницы. Нет, наверное, всё же в гробу моего прекрасного принца и то будет теплее. Я бросаю свою сумку на полу в прихожей и не разуваясь прохожу на кухню, где за одной из дверец ящиков висячих тумбочек меня поджидает бутылочка красного Шардоне. Откупориваю её и наливаю в бокал. Густой красный всплеск на самом донышке. Бокал почти пуст. Отпиваю глоток и с усмешкой думаю, что Занзас, наверняка, не оценит того, что я сделала с его новообращённым хранителем урагана. Впрочем, будь он хоть немного оптимистичнее, чем есть на самом деле, может, выявил бы из этого урок, что не стоит делать поспешных выводов. Особенно в выборе офицеров ближайшего окружения. Особенно когда заменяет одного из погибших каким-то параноидальным ничтожеством в то время, когда от умершего приспешника остались не только воспоминания и архивные записи о выполненных им заданиях, но и одинокая, не убитая, а именно взбешённая случившейся трагедией невеста, которая уже купила свадебное платье и не раз представляла, как через каких-то пару суток должна была идти в подвенечном наряде к алтарю, где приняла бы обручальное кольцо от своего возлюбленного. Почем-то вспомнился один из тех вечеров, что я проводила вместе с Бельфегором. Один из вечеров, случившийся ещё только на рассвете наших отношений, когда мы, оба уставшие от лиц людей, что видим с ежедневным постоянством, наполненные желанием просто провести время как обычные люди в конце трудной рабочей недели, полные желания выпить и подурачиться, подрезая друг друга на машинках в парке аттракционов, пачкая пальцы в сахарной вате, а потом полночи с ветерком катаясь по городу и ужиная на капоте автомобиля, передавая друг другу бутылку абсента и смеясь просто так, без причины. Вспомнилось ясное ночное небо с неожиданно высыпавшими как кучка светлячков, прилипших к какой-то вязкой чёрной массе вроде нефти, звёздами. Вспомнилась открытая посреди ночи забегаловка, где продавали гамбургеры и хот-доги, возле которой мы остановились, чтобы приглушить несчастный пузырь и опуститься до вредной дешёвой пищи вроде той, что продавали в той забегаловке. Вспомнилось, как мы шутили и смеялись, совсем позабыв про глубокую бездну между нами, которую заполнило море вина, и которую мы прежде преодолевали только при помощи хлипкого судна с продырявленным парусником под названием " секс ", плывя по неспокойным водам желания. Вспомнилось, как он тогда выглядел: вечно лохматые белокурые волосы, среди которых поблёскивала съехавшая куда-то в сторону диадема, серый свитер с широкими белыми полосами на длинных рукавах, который висел на нём как на вешалке, делая похожим на Пьеро из сказки Буратино, какие-то непонятные с множеством лямок и карманов серые бесформенные штаны и белеющие из под штанин кроссовки. Вспомнилось, как после убойного смеха с битьем ладонями о капот и сгибанием пополам в результате какой-то нечаянной шутки, которому поспособствовало ещё и количество выпитого алкоголя, лицо его абсолютно разгладилось и приняло какое-то странное лукавое выражение, а лёгкая кривоватая улыбка, совсем не напрягающая щёки, как обычно случалось с появлением оскала на лице варийца, была насмешливой и напоминала о его слегка приутихшем сангвиническом темпераменте, что говорило о несвойственной ему совершенной расслабленности. Вероятно свою лепту в это состояние Бельфегора внёс теперь гуляющий по его крови никотин, что был результатом аккуратно вставленной в губы, прикуренной от спички сигареты, словно именно её дым, которым он так сосредоточенно затягивался, являлся для него источником всех мыслимых плотских радостей. Тогда он впервые задал мне этот вопрос: - Ты когда-нибудь убивала человека? - вопрос на уточнение, поскольку я была связана с мафией, но не принадлежала конкретно к отряду киллеров, имея дела с результатами заказных убийств, с трупами, которые требовалось в буквальном смысле слова " стереть " с лица земли, и с уликами, от которых требовалось избавиться. Вопрос был не глупый, ведь из тех, кого я знала, из своих товарищей по работе, я могла назвать только пару человек из целого штаба, кто не только работал с мертвецами, но и самостоятельно умертвил парочку из них. Просто в исполнении Бельфегора этот вопрос прозвучал с какой-то заковыристостью, с какой-то подъё*кой вроде " ты с кем-нибудь тр*халась до меня? ". Я тогда, помню, только сдержанно улыбнулась, переняв от него бутылку и как-то неосторожно от неё отпила, словно там была минералка, а не абсента, от которого щипало уголки губ, едва не опалив нёбо, после чего почувствовала, как по телу разлилось приятное тепло и показала варийцу жестом " одну секунду ", на что тот похихикал, видимо приняв мой неаккуратный заход за какую-то нервную выходку, за попытку успокоиться. - Да, - с кашлем ответила я, отдав ему бутылку обратно и замахав перед лицом руками, глубоко дыша, стараясь погасить пламя во рту. - И как? Что ты чувствовала? - с нездоровым интересом обратился ко мне во второй раз варийский гений. - Ничего, - всё ещё восстанавливая дыхание, придушенным голосом ответила я. - Врёшь, - с ухмылкой брякнул он, отпив небольшой глоток из горла. - Нет. Я действительно ничего не чувствовала, - наконец, успокоившись, уже более-менее серьёзно ответила я, взглянув на него. - Это невозможно, - с усмешкой продолжил упорствовать Потрошитель, - Может, ты просто не понимала, что конкретно ты чувствовала. Но ты должна была что-то чувствовать, иначе зачем бы ты убивала? - Нет, ты не прав. Это как дыхание. Ты не знаешь, для чего дышать, но всё ровно дышишь, - коряво, но на пределе своих сил пыталась я донести до него свою точку зрения. - Ши-ши, как поэтично. Ты дышишь, потому что испытываешь от этого облегчение, задыхаться неприятно. Ничего не делается просто так. - Хорошо, допустим, это так. Что ты хочешь от меня услышать? - мой голос прозвучал раздражительно. - Правду. Сосредоточься. Что ты чувствуешь, забирая чужую жизнь? И тогда, выдержав минуту молчания, постаравшись покопаться в своих ощущениях, я неожиданно заговорила о тех вещах, которых до той самой поры, когда Бел задал мне этот вопрос, и не подозревала вовсе, слова лились из меня сами собой, эмоции превращались в буквы. - Облегчение, - на удивление себе ответила я, - Избавление от злости. Я чувствую, как она выветривается из меня, словно весь спёртый воздух из очень душной комнаты выветривается через форточку, впуская прозрачную прохладу, впуская пустоту... Во мне очень много этой духоты... Ответив, наконец, на его вопрос, я, уплыв во время откровения куда-то в сторону собственных мыслей, вновь обернулась к нему, заметив про себя, что лукавая улыбка так и не спала с его лица и, выдержав какую-то недолговременную паузу, очнулась уже в процессе очередного порывистого поцелуя, как часто со мной случалось в присутствии этого, тогда ещё не такого знакомого мне парня, на которого я просто убивала какую-то долю из уймы своего свободного времени. Не было даже понятно, кто первый кинулся из нас к другому: я ли подорвалась с капота, а Бельфегор меня тогда уже по острой реакции своей, что было отпечатком на его характере его статуса варийского урагана, подхватил, или же он подлетел ко мне. Важен был только результат: разбитая о землю так и не допитая бутылка противного, но реально жестокого абсента, потухшая в его зелёной луже так и не докуренная сигарета, и мы на капоте автомобиля, поддавшиеся ещё одной вспышки страсти. Много же времени прошло с тех пор, как я начала понимать, что в тот вечер он оказался прав, но прав оказался в том, что ничего не делается просто так, и что то чувство, казавшееся нам ярким безумным увлечением, обязанное потухнуть так же внезапно, как и загорелось, было не просто страсть, что когда я раздвигала ноги, мы не просто тр*хались, а что всё это было чем-то более глубоким, притяжением, словно мы два магнитика, которых так и тянет друг к другу и которым очень трудно оторваться от своей второй половинки... В груди что-то защемило и, поняв, что я выбрала не совсем нужное для такого вечера воспоминание, отставив уже пустой бокал из-под вина на обеденный стол, я вернулась в прихожую, чтобы достать из сумочки ту самую небольшую коробочку, в которой находилось завещанное мне имущество от моего мёртвого принца. Воспоминания всё ещё рыхлили мою голову, когда я достала её и понесла обратно на кухню, где собиралась налить себе под вторую порцию Шардоне, надеясь, что алкоголь сыграет для моей измученной душонки роль качественного, импортного презерватива и предохранит пред очередным эмоциональном всплеском. " Две половинки одного целого " - никогда не могла понять это выражение. Нет, теоретически, конечно, да, на то и существуют всякие подсказки вроде " противоположности притягиваются ", но на практике всё это оказывается полнейшим абсурдом. Люди просто не в состоянии состояться в серьёзных, полноценных отношениях с теми, кто не из их психического, или социального круга. Взять хоть меня, или Бельфегора. У нас обоих были такие отношения по типу " инь-янь ", и оба этих эксперимента окончились неудачно ( правда, в случае Бела ещё и трагически, поскольку свою лабораторную крысу он таки прихлопнул, вернее прирезал ). Но вот мы с ним... Единственное наше противостояние с принцем Каваллини заключалось в том, кто же из нас больший враг голове своей. Нет, мы отнюдь не соревновались, кто из нас в большей степени неадекватен, это происходило само собой, начиная с предпочтений в музыке и заканчивая поступками. В то время как я слушала композицию Closer от Nine inch nails, предавая ей то значение, что меня тошнило от людей из-за того, кем они были на самом деле ( " У меня нет души, которую можно было бы продать. Только одна вещь на меня действует. Я чувствую запах твоей плоти. Я хочу тр*хнуть тебя, как животное. Я хочу чувствовать тебя изнутри. Ты делаешь меня совершенным. " ), он слушал композицию This is the new shit от Marilyn Manson, предавая ей то значение, что его тошнило от людей из-за того, какими они хотели казаться ( " Все уже было сказано. Больше нечего сказать. Когда ничего не меняется, ты можешь узнать как это называется. Треп, треп, с*ка, с*ка, мятежник, мятежник, вечеринки, вечеринки, секс, секс, секс и не забывай про " насилие ". Бла-бла-бла и твое сладкое-романтичное нытье. Засунь свой ГРЕБ*НЫЙ слоган в... " ). В то время же, когда мы встречались во время моей работы и я, в мясницком фартуке и резиновых рукавицах, уже изрядно испачканных в крови, пока разделывала тело очередного мертвеца, при виде Бела хватала всё ещё кровоточащую отрезанную руку, словно это был игрушечный пистолетик и с самым серьёзным видом начинала прикалываться ( " Стой где стоишь. У меня в руках рука. " ) он раскладывал аккуратно расчленённое, перевязанное ленточками и бантиками тело сержанта полиции вокруг полицейского участка в канун Рождества и совершенно не опасаясь быть пойманным, увлечённо готовил им свой подарочек, мурлыкая под нос только что сочинённую песенку ( " Украсим всё частями тела, тра-ля-ля-ля-ля-ля. Ши-ши. " ). Кстати, после той выходки, когда я ему задала вопрос, что давно меня интересовал, почему он ведёт себя так откровенно и не боится ли он быть посаженным, Бельфегор с таким же беспечным наплевательским тоном голоса ответил: " Если меня лишат так званой свободы и посадят, я просто перейду из одной тюрьмы в другую. Так что по*ер. " Спорю на свой последний лифчик, скажи он тоже самое кому-то из Варии, где так же были люди, заинтересованные таким рискованным поведением принца, услышавший этот ответ просто молча кивнул бы и лишний раз согласился с тем, что звание безумного варийского гения Белом было оправдано, но мне не нужно было, чтобы он выражал свои мысли более доступным языком. Термин тюрьмы на свободе мне прекрасно был знаком. Тюрьма для нас с Потрошителем была повсюду: она крылась в законах, в политике, в этикете, в правильном социальном поведении, в выполнении гражданского долга, в конце концов, в нас самих. Наполнив бокал вином до краёв, так что его было не возможно взять в руки, не расплескав при этом действии какую-то часть налитого на стол, я открыла коробку и на какое-то время так и осталась смотреть на её содержимое с зажатой в пальцах крышкой от неё. Внутри находилась корона. Абсолютно идентичная короне Бельфегора диадема, выполненная разве что из жёлтого золота, в чём и заключалась её единственная отличительная черта, так как корона моего прекрасного принца была сделана из белого золота, что было в принципе-то понятно, так как в противном случае она бы просто потерялась в его золотистых как солнце локонах волос. Я знала эту корону. Но я не думала, что получу её так скоро, не думала, что получу её до нашей свадьбы. И увидев её теперь, получив её из рук нотариуса, а ни из рук Бельфегора, прочитав еле заметную выгравированную надпись на её внутренней стороне " Для моей принцессы ", я лишилась последних сомнений и поняла, что это была последняя капля. Подошла к зеркалу у себя в прихожей, словно завороженная надела её на бок, как это делал Потрошитель, дав ей заплестись во взбитом облаке моих чёрных волос и пошла в кладовую, где в её дальнем углу под грузом чертежей и планов здания, где прошло последнее задание в жизни моего принца, которые мы составляли вместе и которые должны были вместе осуществить, лежал свёрток с моим свадебным платьем. Даже если я не смогу одеть его для Бела, я одену его для тех, кто отнял его у меня.