Оттенки чёрного

[Я смотрю: вокруг – знакомые лица, Всё тот же город, всё те же лица. Их погони с первым голосом птицы Тянут в пропасть, гонят в пропасть. Стёкла глаз закрыли слёзы от солнца Взгляды пустые. Нет эмоций. Уходя в себя, топлю своё горе. " Завтра не будет, " – голос повторит.] © Gary Jules - Mad World _____________­______­___________

Звонок из Варии раздался в половине восьмого утра. Очень неудачно с учётом того факта, что эту часть суток я просыпаю и начинаю собственное утро где-то в первом часу дня. Но в этот раз им повезло, поскольку эксклюзивный случай моей полнейшей бессонницы, поддерживаемой всю ночь энергетическими напитками напополам с водкой ( чтобы окончательно не превратиться в параноика ) дал возможность звонящему застать меня в столь ранний час уже на ногах. С болью в голове, близкой к мигрени, вспоминались деяния, свершённые мною в положении физической бодрости с выключенным мозгом, в котором я провела всю прошедшую ночь. Помнятся только фрагменты: вначале я сидела за обеденным столом и дотошно изучала планы и чертежи постройки, где был убит Бельфегор. Возможно, будь его несостоявшиеся мишени чуть умнее, они бы покинули страну ещё в ту самую ночь, когда порешили одного из лучших участников легендарной преступной группировки под названием Вария, подмявшей под себя все самые крупные города Италии. Но позвонив одному знакомому независимому информатору и разузнав местоположение этой мафиозной семьи на нынешний день, я даже слегка удивилась, услышав, что никто из них не выезжал за пределы Рима. Видимо, мести в лице всей варийской рати никто из приверженцев той криминальной кампании не ожидал. Я, кстати, тоже. Будь у Занзаса желание дать реванш и если не восполнить кровью за пролитую кровь одного из своих лучших работников, то хотя бы доделать то, с чем он не справился ( лидер Варии терпеть не мог недоконченных дел и не закрытых тем для разговоров ), он бы напал на них ещё до того, как Потрошитель отправился бы в яму двухметровой глубины и был бы засыпан сверху землёй. Поэтому недостаток эпилога в истории про последнюю схватку моего прекрасного принца я решила восполнить, написав его уже непременно от своей руки. Без понятия, сколько конкретно времени я штудировала те документы, подготавливаясь к кровавому возмездию, знаю только, что окончательно их забросила, когда на улице стало светать, а охлаждённый за ночь воздух, входивший в кухню через открытые настежь окна, заставил меня зябко охватить себя руками от утренней прохлады. Тело ломило усталостью, передающий в последнее время всё чаше радиопомехи мозг окончательно обратился в шелестевший шум, словно я споткнулась на улице, упала и неплохо ударилась головой об асфальт. Поэтому, заставив выйти себя из-за стола, я в который раз набрала ванную и потом долго и не подвижно лежала в тёплой воде, будто пациент на физиотерапии. Тело и голову наполнил непонятный покой, и когда я проснулась, вода уже совершенно остыла, а часы на плите, когда я вернулась в кухню, ероша волосы полотенцем и намереваясь приготовить кофе, показывали пятнадцать минут восьмого. Кофе, кстати, закончилось, а потому, когда мне всё же позвонили из Варии, звонка из которой я ожидала хотя бы потому, что кто-то должен был бы хватиться отсутствующего в штабе новообращённого исполнителя роли хранителя урагана, который не жил, как подобает, прямо в рабочей конторе, я уже заранее знала, какую услугу мне там могли оказать. Позвонил, к слову сказать, Фран и ничуть не изменившемся ни до похорон Бельфегора, ни после флегматичным и каким-то опечаленным что ли голосом оповестил: - Есть разговор, Минерва. - Ну так говори, - лазя по полкам в поисках на вдруг затесавшийся среди баночек с сахаром, рисом и прочими ненужными продуктовыми изделиями, пылящимися там без дела по нескольку лет, банки кофе, как рыба об лёд невосприимчивым тоном ответила ему я. Всё-таки что не говори, а я умела себя контролировать. Нет, серьёзно. Одна всего-навсего истерика за всё время со смерти Бельфегора и одно вынужденное как порция валокордина убийство - это чисто с эстетической стороны ситуации очень и очень мало для женщины, только что, буквально на днях лишившейся чего-то настолько важного, что было для неё важнее самой жизни. Я, наверное, должна была бы резать вены, валяться на полу в глубокой беспросветной депрессии, должна была бы не устало плакать и этой ночью, что провела дома за штудированием бумаг и продумыванием массового убийства членов мафиозной организации, уснуть на его могиле как Квазимода подле мёртвой Асмиральды. Но нет, вот она я: с относительной здравым умом и относительно трезвой памятью рыскаю по кухне в поисках утренней дозы кофеина. Я что, эмоциональный дальтоник? Нет, я, конечно, знаю, что отмороженная. Мне это ещё Бельфегор сказал, когда я, словно обретя жизнь рядом с ним, попросила его сделать что-то, что вгонит меня в шок, нечто совершенно уж ё*нутое, на что он мне ответил: " Ты, как и я способна на некоторые базовые чувства вроде радости, грусти, злости, можешь быть даже подвержена стрессам и депрессиям, испытываешь адреналин и азарт, воодушевление и возбуждение, но шок? Вот уж не думаю, что ты когда-нибудь испытаешь действительно настолько сильное шоковое состояние, которое выбьет тебя из колеи. Если даже что-то похожее и случиться, то надолго тебя это не остановит. Ши-ши, ты как Снежная Королева, Мина. Ты не вчерашний суп, который можно подогреть. " Или это у меня такая заторможенная реакция организма? Я упала. Я потеряла высоту, ту высоту, которую мне помог набрать Бельфегор. Я больше не чувствую небо, я упала в исходную позицию, упала на землю. Но не в бездну отчаяния, я не опустилась дальше нулевого уровня, на котором жила до встречи с ним. Наверное, это всё же заторможенность. Знаете, так всегда бывает, когда ударишься: сперва боли не чувствуешь, только понимаешь, что ударился, а через какое-то время ушибленное место начинает болеть, опухать и вообще всячески напоминать о себе при каждом движении. С душой, похоже, происходит то же самое, что и с телом. - Разговор не телефонный, - продолжал висеть на трубке варийский иллюзионист. - Тогда приходи ко мне. И Фран, захвати кофе. Горячего, Фран, очень горячего, - велела я подмастерью Потрошителя и, отключив звонок, пошла укладывать волосы, пока они после контакта с водой не стали кудрявиться бесформенной копной, как случалось на протяжении всей моей сознательной и бессознательной жизни. Я не надеялась, что в Франческо взыграют собачьи инстинкты и что он принесёт своему новому временному хозяину газету ( или, как в данной ситуации, кофе ), виляя хвостиком. Но попробовать стоило. Существует ведь простой способ, как узнать, насколько ты дорог человеку: перестать звонить, писать и начать считать дни? Так почему бы не послать того же самого человека за кофе и не узнать, насколько он тебе предан, или считает, что находиться перед тобой в долгу? Фран добрался до моего спального района где-то через час. Как раз к тому времени, когда я закончила с налаживанием внешнего облика и ретушированием доказательств бессонной, нервной ночи. Он, если не брать во внимание мягкость его походки, зашёл на порог словно робот ( но не такой робот, как в Терминаторе, а такой, какой в японских продвинутых кофешках разносит кофе на подносе, поскольку кофе-то он мне таки принёс ), передал высокий бумажный стаканчик, из которого исходил запах свежего мокачино, и который почти тут же обварил мне пальцы ( что вызвало научный интерес к варийскому туману, ведь он держал в правой руке точно такой же стакан и даже не морщился от боли ) и, решив не ходить вокруг да около, что, стоит заметить ради справедливости, было бы не совсем, а вернее совсем не в его характере, так как единственное, что общего было между этим зеленоглазым мальчишкой и принцем Каваллини - это быстрота реакции и временами чересчур излишняя, набирающая обороты дерзости и вульгарности, прямота, спросил: - Это вы убили нового хранителя урагана? - да уж, я погорячилась, это был не вопрос, это было утверждение. - Да, - пожав плечами и отпив глоток обжигающего кофе, равнодушно ответила я. - Зачем? Я заметил, что он сидел рядом с вами на вскрытии завещания Бел-семпая и всё время вам что-то нашептывал. - Занзас злиться? - с озорнической улыбкой, первой с похорон Бельфегора, с которой довольный сотворённой пакостью малолетка наблюдает плоды своей дерзкой выходки, почти с надежной осведомилась я. - Он в ярости, - медленно моргнув, словно вот-вот упадёт от недосыпания, коротко отчеканил Франческо. - Ну и отлично, - я чуть было не хлопнула в ладоши, но к счастью вовремя вспомнила, что держу в одной руке стакан с ну очень горячим мокачино, - Он мне нагрубил, - в конечном итоге дала я величественно-снисходительный ответ иллюзионисту и пошла на кухню. К этому кофе подошли бы печенья. - И поэтому вы его убили, - кивнул иллюзионист, направившись следом за мной. Он не возмутился, наоборот, его голос был полон понимания, ведь с данной привычкой " убивать даже тех, кто на тебя косо посмотрит " он уже прилично ознакомился, пока его семпаем был бешеный блондинчик с тиарой на голове, мой милый принц. На самом деле убийство всегда можно оправдать, просто не всякое оправдание может показаться достаточно веским присяжным и судье. Поэтому после некоторого время на поиски понятной, естественной причины для убийства, какую я произнесу в судье на тот случай, если поймают, единственно убедительным мне словом, какое стоит озвучить, показалось слово " враг ". Убийство оправдано только тогда, когда ты убиваешь врага. Поэтому надо сделать так, чтобы жертва стала твоим врагом. Не важно, увела ли твоя будущая жертва у тебя любимого человека, добилась ли того, что тебя выперли с работы, или просто обозвала бы на улице ( мало ли, может ты очень впечатлительный и обидчивый малый ). Главное, чтобы жертва была врагом. Это оправдает любое преступление. Проблема лишь в том, что исходя из собственной теории, я поняла, что такими темпами, со временем все люди в этом мире станут твоими потенциальными врагами. С каждым новым убийством ты всё больше и больше станешь отчуждаться от мира. В конечном итоге ты просто убедишь себя, что весь мир - против тебя. И потому, когда ты убил человека, у тебя остаётся только один единственный способ вернуть себе связь с человечеством - вернуться в ту точку, где мир не будет тебе возмездием. Где ты будешь не один. Именно потому столько серийных убийц, как мы с Бельфегором, работают в паре, или же состоят в отношениях с таким же серийным убийцей. Потому что это приятно - знать, что ты не один в мире, где только враги и жертвы. Неудивительно, что та же самая Вальтруда Вагнер, австрийская Ангел Смерти, убедила своих подруг убивать вместе с ней. Это кажется очень естественным. " Мы с тобой против целого мира... ". У Гари Левингдона был его брат, Талддеуш. У Кеннета Бьянчи был Анджело Буоно. У Амелии Саш - Энни Уолтерс. У Ларри Биттейкера - Рой Норрис. У Дуга Кларка - Кэрол Банди. У Дэвида Гора - Фред Уотерфилд. У Гвен Грэхем - Кати Вуд. У Дуга Грецлера - Вилл Стилмен. У Дельфины Гонзалес - её сестра Мария. У Элтона Колмена - Дебби Браун. У Тома Брана - Лео Мейн. Тринадцать процентов всех известных серийных убийц работали в паре или в группе. В камере смертников в калифорнийской тюрьме Сан-Квентин Рэнди Крафт, " Убийца по талонам ", играл в бридж с Дугом Кларком, " Закатным убийцей ", Ларри Биттейкером по прозвищу " Клещи " и " Убийцей с большой дороги " Биллом Бонином. В общем, на эту четвёрку приходилось сто двадцать шесть жертв. У Бельфегора Каваллини была я. " Когда начинаешь убивать, уже невозможно остановиться, " - сказал Бонин, " Убийца с большой дороги, одному журналисту, - " Убивать с каждым разом всё проще и проще. " Вынуждена с ним согласиться. Это превращается в дурную привычку. И единственной нашей с Белом проблемой было только одно обстоятельство: убивать для Потрошителя было ровно такой же дурной привычкой, что и для меня упиваться в зюзю. Поэтому каждый из нас старался контролировать дурные привычки другого, при этом отстаивая и защищая свои собственные. И как раз на этой почве зарождалась большинство конфликтов. Мазохист провоцирует садиста. Даже самый пассивный человек - на самом деле агрессор, внутри которого бурлит такая злоба, по мощи с которой не сравниться не одна ядерная бомба. Мы все убийцы. Чтобы жить, мы убиваем растения и животных, - а иногда и людей. Всё это нормально, всё это естественно, всё это в нашей природе. Просто иногда находятся такие личности, у которых потребностей, к примеру, к всё тому же насилию больше, чем у других. И секрет в том, чтобы превратить эту жажду в профессионализм, поскольку, как оно чаще всего происходит, если делаешь что-то за деньги, вряд ли будешь делать то же самое бесплатно. В этом весь смак, в этом золотая середина, найти своему хобби, своему таланту профессиональное применение и тогда ты сможешь контролировать свои потребности. Думаете, проституткам нравиться заниматься сексом в нерабочее время? Почему, вы думаете, архитекторы и дизайнеры всегда живут в недостроенных и неотделанных домах? Почему у всех врачей такое поганое здоровье? Секрет профессии киллера заключается в том, чтобы намеренно убивать людей. Ты намеренно убиваешь чужих людей, чтобы случайно не убить кого-то из близких, из тех, кого любишь. Думаю, именно это золотое правило столько лет сохраняло мне жизнь, пока я состояла в отношениях с варийским ураганом. Когда я выводила его из себя, когда Бельфегор предчувствовал, чему научился у меня, что весьма скоро его накроет, и накроет по полной программе, он просто разворачивался и уходил, иногда даже убегал, убегал на поиски свежей живой плоти, которую можно будет искромсать в маленькие аккуратные кусочки, убегал за ней, чтобы не проделать того же самого со мной. Единственная причина, что за те пять лет, что мы были вместе, за те пять лет, что я находилась в опасной близости от его ножей, почему он меня не зарезал, это потому, что каждый день он убивал кого-то ещё. И ему за это хорошо платили. - И что именно он вам сказал? - спросил у меня Фран когда уже мы сидели за обеденным столом, а между нами лежала початая пачка печений. Его любопытство, или что бы там им не управляло, уже начинало набирать обороты дотошного сканирования ситуации. И это ещё я когда-то сравнивала себя и свою жизнь с компьютерной программой! - Я не обладаю стенографией, Франческо, и не записываю каждое услышанное мной оскорбление в таинственный дневничок. Да и какая разница, что он мне наболтал? В любом случае, повторить этот опыт он уже не сможет, если только не вернётся в мир живых по мою душу. Всё это было на почве зависти. Он просто завидовал, что великий и ужасный Потрошитель тр*хал меня, а ни его. Может, кто и подавился бы от услышанного на месте Франческо, но только не это конкретное земноводное. Он со спокойным, невозмутимым видом продолжил пить свой кофе. Во всяком случае, Фран, как наиболее приближённое из целой Варии к Бельфегору лицо, может, и знал, что разговоры третьих лиц на тему бисексуальности моего прекрасного принца были не такими уж лживыми. Самого же Бела они, как не странно, не бесили. Да и вообще, принц даже не был против иногда послушать сплетни о других, так как сплетни о нём самом его не интересовали. В них не было прелести новизны. Да, Потрошитель был уникален, сфера его сексуальной жизни обозначалась красивыми буковками " би ", как и моя собственная. Мы не было суровыми гетеро, или же наоборот, и не делили людей на мужчин и женщин. Ключевое слово в интимных вопросах для нас обоих было " хочу ". Тупо хочу, и точка. Все подразделения по половому признаку, расы, возраст, да блин, хоть пульс под кожей, или мёртвое сердце, всего этого для нас не существовало. И да, к слову сказать, последнее - это не просто выражение, а самая обычная, заурядная правда. Помню, как-то мы вырезали целую семью, искупали трупы в формальдегиде, чтобы не было трупного запаха, и почти с неделю жили в их доме, словно мы были частью этой самой семьи. Мы вместе завтракали, обедали, ужинали, смотрели телепередачи и обсуждали новости из утренних газет, принимали с ними душ, укладывали в постель и со взрослыми устраивали оргии. Наверное, разыгрыванием сцен семейной жизни мы были обязаны нехватки таковых в детстве, в детстве, где Бельфегору не предоставлялось возможности поучаствовать в них и получить от них удовольствие, а у меня такие возможности были, но не было желания ими пользоваться и наслаждаться. Поэтому для нас это было таким интересным и познавательным опытом. Моя идея, кстати говоря. Пока встреча с Франческо по поводу недавно совершённого мной самосуда над новым варийским хранителем урагана, медленно перешедшая в молчаливый почти семейный завтрак двух отгородившихся от мира людей зависла на точке молчания, мне почему-то без всякой связи на ум пришла двадцать седьмая магистраль на окраинах Рима, где в былые времена до встречи с Бельфегором проводила я скоро каждое утро воскресенья. Без всякой связи на ум пришла магистраль, кусочек мела и расцветающее в лучах восхода небо над Италией. Знаете, может за последние пять лет моей жизни что-то и изменилось в моём поведении, может, я стала более осторожной, но тогда, когда в моей жизни не было Потрошителя, моей ненасытной тяги к играм со смертью мог позавидовать любой состоявшийся самоубийца, что так быстро проиграл ей, как с моими постоянными выигрышами даже тёмная с косой махнула на меня своей палкой с изогнутом лезвием на её верхушке и, недовольно вертя тем, что скрывается под её необъятным чёрным капюшоном, бормоча себе что-то нечленораздельное как старая бабка, просто всякий раз проходила мимо, не желая прибрать мою жалкую душонку к своим костлявым рукам. Она почти обрела плоть для меня, так ярко я чувствовала её присутствие всякий раз рядом, когда выкидывала очередную бездумную и безумную глупость, словно кидая игровые кости, которые ни разу не выдали излюбленную шестёрку мрачной сестры жизни. Поэтому каждое воскресное утро, когда над горизонтом появлялась алая дымка рассвета, я одевалась во всё чёрное, заранее брала с собой все необходимые при опознании трупа документы, выходила на открытую автомагистраль, ложилась на асфальт в театральную позу, обводила себя мелом и притворялась мёртвой, затаив дыхание в ожидании того, кто меня переедет, разорвав шинами живот, раздробив кости и суставы, или же просто банально раздавив мой череп под своими колёсами. И это самое ожидание, когда любая минута может стать для тебя последней, заставляя обостряться в волнении все твои чувства, трепетать каждую клеточку тела, было лучшим, что я когда-либо испытывала в своей жизни. Я могла ощутить холод остывшего после ночи смолистого шоссе сквозь неплотную ткань своих похоронных одежд, могла вдохнуть утреннюю прохладу полной грудью, наслаждаясь каждым вздохом, могла слышать щебетание редко пролетающих в озаряющемся рассветом небе птиц, и улыбалась счастливой мечтательной улыбкой. Я была в безопасности там, где остальных ожидает гибель и крах, но, забываясь в неведение, могла по-настоящему ощутить жизнь и то, как много в мире красоты, как она меня перенасыщает, заставляя сердце учащёно биться, а саму меня испытывать прилив чего-то светлого, дарящего свободу и покой. Достаточно только вспомнить самые не значимые моменты, которым ты наверняка не придавал значения, но которые каким-то образом остались в твоей памяти. Когда после моросящего дождика среди ветвей деревьев, на паутине застыли несколько кристалликов воды, переливающиеся в лучах солнца лучше всех бриллиантов и алмазов, когда блики свечей в полумраке робко играют на твоей коже, когда сквозь снег прорастают первые подснежники, стоит просто присмотреться, и ты поймёшь. Настоящую красоту сложно увидеть, но её много, она скрывается в самых едва слышных звуках, едва уловимых запахах, во всём том, что не вечно и легко рушиться. Всё остальное, выставляемое на всеобщий показ, просто дешёвка, пустая подделка, которая быстро выветривается из памяти. Поэтому с каждой новой попыткой стать жертвой наезда и размазаться одним небольшим алым пятном на хмуром асфальте, что будут целовать первые лучи просыпающегося солнца, когда та оканчивалась ничем, я чувствовала себя словно заново рождённой, как никогда полной тягой к жизни, и, уходя с проезжей части, долго ещё гуляла по её обочине, кружась от радости как маленький ребёнок и улыбаясь всему миру. Этого запала мне хватало на весь оставшийся день, а остальную часть недели до новой подобной выходки я проживала, вновь окутанная меланхолией, чей чёрный яд, проникая сквозь кожу, касался моего сердца, и тогда огонёк жизни быстро выветривался из моих глаз, делая меня похожей на зомби, словно я уже мёртвая внутри, но всё ещё строю из себя теплокровное существо, волочась по Земле, которая даже не знает, что меня носит на своих крепких плечах. " Так не бывает, " - скажите вы и будете правы. Если я проделывала те же самые действия каждое воскресение, должен был существовать хоть какой-то коэффициент опасности для моей жизни, возможность умереть. И все они действительно были, причём во всём своём разнообразии: пятнадцать раз автомобили меня объезжали, пять раз я становилась причиной автомобильной аварии, так как водитель успевал свернуть за полметра до того, как колёса его машины размазали бы моё лицо в кровавое месиво, десять раз автомобиль остановился передо мной, и его хозяин, весь на нервах выпрыгнув из салона, едва не прибивал меня в порыве сам, а так же дважды колёса задевали мне конечности - один раз ногу, в результате чего я получила открытый перелом и едва не заработала внутреннее кровотечение, а второй раз руку, которую мне успели пришить на место, иначе уже была бы инвалидом. Отравленная собственным эгоизмом и безразличием к самой себе, я готова была всё стерпеть, лишь бы вновь почувствовать дыхание смерти и учуять мерещившейся мне от страха могильный прах, поскольку из всех возможных дорог, любимой дорогой моей продолжало оставаться лезвие ножа. - Вы собираетесь отомстить за смерть Бел-семпая, так ведь? - спустя какое-то время, когда кофе был уже допит, голос Франческо вновь прорезал установившуюся на кухне тишину. - Откуда такие сведения? - Вы забыли убрать документы о его последнем задании, - терпеливо кивнул иллюзионист на разобранные папки прямо перед моим носом. Да. Невнимательность. Любимый мой порок. - Месть, - хмыкнула я, - Не люблю это слово. Оно грубое. Я просто не хочу, чтобы смерть Потрошителя запомнили, как неудачное сложение обстоятельств, как проигрыш, - конечно, он меня не понял. Хороший способ забыть о целом - пристально разглядывать детали. И для него эти детали были слагаемыми мести. Но я не чувствовала ненависти к убийцам моего принца. Я не считала, что они были виноваты в его смерти. Простая математика зла опять же. Либо он убил бы их, либо они убили бы его. Ничего личного, это просто вопрос жизни и вопрос смерти. А мне просто надо выпустить им всем поголовно кишки. Опять же ничего личного. Это просто привычка подбирать хвосты за остальными, отпечаток на моём характере выбранной мною профессиональной деятельности. - Считаете, вам от этого полегчает? - явно пропустив мимо ушей мою последнюю реплику, решил устроить мне сеанс психоанализа варийский иллюзионист, - Вы ведь и сами знаете, что эта кровавая расправа, ваша вендетта, она лишь только начало. Это не исповедь, это гипноз. А одной вам вырезать весь штаб мафии, даже если взять в расчёт тот факт, что Бел-семпай неплохо вас понатаскал по своей профессии, не удастся, как бы тщательно вы к этому не готовились. - Одной - нет, - согласилась я, символично взглянув в не моргающие изумрудные глаза. - Моё обучение ещё не закончено, я только младший офицер..., - поняв, к чему я клоню, начал мне перечислять минусы моей внезапной идеи Франческо. - Мне нужно только две вещи, - не дав ему договорить, перебила его я, - Чтобы ты пронёс оружие и чтобы отвлёк на себя тех, кто пониже рангом, пока я проведу собственную приватную дискуссию с боссом этой конторки. Не знаю, чем думает Занзас, позволяя этим канализационным крысам сейчас подленько хихикать в своей вонючей норе, потешаясь над тем, как легко они расправились с великой мафиозной группировкой под названием " Вария ", но раз уж он ничего не собирается предпринимать, а все признаки указывают именно на это, я возьму это дело в свои руки. Может, убийство Бельфегора пошатнуло его уверенность в том, что он легко расправиться с этой организацией и он не хочет больше посылать туда своих ребят в одиночку чтобы не лишиться ещё кого-то, может, оно так, хотя на мой взгляд это сущая ерунда, но в любом случае лично мне терять больше нечего, кроме самой жизни, которой я не придаю с этих пор такое уж большое значение, а за тобой должок. Бел не был лучшим в мире воспитателем, но какую-то долю человеческой благодарности, или воинского долга, подчеркни нужное, ты перед ним чувствуешь, иначе бы не сидел здесь сейчас рядом со мной и не пил бы кофе, которое принёс по моей же просьбе. А решение пойти на такое опасное дело, если оно сойдёт нам с рук, снимет с тебя все моральные долги перед твоим учителем. Так что решать тебе. Сегодня ночью я пойду туда, и у тебя ещё есть время на то, чтобы присоединиться ко мне, или отвернуть моё предложение. Так, или иначе, моё решение это не изменит, и я исполню задуманное. Ты не прав насчёт мести, но в том, что я собираюсь сделать, есть то, что является её компонентом, - хладная решимость, поэтому ты наверняка должен понимать, что остановить меня теперь сможет только лишь внезапный конец света или две пули в сердце и одна в голову, если Занзас таки решит меня казнить после того, как я убила одного из его банды. - Вы делаете ошибку, - решив, что дискуссия окончена, поднялся из-за стола Франческо и прошёл мимо меня к двери. Я осталась сидеть на месте, даже не проводив его взглядом. - Ошибку я совершила, пустив Бела на это задание одного. И как бы я теперь сильно не ошибалась, ничто не сравниться с тем, что уже сделано. Он уже выходил из кухни в коридор, чтобы оставить меня наедине с двумя пустыми бумажными стаканами из под кофе и пустой пачкой из-под печеней, как я, не удержавшись, окликнула его: - Фран! - звук шагов перестал раздаваться по квартире, он остановился, - Какой нужно быть мр*зью, чтобы оставить просто так без последствий убийство человека, который рос у тебя на глазах, лишаясь всего, чем бы он мог быть, во благо твоим прихотям? - Если хотите знать, Минерва, Занзас знает о том, что вы это так просто не оставите. Знает, и уже не первый день. Поэтому он до сих пор не послал никого из своих подчинённых закончить задание Бел-семпая. Он знает, что этим займётесь вы. Просто потому, что, как сами сказали, после смерти Бел-семпая, вам уже нечего терять, - ответив на мой вопрос, он возобновил шаг, и вскоре хлопнула моя входная дверь. Я всё так же осталась сидеть на месте. И улыбаться. До ночи и моего часа нападения на штаб мафиозной семьи, в которой погиб мой любимый человек, оставалась ещё уйма времени, и после ухода Франческо я столкнулась с необходимостью чем-то себя занять. Наиболее простым и умным решением была бы попытка лечь и уснуть, набраться сил после бессонной ночи, но мой организм, уже к тому времени переваривший кофеин и попросту вздрюченный от ожидания грядущей расправы, что не позволило бы мне просто так отключиться и насладиться сном, подобной возможности не предоставил, поэтому, немного поразмыслив, я включила компьютер, открыла страничку в Ворде и уставилась на мигающую полоску в начале ещё не написанного предложения. Да, как это ни странно, но моим хобби, или то, как бы можно было назвать проявляющуюся время от времени творческую деятельность, было написание коротеньких проз и эссе. Когда-то давно, ещё до своего приезда в Италию, я могла писать сутками напролёт, но с возрастом процесс написания, как ни крути, становиться сложнее. Ты совершенствуешь текст, совершенствуешь свой стиль, диалоги и характеры своих персонажей, их жизни, мысли и ощущения, в твоих работах становиться всё меньше наивности, меньше наигранного оптимизма, больше реальных вещей и реальных эмоций, но со всем этим ты теряешь что-то важное, что-то, что прежде делало все эти написанные слова более живыми, более чувственными. И на место кружки чая, которая когда-то помогала тебе писать безотрывно по нескольку часов подряд, совсем не замечая времени, строча так, что казалось, кнопки на клавиатуре сейчас начнут плавятся под твоими пальцами, приходит чашка кофе и сигарета, потом ещё одна чашка кофе и снова сигарета, и ещё, и ещё. Ты пишешь по абзацу, максимум по странице, пытаешься насильно вывернуть свою душу наизнанку, насильно пытаешься проникнуться в чувства своих героев, в ситуации, в которые ты сам их заточил, и понимаешь, что твоих усилий недостаточно, и это жалит в самую больную точку. Начинают появляться плохие мысли, болезненные мысли, что ты высказался, что тебе больше нечего сказать, ты опустошился, в тебе больше ничего не осталось, твой талант таит в воздухе, имеющий когда-то плоть, он теперь растворяется по молекуле, тебе кажется, что это творческий кризис и тогда сам режим, в которым ты прежде писал, в любом настроении, при любых обстоятельствах создавая ещё какую-то частичку текста каждый день, меняется, и ты начинаешь писать раз в несколько дней, потом раз в неделю, раз в две недели... Я чувствую себя выжитом лимоном, который пытается выдавить из своей сухой мякоти ещё одну каплю взрывного сока. Что же мне делать? Что мне надо делать, чтобы вернуть то единственное, что я ценю в себе, что делает меня кем-то, что отличает меня? Что?... От этих мучений меня отвлёк телефонный звонок. Демьян Кассар, мой босс, находящийся в курсе моей ситуации, явно не счёл, что мне нужна передышка от работы, поэтому звал на новое задание. Чёрт, да он, наверное, даже в тишине своего обитого дубовыми панелями офиса радовался, что у меня, наконец, объявился веский повод сорваться на работе, из-за которого он бы с радостью назначил мне выходное пособие и подписал бы бумаги о моём увольнении. Пропахать почитайте целые сутки на моей не очень-то обычной работе, требующей в первую очередь физических усилий и хладнокровия, чтобы выполнить всё в лучшем виде, а потом идти тараном прямо на улей работников организации заказных убийц - не лучшая затея, но особо выбора мне не предоставлялось, поэтому пришлось идти к Демьяну. Итак, что можно рассказать о моей работе? Ну, во-первых, как вы уже поняли, работаю я с готовым материалом, - с трупами и с уликами, которые потом, после открытия места преступления, возможно, найдёт полиция. Во-вторых, я их укрываю, - стираю тела в мягкий шелковистый порошок и ретуширую доказательства смерти. Моей профессии нет точного определения, как тем же самым " киллерам ", есть только рабочее название. Оно, впрочем, есть у всех, кто работает на мафию в том, или ином подразделении. Шпионы у нас называются информаторами, это проще звучит на обычный человеческий слух и не означает так же ничего особо криминального на слух полицейского, киллеры у нас значатся механиками, они просто решают проблемы, но людей моей профессиональной деятельности определяют только одним термином - уборщики. Мы как навозные жуки, подчищаем всё д*рьмище, что после себя оставляют механики, многие из которых, надо признать, хоть и работают достаточно аккуратно, поле боя всё же предпочитают оставлять на показ. И когда вот этого конкретного показа не должно быть, когда клиент хочет, чтобы человек просто исчез, и ни у кого не возникло бы подозрений насчёт того, что его заказали, в дело вступают уборщики. Обычно среди уборщиков числятся мужчины. Ну оно и понятно. Представьте себе того же громилу наркобарона, эти его сто килограммам живого веса, который стал ещё более неподъёмным после своей смерти, и то, как с этой тушей будет справляться какая-нибудь там относительно высокая девица, которая весит в два раза меньше этого самого мужика. Но я прошла естественный отбор и на общем фоне моих сослуживцев ни оказалась ниже прочих по качеству исполнения работы, я кропотливый муравей, на которого закрыли глаза, что баба, и допустили к мужским делам. Да, и вот ещё, некоторые полагают, что у мужчин к подобным рода занятия более стойкая психика, чем у женщин. Мол, слабый, истеричный, чрезмерно эмоциональный и восприимчивый пол и всё такое. Появляются подозрения, что психика не выдержит и женщина подставит под обстрел своё начальство внезапным отказом от работы, когда, наконец, поймёт, увидит и учует, на что именно она подписалась. Или того хуже - начнёт и бросит, не доделав. Не сказать, что своё первое задание я исполнила в лучшем свете, что у меня предательски не слезились глаза и не тряслись руки, и что у меня периодически не возникало мысли забить, из-за чего не только я села бы в тюрьму, но и само убийство было бы обнаружено, что преподнесло бы проблемы ещё и мафии, и самому заказчику. Но я справилась. Меня чуть не вырвало от количества выкуренных сигарет, я чуть не отправилась в нокаут от количества выпитого алкоголя, у меня чуть не случился тотальный сдвиг по фазе и я чуть не позволила обнаружить себя, когда по не опытности, засунула кость кисти человеческой руки в блендер, а потом в измельчитель для мусора, но я справилась. Чтобы вам было понятнее, как происходит моя рабочая деятельность, я приведу вам теоретический пример разделки трупа в домашних условиях. Если убийство произошло в доме, первым делом стоит перетащить тело в ванную. Там разместить его в самой ванной, избавить от одежды и личных вещей, которые позже уничтожите со всеми остальными уликами. В идеале труп стоит закрепить вверх ногами, как тушу какого-нибудь животного, убитого на скотобойне, так, чтобы голова находилась в ванной, а ноги, по возможности, выше. Но если не получиться, допустимо оставить всё, как есть. Вам же желательно раздеться по пояс, надеть резиновые перчатки и по возможности резиновый фартук. Если такого нет ( на тот случай, если убийство было непреднамеренным, что, конечно, с людьми моей профессии не случается и мы приходим на место со всеми необходимыми подручными материалами ), используйте какую-нибудь тряпку, которую потом уничтожите с вещами убитого. Стоит учесть, что загрязнение кусками биоматериала и каплями крови не удастся избежать даже в том случае, если у вас есть опыт вскрытия трупов. Здесь нам на помощь приходит полиэтилен ( в отсутствии такового клеёнка ), которым мы застилаем пол, используем скотч и застилаем так же стены и потолок, в общем, чем меньше открытых участков, тем лучше. Перед вскрытием так же стоит убрать из ванной все вещи убитого, поскольку даже случайно попавшая на шампунь для волос капля крови может обернуться судебным разбирательством, чего мы не хотим. После завершения подготовки, приступаем к основной работе. В идеале стоит провести два параллельных разреза на шее трупа, чтобы рассечь крупные сосуды шеи, но новички, которые по первому разу не прибывают в особой уверенности, обычно ограничиваются одним поперечным и максимально глубоким разрезом ( так гарантированно рассечение всех сосудов, хоть и оттёк будет хуже ). После этого действия стоит включить тёплую воду среднего напора, чтобы устранить сгустки крови в канализационной трубе. Пока труп избавляется от крови ( 30-60 минут ), можно провести черновую обработку места преступления: устранить потеки крови и других биологических жидкостей с пола и стен, после чего развести моющее средство в воде и удалить все видимые органические загрязнения. Следует напомнить, что если кровь была пролита на деревянный пол или аналогичную поверхность, то полностью устранить следы вам не удастся: кровь затекает в щели между досками где и остается недоступной для моющего средства. Когда тело будет обескровлено, можно приступать к вскрытию. Тело стоит разместить в ванной так, чтобы оно не закрывало слив, воду не выключать, а убавить её до тоненькой струйки. Нужно заранее подготовить вместительные ёмкости под внутренние органы. После чего взять острый нож и начать вскрытие брюшной полости, стараясь не задеть кишечник. Резать кожу следует по средней линии живота, стараясь не задеть мышцы. После проделки надреза стоит найти желудок, отходящий от него пищевод и перетянуть его какой-нибудь крепкой ниткой или её аналогом, чтобы желудочное и кишечное содержимое не вылилось на вас. Затем надрезать кожу вокруг ануса, чтобы освободить ампулу прямой кишки, взяться за прямую кишку и протолкнуть её в брюшную полость. После чего двигаясь от прямой кишки вверх, рассекать все связки и брыжейку, связывающие кишечник с телом. После того, как дойдете до желудка, следует потянуть за пищевод. В норме он должен сдвигаться вниз и вытягиваться из грудной полости, если этого не происходит, то ничего страшного нет, просто обрежьте его выше места перевязки. Кишечник стоит уложить в отдельную ёмкость. Следующий этап - это вскрытие грудной клетки, в данном случае желательно наличие ножовки, но если её нет, то можно обойтись и ножом. Если вы еще не рассекли кожу по срединной линии грудной клетки, то сделайте это, продлите разрез снизу и до шеи. Затем у вас есть два пути: вы можете при наличии ножовки распилить грудину, а затем раздвинуть её, или же, если её нет, рассечь хрящи, соединяющие ребра с грудиной ножом. Затем необходимо расширить рану, лучше всего этого добиться сломав ребра в месте их крепления к позвоночнику, но технически это зачастую трудновыполнимо, поэтому необходимо просто взяться руками за края раны и развести их до характерного хруста. Однако лично мне на это всегда не хватало сил и чтобы это проделать, я рассекала межреберные мышцы и ломала рёбра по отдельности. После того как рана расширена, вы можете приступать к извлечению органов, затем вытяните трахею в грудную полость, после чего вы без труда сможете отделить сердце и легкие, поместите их в отдельную емкость. Если отделению будут препятствовать какие-либо тяжи - рассекайте их ножом. Третьим этапом идет отделение конечностей. По сути, это довольно простое мероприятие, и тут не нужна пила или топор, как думают дилетанты. Достаточно обычного ножа. Для начала вам необходимо очистить область сустава от кожи и мышц, затем рассечь капсулу сустава и рассекая мягкие ткани отделить конечность. Чтобы отделить голову, перережьте все мягкие ткани шеи и оголите позвоночный столб. Затем найдите два позвонка и нащупайте промежуток между ними, разрежьте связки между позвонками, и таким образом, вы легко отделите голову от тела без помощи топора и пилы. Некоторую проблему для вас представит отделение ноги в тазобедренном суставе. Значительная часть суставной головки скрыта в вертлужной впадине, вам придется предварительно удалить довольно большой объем мышц, прежде чем можно будет приступить к работе. Перед тем, как приступать к извлечению головки бедра из вертлужной впадины, необходимо ампутировать остальную часть ноги в коленном суставе. После этого аккуратно по фасциям убираем мышцы. Обнажаем капсулу сустава, рассекаем её и максимально отводим бедренную кость. Головка бедра крепится к вертлужной впадине связкой, до которой добраться довольно сложно если нога в обычном положении, но если её согнуть в сторону и вверх, то вы сможете до нее достать ножом и рассечь связку. Если у вас это не получается, но есть ножовка - вы можете распилить бедренную кость в области шейки бедра, там она наиболее тонкая, и это потребует минимум усилий. При отделении фрагментов конечностей, сразу приступайте к их свежеванию. Продольным разрезом вдоль оси конечности рассекайте кожу. Можете это и не делать, просто снимайте её по типу чулка. Затем аккуратно режьте сухожилия и отделяйте мышцы от точек крепления. Складывайте кости, кожу и мышцы отдельно. Это потом пригодится вам при дальнейшей утилизации улик. После того, как вы отделили голову и конечности, произведите окончательное расчленение торса. Для этого срежьте остатки кожи, мышц и ребер с передней поверхности тела, переверните его на живот и аккуратно снимите кожу со спины. Затем таким же образом, как на конечностях, удалите мышцы спины. В итоге у вас должен остаться позвоночный столб с костями таза. Аналогично отделению головы отделите кости таза от поясничного отдела позвоночника. Не забывайте периодически поливать рабочее поле теплой водой, чтобы удалить сгустки крови. Теперь предстоит избавится от частей тела жертвы. Существует несколько вариантов обработки. Если у вас есть ножовка, то аккуратно разрежьте ножом кожу на затылке и снимите скальп и кожу лица, затем отделите мимические мышцы. Промойте череп под проточной водой, и в области лобной кости начинайте делать пропил. Череп пилится относительно быстро и просто, не сложнее, чем доска аналогичных размеров. Спилите крышку черепа и извлеките мозг. Глазные яблоки луче извлечь заранее и размельчить. Второй вариант: если у вас нет ножовки, то вы можете выварить содержимое черепа. Это потребует нескольких часов варки. Не забывайте избавляться от бульона. Отдельное внимание хочется уделить утилизации костей. Оптимальным вариантом является их измельчение в костяную муку. Не стоит это делать в домашних условиях. Данный метод наиболее трудоемок и требует много времени, но обеспечивает наиболее надежную утилизацию улик. Достаточно будет высыпать данный порошок в нескольких местах в канализацию, и доказать что либо будет невозможно. Проще всего приготовить костяную муку с помощью ступки и пестика. Кости вывариваются, затем распиливаются и укладываются в ступку. Если у вас нет ступки и пестика, можете использовать молоток и достаточно прочную металлическую емкость. В первую очередь уничтожьте подобным образом череп и зубы. Затем остальные кости. Конечно, такое измельчение лучше проводить вне дома, в связи с шумностью процесса. Также особенное внимание следует уделить коже пальцев и участкам кожи с татуировками и другими особыми приметами. После завершения сортировки поместите все мягкие ткани в холодное место. Первым делом вам стоит избавиться от кишечника, в связи с тем, что он быстро портится, и как результат, появляется характерный запах. После этого вам нужно будет избавиться от кожи и других внутренних органов. Наиболее надежным вариантом сокрытия улик является растворение или сжигание, также можно закопать. Я, к примеру, предпочитаю азотную кислоту. Но это так, наброски. Один из вариантов. Чтобы вы имели большее представление о моей работе. Конечно, там будет ещё много чего на тему утилизации улик и обставление ситуации так, чтобы внезапное исчезновение человека не вызвало переполоха. Я в таком случае проделываю операцию под названием " уехал в отпуск, никого не предупредив ". В её подробности уже вдаваться не будем. За то время, что я работала в итальянской уборной кампании, разместившей несколько штабов во всех крупных городах Италии, в том, где состояла я, сменилось трое начальников. Все мужчины. Но в отличие от первых двух, что пользовались моим особым положением, поскольку я была единственной представительницей всё того же слабого пола на весь штаб ( думаю, вам не трудно догадаться, как именно они этим пользовались ), третий меня невзлюбил как только принял свой пост. Он просто не хотел иметь меня в своей конторе... ни в каком смысле. Забавно то, что из нескольких десятков служащих Демьян Кассар, ставший моим боссом в тот год, когда я познакомилась с Бельфегором Каваллини, был единственным, кто видел, что для меня род моего занятия не просто вынужденная работа, а эмоциональная исповедь, что я наслаждаюсь процессом разбирания человеческого тела по составным частям и утирания липких луж крови растворённым в воде мистером Пропером. Босс долго и безрезультатно доё*ывался до меня, стараясь вывести из равновесия, или за пределы их штаба с табличкой " уволен ", но я ему назло всегда осталась предельно милым и кропотливым работником. Всё ещё помню тот день, когда в первые встретилась с Бельфегором, он вызвал меня в штаб и, по привычке, швырнув мне, как кость дворняжке, лишь бы отвязалась, документы с новым заданием ( в основном, то были чертежи дома и заметки насчёт соседей и родных жертвы, способных нанести незапланированный визит, а так же очередные корочки поддельного удостоверения работника техобслуживания, к примеру) и на моё радужное приветствие и любопытство " как здоровьице? " как всегда буркнул: - Не твоё собачье дело. - Опять Потрошитель? - уточнила я, пролистав листовку из папок, где было написано сколько жертв и кто исполнял заказ, - Вы снова посылаете меня на каторжную работу. Можно хоть взять напарника? Там дел суток на двое. - Нет, нельзя, - злорадно оскалившись, как собака, отвоевавшая свою кость у другой дворняги, довольно ответил мне Демьян, - И времени на всё про всё у тебя стандартные двенадцать часов. Что будет, если не уложишься вовремя, сама знаешь, - он улыбнулся ещё шире, наверняка предвкушая, как выпихивает мой очаровательный зад из своего штаба. - Двенадцать часов..., - без особой радости повторила я для себя, - Можно спросить: вы хоть раз были на месте преступления, оставленным Потрошителем? Там ведь не пройти, не пролезть, словно он специально всё в крови измазывает, - надо заметить, о Бельфегоре к тому времени я была уже наслышана именно потому, что на меня перепадало большинство оставленных им бардаков. Кассар специально давал мне задания посложнее, надеясь, что я всё же один раз допущу ошибку, или махну на это рукой, поэтому в каком-то смысле я считала себя знакомой с знаменитым варийским гением, хотя на самом деле не знала о нём ничего кроме клички, в какой мафиозной семье он состоит и то, что этот псих явно не задумывается над тем, сколько сил, нерв и времени потом кто-то убивает, прибирая за ним. Можно сказать, что моё мнение о том, что все наёмные убийцы держат нос на уровне пентхауса, началось именно с работ Потрошителя. - Так, всё, получила задание, иди выполняй, не маячь мне тут перед глазами, - буркнул Демьян, когда я опять же вскользь поинтересовалась, почему дела Потрошителя постоянно получаю я, - Этот парень, он просто для тебя создан. Такой же ё*нутый псих. Так что иди и наслаждайся новым воплощением твоей эротической фантазии, которую он для тебя оставил, - и я как всегда послушно ушла. Знал бы Кассар на тот момент, насколько он был прав в своих словах... В этот раз встреча с Демьяном особой теплотой и радушием не отличалась, и мой босс был как всегда в образе, встретив меня враждебным, колким взглядом. Впрочем, и то и другое по дороге к его кабинету мне предоставили сослуживцы, сочувствующими взглядами проведя мою скрюченную, словно я старалась проскользнуть мимо них незаметной, что не было такой уж неправдой, фигуру, а некоторые подошли прямо ко мне, чтобы выразить свои соболезнования, предложить помощь, или сообщить, что если мне что-то нужно, просто так, вероятно, для вежливости, я могу к ним обратиться. Да даже если бы они это говорили и искренне, меня это только задело, так что, отвечая им " конечно ", " как только что, сразу обращусь к вам ", я думала " не дождётесь ". Поэтому в этот раз Демьян казался мне намного более дружелюбным и гуманитарным человеком, чем все те люди. От оскорбления можно защититься, от сочувствия - нет. Мой босс по привычке швырнул на край своего стола папку с документами, которая, проехавшись по ровному, поблёскивающему от полировки слою древесины, едва не свалились на пол перед тем, как я его поймала. Усмехнулся, когда я, словив их, впервые за всё время нашего знакомства ответила на его агрессивность соответственным яростным взором. Определённо, после смерти Бельфегора, моя броня самоконтроля, которая до сих пор отгораживала меня от ненужных проблем, стала более уязвимой, и в попытке вернуть себе спокойствие, я начала сеанс самовнушения: " Я не буду убивать своего начальника, я не буду убивать своего начальника, я не буду убивать своего начальника... " Без всякой связи на ум пришла канистра бензина и спичка. - Хреново выглядишь, Вильсон, - сообщил мне Кассар без намёка на сочувствие, или беспокойстве. Наоборот, казалось, в его кабинете было светло не из-за пускающего золотистые лучи в комнату солнца над Италией, а из-за искренне радостного настроя моего добрейшей души человека босса. - Есть причина, - не стала поддаваться я на его провокации, по привычки став просматривать документы прямо в его офисе, чтобы, если найду что-то непонятное, можно было бы спросить об этом сейчас же, здесь, а не потом, уже на месте преступления и по-телефону. Этот п*донок никогда не принимал от меня звонки, считая, что может сделать мне этим проблемы и что я не справлюсь с поставленной мне задачей. Он, как и многие теперь, считал себя очень умным, доказательством чему был его пароль на компьютере, который назывался " пароль ". - Ну ты так уж сильно не убивайся. В мире есть вещи пострашнее смерти любимого человека, - довольный, как кот, объевшийся валерьянки, проявил личное " соболезнование " этот въедливый как пятно от крови хмырь. Я лишь порывисто кивнула, и с удвоенной быстротой пролистав документы, убедившись, что ничего непонятного в них нет, а значит мне нет нужды находиться здесь ни минутой дольше, развернулась и быстром шагом вышла из его кабинета. К тому времени я уже досчитала до семнадцати, чтобы мысли о том, что убийство действительно уважаемого мафиозного авторитета, который ни какой-нибудь там начинающий лидер новой шайки бандитов, не имеющих ничего общего с подлинными профессиональными киллерами, может сойти мне с рук и я могу прямо сейчас выколоть ему глаза его же золотой ручкой-пером. Однако в чём-то он оказался прав, как бы не хотела я этого признавать. В мире есть вещи пострашнее, чем смерть любимого человека. Например, наблюдать, как тот же самый мир отбирает его у тебя. Наблюдать, как он стареет. Как ему становится скучно жить. Даже убить того, кого любишь, это не самое страшное. Можно ведь просто безучастно стоять в стороне, пока его убивает мир. Стоять в стороне и заниматься своими делами. Читать газету, к примеру. Так чаще всего и происходит. Моим материалом на сегодняшний день оказалась двадцатичетырёхлетняя Девон Фейтшанс, дочка одного преуспевающего владельца американской фармацевтической кампании, главные офисы которых были размещены в каждой из столиц стран Европы. Это были все сведения, что у меня имелись об этой девушки. Почему её заказали я не знала, впрочем, тут наверняка всё было очень просто, и в этом самом " просто " был как раз замешен её папочка, а не она. Так всегда. За ошибки отцов отвечать приходиться их детям. И вот я уже расположила её в джакузи и смотрела на предмет моей сегодняшней операции. Симпатичная девчонка, ничего не скажешь. В мафии, когда убивают молоденьких девушек, ими чаще всего становятся подлинные красавицы, которых даже порой бывает жаль разбирать по составным частям и сдирать с них кожу. Личико Девон почему-то нагнало на меня воспоминания о Шелли о'Брайн, подопытной мышке Бельфегора, которая так же в конечном итоге оказалась на моём, так сказать, " хирургическом столе ". Вообще-то, если капнуть глубже, смерть той девушки должна была оказаться на моей совести, но поскольку у меня её нет, ограничимся тем, что это я натолкнула тогда своего молодого любовника на мысль о том, а почему бы ему не попробовать завязать нормальные человеческие отношения с нормальной девушкой, никак не замешанной в криминале, у которой мир ещё не отобрал и не исказил понятия человечности. Почему я это сделала и какое дело мне было до личной жизни Потрошителя, спросите вы, ведь на том этапе наших отношений у нас не было ничего, кроме пары-тройки стоящих диалогов и пары-тройки стоящих вечеров, когда мы не просто тр*хались с отрывом, а нормально, по человеческому проводили друг с другом своё свободное время, как не то чтобы совсем близкие, но какие-никакие приятели? Честно сказать, не знаю. Наверное, таким образом я пыталась разобраться в своих только-только подающих о себе знать чувствах к этому парню, и вместо того, чтобы поговорить с ним начистоту, нарочно толкнула его в постель к другой женщине и сама наметила там кое-какие шуры-муры с барменом из одного ресторана в центре Рима. Воистину, понять женскую логику легко, достаточно научиться играть в бильярд кубиками. Но как бы там ни было, Бельфегор почему-то над моим предложением задумался, и буквально за пару деньков уже нашёл себе новую, постоянную пассию. Трудно описать, что я тогда чувствовала, когда моя небольшая непродуманная выхода воплотилась в жизнь. Скажем там, когда с тех пор в наших изрядно поредевших и уже не таких бурных встречах Бел упоминал имя Шелли, я сбивалась со счёту, начиная считать. Ну, какое-то время так и продолжалось. Для Бельфегора прошло изрядное количество дней, проведённых с Шелли о'Брайн. Я оказалась права, и эта миловидная, прехорошенькая англичанка, чуть полноватая в бёдрах, была как раз тем, чего ему не хватало в бешеном ритме его холостяцкой мафиозной жизни. Бельфегор был не совсем уверен, что в его отношениях с Шелли уместно выражение " противоположности притягиваются ", но определённо кого-то нормального в его окружении, кого-то, кто ужасается, смотря вечерние новости по телевизору, и округляет глаза, читая те же новости, но уже в утренних газетах, того, кому чужды ненависть, насилие и разрушение и кто мечтает о самом банальном человеческом счастье, о небольшом уютном доме, пропахшем запахом рождественских печений и оживлённый весёлым детеским смехом, ему действительно не хватало. Проблема состояла только в том, что такие отношения стали ему весьма быстро надоедать и уже к концу второго месяца, как он встречался с о'Брайн, его почти нежное, удивительное к ней отношение, словно он выхаживал подобранного на улице котёнка, остыло. Англичанка же это чувствовала, и потому весьма скоро за её бесконечными раздражающими вопросами " что с нами происходит? " последовали лёгкие психически неуравновешенные срывы на неё со стороны Бела. Как бы внешне этот кризис не особо-то проявлялся, поскольку по большому счёту варииц продолжал вести себя соответственно, и потеря интереса с его стороны к этой девушке выражалась в сущих пустяках, которые не сразу-то и обнаружишь. В автоматических, бесчувственных и точно снисходительных объятиях, в том, что в постели теперь всё было безмолвно, разумно, умеренно, пылко и зрело, как у старой семейной пары; ощущение не сентиментальной зрелой супружеской жизни, которая по всей видимости граничит на грани развода, чувствовалось и в том, что Потрошитель стал подолгу задерживаться якобы " на работе ", на самом деле просто в одиночку шастая по улицам Рима, заглядывая поочерёдно во все подвернувшиеся на пути кабаки и развлекаясь самым привычным ему способом, убивая мелких преступников, а иногда и вовсе не появлялся целую ночь. Ему нравилось ощущение независимости, которую, как он думал, отверг сам же в пользу совершенно непонятных ему радостей постоянных отношений с девушкой, пусть и довольно миленькой, он это признавал, но всё же не его круга. Осознание того, что всё то время, пока он встречался с Шелли, экспериментируя со своими человеческими инстинктами, она была для него чем-то вроде домашнего животного, первые дни после покупки которого ты не можешь отпустить его со своих рук, умиляясь от его хрупкости и миловидности, но который вскоре начинает тебе надоедать своими звуками, извещающими о желании, чтобы его покормили, или погладили, летанием по квартире и использованием твоей ноги в качестве каната, по которому в обязательном виде стоит поползать, со временем становилось всё отчётливее. Это начинало раздражать, и поэтому Бельфегор всё чаще стал срываться на англичанку, даже когда поведение той ни в коем случае не заслуживало ничего подобного. У него более не возникало любопытства, когда он заставал ту сидящую на кухне посреди ночи с дымящейся сигаретой, или совершенно отстранённую с загадочным видом за завтраком. Она не в настроение, переживает о чём-то? Ну и чёрт с ней, это её проблемы. Жёсткое отношение к этой девушке, которое принцу столько времени удавалось в себе подавлять, чтобы всё не испортить, укрощая тем самым и своё истинное " я ", учась управлять собственными эмоциями, которые никогда не видел смысла сдерживать, всё же начало постепенно проявляется по мере того, как скоро остывала его лёгкая романтичная влюблённость к о'Брайн, точно у первоклассника к школе. Оно не отягощалось чувством вины, или смятения, а потому весьма скоро разыгралась по полной системе, и тогда равнодушие и раздражительность переросло в скандалы и, наконец, в физическое насилие. Когда он впервые ударил её, неосознанно, не планируя этого, просто не сдержавшись, для англичанки то был такой шок, что она просто расплакалась и оставила Бельфегора в одиночестве. Когда это произошло вновь, слёзы тоже были, но уже не в таких масштабных количествах, а когда через ещё пару-тройку раз к ходу подключились ножи, и перепуганная таким поведением того, кого она всё это время брала как единственного нормального и ответственного парня в этом мире, Шелли побежала к телефону, чтобы вызвать полицию, терпение Потрошителя дало окончательную трещину, и пришёл в себя он уже в перепачканной женской кровью прихожей, а перед ним лежала бездыханная девушка, на лице которой навечно застыло выражение неимоверного ужаса. И тогда, впервые за почти две недели безмолвия между нами, в половину первого ночи у меня раздался звонок и звонившим оказался принц Каваллини. Я в то время ещё не спала, отдаваясь на волю информационной сети, и такое внезапное желание Потрошителя пообщаться сразу натолкнуло меня на мысль о том, что он что-то учудил, иначе бы просто как всегда послал смс с информацией о времени и месте встречи. - Мина..., - он назвал только моё имя, только имя и ничего больше, но я уже поняла, о чём будет речь, поняла потому, что мне не часто доводилось слышать, как из его голоса выветривается присущая ему беспечная веселость. - Поняла. Адрес диктуй, - я же попыталась придать своему тому мрачной хмурости и решительности, давая понять, что услышанное меня не обрадовало, но в подобных ситуациях я не теряюсь и на меня можно положиться. Одному чёрту известно, каких мне это требовалось усилий, и как я была нескончаемо рада, что Бельфегор в тот момент не видел, как ликующая улыбка разбередила мне всё лицо. Как и в тот день, когда Бел убил своего старшего брата, я старалась подстроить свои эмоции под ситуацию, что хоть и сходило мне с рук, я не была способна это надолго удержать. о'Брайн жила в обычном жилом доме с тонкими стенами и без удвоенной вентиляционной системы, что немного осложняло цель моего визита. Избавляться от трупа у неё в квартире было опасно, непроизвольный шум и специфические запахи, которые частенько сопутствуют роду моей деятельности, могли привлечь ненужное внимание, соседи могли начать ходить с жалобами. А, увидев незнакомые лица ( моё в особенности, так как Бела они-то уже наверняка заметили, что так же было не особо положительным обстоятельством ), стали бы задавать вопросы. Поэтому только взглянув на дом, я сразу поняла, что нам нужны мусорные пакеты, багажник, и, собственно, машина, а ни такси. Но эти хлопоты я уже оставила варийскому урагану. Девушка успела добежать до двери, поэтому для того, чтобы впустить меня в квартиру, пришлось поворочать тело. Войдя же на порог, я сразу ступила в лужу крови, отпрыгнула в сторону и только собиралась прочитать Потрошителю нотацию о том, что кровоподтёки нужно вытирать сразу, немедленно, пока они не впитаются в деревянное покрытие пола, как облегчение снизошло на меня, когда я почувствовала, как под ногами хрустит линолеум. Это уже не так страшно. - Знатно ты её отделал, - уже не силясь придать лицу и голосу скорбный вид, не стала скрывать своей потехи над ситуацией я, после чего замахала ладонью перед лицом, - Это на кухне что-то подгорело, или ты ограбил табачную кампанию? Бельфегор ничего не ответил, он просто сел на пол в дверях гостиной и закурил очередную из, наверное, второй, ни то даже третьей пачки, сигарету, которая должна была бы его уже наверняка отравить в таких-то количествах. Причём подкурить ему её удалось не сразу, поскольку зажигалка ( допотопная, явно принадлежащая девушке ) упорно не хотела выдавать огонь и один раз даже выпала у него из рук. - На тебя посмотришь, так ты чуть ли не сожалеешь о том, что её убил. Стоп... Ты действительно сожалеешь? Да брось, Бел, откуда у тебя совесть? - Я тебя не позвал мне психоанализ устраивать, - его голос, его безупречный, щекотящий нервы голос, он охрип как у многолетнего курильщика. Мне это не понравилось. - Ладно, поговорим, когда ты придёшь в себя, - со снисхождением словно разрешила я, обойдя англичанку и, присев на минутку, взяла её за руки и потащила в ванную. - Разговора не будет, - раздалось мне в ответ. - Хорошо, в таком случае помоги мне отнести её в ванную, - позволила я ему альтернативный вариант. Я понимала его состояние. Нет, Бельфегор не был разочарован смертью Шелли, или подавлен, или полон раскаяния. Во всяком случае его странное состояние тогда к убитой им девушке никак не относилось. Почти. Для него то был реквием по жизни обычного человеческого счастья. Я к тому времени уже прошла через это, правда мой опыт не закончился смертью выбранного мной парня, и примерно понимала его состояние. Осознать, понять, что жизнь человека, жизнь без всего этого насилия, и ужаса, без ужасания от того, когда ты смотришь в зеркало и видишь там отражение настоящего чудовища, из крови и плоти, словно сошедшего со страниц страшных сказок, всё это никогда не сможет стать частью тебя, что нет пути назад, и твоя тьма уже никогда не оставит тебя в покое, что когда-нибудь света совсем не останется и ты потеряешь сам себя в этой темноте. Взгляд в никуда, в глубину черной души, в глубину своей души... Когда я закончила, и Шелли о'Брайн превратилась в несколько аккуратных частей конструктора из человеческой плоти, оказавшись разложена по парочке чёрных мусорных пакетов, и я, убрав тот кровавый беспорядок в прихожей, пока обескровливала её тело, вернулась туда уже без резиновых перчаток и фартука, Бельфегор безмолвно стоял над тем местом, где ещё не так давно находилась внушительных размеров лужа крови, а теперь лишь остался запах хлорки и моющих средств. Я нажала включатель в коридоре, потому как принц предпочитал находиться в кромешной тьме, и свет швырнул наши тени на отдраенный линолеум. - Она была милой, - произнёс варииц, всё ещё смотря на то место, где лежал труп убитой им девушкой, - А я не чувствую ничего... Ни малейшего сожаления... Эмоциональный дальтоник. Когда он хочет, ему весело, когда хочет, впадает в ярость. Но чувствует ли он на самом деле все эти эмоции, или же просто копирует, знает термины и как их показать? Ведь вот он, стоит передо мной. И в нём нет ничего. Ни одного чувства. Полная безразличная пустота. Прямо как у меня. Я подошла к нему сзади и осторожно, словно боясь спугнуть, обняла его из-за спины: - Просто забудь. - Это так странно... - Да, странно. Но не для меня, - я обошла его стороной и взглянула в лицо, туда, где, как мне казалось, находились его глаза, - Я тебя принимаю таким, какой ты есть. Со мной не надо стараться, играть, вести себя иначе, чем хочется. Мы с тобой одной крови, так что совершенно бесполезно, и мне надо только чтобы ты был рядом, - и вот, контроль над ситуацией опять теряется, и мы падаем на пол в объятьях друг друга, наспех и яростно срывая одежду, занимаясь сексом там, где недавно лежало невинное убитое и так по-глупому влюблённое в Потрошителя существо. Без всякой связи на ум мне теперь пригрезилось наше с Бельфегором будущие, о котором я прежде никогда не думала, будущие, которое случилось бы, если бы его у меня не отняли. Пригрезилась наша пятая годовщина. Без всякой связи на ум пришла я, лежащая в луже собственной крови с остекленевшими, безжизненными глазами. Когда я вышла из одинокого особняка Фэйтшанс, на улице моросил лёгкий дождик, смешавший закатное розоватое небо над Римом со светло-серыми, точно металлическими и грузными тучами. Вдохнула похолодевшего вечернего воздуха и ощутила очередной извечный рефрен жизни под названием " свобода ". Большинство итальянцев не прибывают в восторге от лёгких природных катаклизмов вроде дождя, но только не я. Здесь, где почти круглый год изнуряет и жжёт, словно грилует, солнце, не возможно ему не радоваться. Дом Девон, в котором юная американка проживала в гордом одиночестве, я покинула в спешке, как только закончила с уборкой, и теперь частички девушки, её заляпанная кровью одежда, находились в висевшем у меня на левом плече рюкзаке в ожидании, когда я всё окончательно спалю дотла и развею в воздухе, словно её и не было никогда. Обычно самая бездыханность и напряжённость момента в моей работе наступает, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за лёгким нажимом тянется узкая красная полоска, когда тело раскрывается, подобно занавесу и обнажается то, что никогда не видела света. И там, в разрушенных тканях, узлах и разрывах лицом к лицу я сталкиваюсь с могучим хищником - смертью - который уже поедает свою новую жертву. Обычно именно этот миг заставляет мой пульс чуть учащаться, но в этот раз всё было иначе. Напряжённая атмосфера навалилась на меня, когда трупа уже не стало. Словно тело исчезло, а смерть осталась, накрыла весь особняк своим холодом и хмуростью, и то и дело посматривала на меня изо всех затемнённых уголков дома. Это было так... знакомо. Ведь что-то похожее с недавних пор поселилось и в моей квартире, ставшей в одночасье из тихой гавани, где я всегда чувствовала себя спокойно и уютно, одним большим громоздким гробом. Я уже свыклась с тем, что вариант " пойти подышать свежим воздухом " обозначает, что с собой надо брать ещё и сигареты, поэтому, недолго думая, придала лицу мужественную хмурость, которая уместна при мужском кокетстве, но у женщины смотрится странновато, чиркнула в сумерках спичкой в ковшике ладоней, прикурила сигарету, и только теперь пошла по дороге до остановки на автобус. Трепетное предвкушение того, как дома я надену своё свадебное платье, возьму маленький чемоданчик с оружием, закажу такси и поеду прямиком в криминальное предприятие, чтобы закончить начатое Бельфегором, уже меня не тревожило. Ах, моё платье. Моё прекрасное белое платье, я так долго выбирала тебя, надеясь, что ты сопроводишь меня на главный праздник в моей жизни, а теперь ты станешь сопровождать меня на бойню. Вспомнился тот день, когда Бел и я находились в свадебном ателье, выбирая мне его. Вспомнилось, как тогда я, почти нервничая, причём совершенно без причины, зная, что принц не сможет оценить, или покритиковать сделанный мной выбор, вышла из примерочной и, поднявшись на что-то вроде стенда, который находился на три ступеньки выше остальной части помещения, взглянула на Потрошителя, то и дело время от времени мигая глазами из сторону в сторону окружающих меня зеркал, чтобы ещё раз убедиться, как безупречно смотрится на мне этот наряд. - Разве ты не веришь в то, что жениху нельзя видеть платье невесты до начала церемонии? - сидя на кожаном стуле и опираясь локтями о немного расставленные ноги, как исподлобья якобы смотрел на меня варииц, не прекращая очаровательно кривить губы. Он, как и все мужчины, не особо жаловал долгий кропотливый шопинг. Вопрос был шуточный, но я не сдержалась от остроумного ответа: - Я ни во что не верю, так что тебе, можно сказать, со мной повезло. - Да уж, - с весёлым смешком откликнулся варийский ураган, по виду которого можно было бы сказать, что он и впрямь немного нервничал, но что на самом деле являлась банальной ломкой по крови. И тогда мне захотелось поступить, как прежде: провести ровный хирургический порез вдоль тыльной стороны своей руки от линии сгиба до запястья, лишь бы его мысли вновь заполнило моё отражение и запах моей крови. Были только три причины, почему я этого не смогла сделать: белое платье, свидетели и отсутствие в моей ладони острого предмета. - К тому же, ты меня и не видишь, иначе хотя бы сказал, как смотрится на мне это платье, - продолжила я, начав откровенно крутиться перед зеркалами, как подлинная кокетка, рассматривая себя со всех сторон и углов. - Как звёздочка, - кривовато улыбнувшись, ответил мне принц Каваллини, на что я перестала вертеться и не моргающим взглядом с какой-то тоскливой безысходностью взглянула на него. - Откуда ты знаешь? - У меня богатое воображение, - Бел перестал горбиться и сменил позицию, закинув ногу на ногу и положив руку на спинку стула, - К тому же мне довелось побывать на севере, потому я знаю, как оно красиво, это сияние далеких звезд, когда абсолютно чёрное небо словно..., - он замолчал, наверное, не в состоянии подобрать правильное сравнение. - Словно в огнях сгорающих слёз? - с лёгкой улыбкой предположила я, Бельфегор отозвался ответной улыбкой и тогда наступившую мимолётную тишину между нами, что я всегда так ценила, разорвал трезвон его мобильного телефона, который он тут же поднял, что обычно с ним не случалось, и тогда варийский ураган пропускал первые пару звонков из обычного нежелания с кем бы то ни было общаться. - Да?... - улыбка, а такое случалось крайне редко, сползла с его лица, и Бельфегор наверняка сам порезал бы его себе, зная, как в миг оно стало преисполнено серьёзностью, - Да, просмотрел. Нет, я возьму его... То есть, ты не уверен? Ты хочешь меня проверить, так можем прямо сейчас это организовать, - он встал с места и ушёл в сторону примерочных. Я сразу поняла, кто ему звонил. В последние несколько месяцев на тот момент ввести его в подобное состояние мог только звонок из Варии. - Ты ещё не поговорил с Занзасом о нашем разговоре? - когда он вернулся, без особой радости спросила я у него, хотя знала, что ответ будет отрицательный. - Я не могу, - после небольшого молчания, наконец, ответил он. - Не можешь, или не хочешь? - уточнила я, - Зная тебя, я уже давно убедилась, что словно " не могу " к тебе не относиться. Ты делаешь даже невозможное, если тебе этого хочется. Значит, ты не хочешь поговорить об этом с Занзасом? - Мне нужна работа в Варии. - Работа? - Мне нужна Вария, - огрызнувшись, всё же согласился со мной Потрошитель, - Благодаря ей мне хоть как-то удаётся себя контролировать. - Нет, Вария тебя не сдерживает, Бел. А Занзас не доктор, который пытается сдерживать твою наркотическую зависимость от убийств, - он твой дилер. Не бери это задание. В твоём состоянии, пока ты привыкнешь к этой, новой жизни, тебе стоит выбрать что-то полегче... - Чёрт возьми, Мина! - помощницы, перебирающие невдалеке от нас вешалки с платьями, обернулись на этот небольшой срыв со стороны принца, - Ты не понимаешь, что качество моей работы и так ухудшилось с тех пор как... Мне необходимо взять это задание! Оно нужно и мне, и Занзасу, и Варии, чтобы доказать, что я всё ещё один из их лучших... - Я просто опасаюсь, как бы ни стало хуже, Бел..., - попыталась перебить его я, но вызвала тем самым ещё большую бурю раздражения со стороны Потрошителя: - Ши-ши-ши, хуже?! Куда хуже, Мина, а?! Ши-ши-ши, да, не стоило с тобой заговаривать на эту тему, тебе не понять, не ты, чёрт подери, ходишь во тьме! - это, по всей видимости, была для него последняя капля, и чтобы ссора не переросла в скандал, а потом и в набрасывание на меня с колющие-режущими предметам, Бел круто развернулся и быстро прошёл по направлению к выходу, задев по дороге манекен и выругавшись, когда вовремя подходившая его продавщица-ассистентка проводила разъярённого парня до двери, переведя потом такой же ошеломлённый взгляд на меня. - Не волнуйтесь, такое... случается, - высказала я второе оправдание, пришедшее мне на ум, после чего так же развернулась и пошла в примерочную - снимать с себя шикарный наряд. Первое я сказать не могла, оно бы звучало не уместно, и говорить его стоило бы только судьям, если маленькая выходка Бельфегора обернулась бы трагичной смертью этой юной девицы, едва не попавшейся ему под руку. Тогда бы я сказала, что выводить моего кровного врага из себя - лучшее, что у меня получается, и вся вина на мне. Фран так и не объявился. Не позвонил. Наверное, таков был его ответ на моё предложение - молчание, безликое и бесформенное, как дождь в эту ночь, когда прохладные бесцветные капли мягким пальцем стучали мне в окно, пока я уже одетая и собранная, ожидала такси, а в комнаты ко мне пыталось пробраться нечто серое, нечто более печальное, чем сама печаль. И я не знала, что мне ненавидеть в ту минуту, куда обрушить скопившуюся во мне ярость, что в этот вечер, в этот прекрасный, но грустный вечер я одна. На Варию ли, на Занзаса ли, позволившего Бельфегору взять то задание, к которому он не был готов, на тех ли, кто его убил, на себя ли за то, что я позволила ему встретится с теми людьми, или на него самого за то, что он ушёл прежде, чем я смогла уйти от него, за то, что он оставил меня прежде, чем я была к этому подготовлена? Наверное, в эту ночь я как никогда походила на Потрошителя, пытаясь выплеснуть всю бурю скопившихся во мне эмоций хоть на кого-то, даже если выбранный мной козёл отпущения не заслуживал этого, просто для того, чтобы эти самые эмоции не разорвали меня изнутри. Выбор эгоиста. Выбор Бельфегора. Мой выбор. О приезде такси меня уведомили по смс-ке, когда я уже подходила к входной двери, услышав тихое шуршание автомобильных шин по мокрой, поблёскивающей в темноте дороге. Поставив набитый взрывчаткой и разнокалиберным огнестрельным оружием чемоданчик в вертикальное положение, открыла дверь и на мгновение замерла, как и Франческо, стоявший предо мной и взметнувший руку с сжатыми в кулак пальцами, чтобы постучаться. Он опустил её и понятливо взглянул мне в глаза. Молчаливый ответ. Безликое и бесформенное " да ". Подчинённые Роберта Вайна, те, что были статусом пониже, околачивались на первом этаже их штаба около парадных дверей, исполняя роли охранников. По их лицам, когда входные массивные двери особняка открылись настежь и сквозь тоненькую пелену стекающей с крыши воды на порог вошла незнакомка в свадебном, немного намокшем под дождём платье, с полным неимоверной печали выражением лица и с застывшими на глазах слезами, было ясно, что это появление их слегка обескуражило. А подключившиеся чуть позже наставленные в упор на меня в ожидании атаки пистолеты, которые те сразу же вынули из своих форменных костюмов, и на которые я даже не взглянула, подтвердили первое предположение. Мой голос в тот момент, когда я заговорила надломленным, полным слёз тоном, звучал как у подлинной актрисы, и при любом другом обстоятельстве я, наверное, даже зарделась бы: - П-помогите... М-мой муж... Это просто ужасно... Мы ехали на машине из загса, и тут этот водитель... О-он не успел вовремя свернуть, тормоза отказали, о, это просто ужасно... М-мой муж... Мой..., - я закрыла лицо ладонями и в довершение к образу тихо и безутешно заплакала, вздрагивая и всем своим видом воплощая ужасную трагедию. Переполох охранников унял свои обороты, и они опустили оружия. Один из них, который стоял прямо передо мной, самый человечный на фоне своих сослуживцев, ведя себя как истинный джентльмен, подошёл ближе ко мне, немного подогнул колени, чтоб его лицо оказалось на одном уровне с моим и, явно не зная с чего начать, принялся утешать меня как в романтических мелодрамах, осторожно касаясь моих ладоней, неуверенный в правильности собственных действий, боясь меня испугать. - Не плачьте, расскажите, что случилось, - я убрала руки от лица и опустила их ниже, незаметно для обеспокоенного охранника заведя правую ладонь за спину, продолжая бормотать: - Мой муж, Господи, это ужасно... П-пожалуйста, помогите мне. - Конечно-конечно, вы только скажите, чем мы можем вам помочь? Вызвать скорую, или может я сам? Я могу вам чем-то помочь? Моё лицо резко приняло жёсткие черты, слёзы высохли и уже ледяным тоном со злобной усмешкой на лице я ответила: - Да, думаю, ты можешь мне помочь, - и резкое движение ладонью. Остальные охранники не поняли, что произошло, смотря в спину своему сослуживцу, который стоял так же на полусогнутых, только уже молча, вплоть до того, как я отвела его голову, пронзённую теперь через подбородок кинжалом Потрошителя в сторону и, сделав последнее, резкое движение вверх, ставшее мне больших усилий, заставила кончик ножа выбиться у него из макушки головы. Отпустила рукоятку, дав тому мёртвым грузом грохнуться на пол, и одарила других вызывающей, жёсткой усмешкой. Не успели они обратно вытащить свои ружья, как сзади, с чёрного входа раздался взрыв детонатора и из-за спины на них напал варийский хранитель тумана... Это была жаркая ночка. Вызванный экстримом адреналин полностью завладел моим телом, как умеющий постоять на своём ценитель женских юбочек. Да, давно я не испытывала такой прилив жизненной энергии, с тех пор, как мы с Бельфегором вытворяли нечто уж совсем выходящее за рамки вроде нападения вдвоём на штаб, целый улей каких-никаких киллеров, прошло уже полгода. Я должна была почувствовать, что в этот раз он не прикрывает мне спину, что его специфический психотропный смех больше не прорывается сквозь шум взрывов и стрельбы, что он больше не улыбается мне, прикончив очередного попавшемуся ему на пути начинающего механика, но я почему-то всё ещё чувствовала его присутствие на этой битве. Нет, Фран, хоть и сражался на удивление мне намного лучше, чем подобает младшему, к тому же не закончившему своё обучение, офицеру, и был почти всё время боя рядом со мной, отказав мне в возможности попробовать взять основную группу противников на себя, не мог заменить Бела. Он делал всё расчётливо, хоть и порывисто, он был сконцентрирован на том, что делал, чего с Потрошителем не происходило никогда. Для Бельфегора смертельная драка была игрой, партией в карты, где всё зависит от случая, поскольку свой следующий шаг он никогда не продумывал, действуя, поддаваясь инстинктам, работая ножами так виртуозно и легко, едва сдерживая их в руках, словно дирижировал симфоническим оркестром. Не задумываясь, на поводу у эмоций, идя напролом точно ураган, сметающий всё на своём пути и оставляющий после себя разруху и смерть. Работа Фрначеско была иная: пылкая, но зрелая и сдержанная, он не смеялся, не выкрикивал боевые кличи и не горланил нечто нечленораздельное, когда нападал на противника, двигаясь, как и подобает туману, мягко и беспристрастно, так что его противникам казалось, что он окружает их со всех сторон, он один. У Бельфегора это заменяло скорость, быстрота реакции и внезапность. В целом, его неуловимость сейчас с тождественностью мне напоминала неуловимость варийского иллюзиониста, но всё же для Франа то была просто необходимость, работа, обязательство. А для Бела - наслаждение. Посредством насилия этот эгоистичный, самовлюблённый принц преодолевал поглощённость собой, и каждую жертву он убивал не просто, чтобы убить, а чтобы именно понаблюдать за его смертью, упиться ею. В огне битвы никто не мог взять в ум, как это ему удавалось, когда была дорога каждая секунда, секунда, пока летит пуля, но как это ни странно, подобная возможность для него была лишь результатом постоянной практики. И её было много. Для сравнения: у него за всю жизнь было меньше сексуальных партнёров, чем жертв за один месяц, убитых причём в нерабочее время. У нас с Франческо не было особого плана, что станем делать, когда нападём на эту организацию, за основу была взята банальная резня всех, кто находился в штабе на момент нападения. Было только одно обстоятельство: с Робертом Вайном, убийцей моего жениха, именно тем, кто в конечном итоге после бесконечных нападений на Потрошителя оравы его подчинённых прервал его жизнь, я хотела расправиться самостоятельно. Поэтому, когда основная часть новичков-механников ( оставшиеся единицы после того, как в этом доме побывал Бельфегор, который имел дело с самими сильными и опытными противниками ) перебралась на первый этаж, в самое пекло бойни, я, с дозволения Франческо оставив его разбираться с этой толпой, ускользнула наверх в поисках самого лидера отряда убийц. Вайн, точно суперзлодей из финальной битвы компьютерной игры, находился в просторном кабинете в окружении нескольких телохранителей и парочки доберманов, тут же оскаливших при виде меня свои кипельно-белые клыки. И, как в той же самой игре, они обязаны были окончательно меня ослабить перед тем, как я столкнулась бы лицом к лицу с самим Робертом. - Я ждал офицеров Варии, а они прислали девчонку в маскарадном костюме, - почти с разочарованием бархатистым тоном голоса проговорил он при виде меня и, махнув рукой своим подчинённым в знак атаки, вернулся к работе за ноутбуком, словно ужасный грохот, стрельба и вопли этажом ниже и то, что должно было начать твориться у него перед глазами - всё это было в порядке вещей. И опять пушки. Я почти начала раскаиваться перед Бельфегором за то, что ни разу не поблагодарила его за его уроки, в частности за технику уклонений от пуль. Но потом к делу подключились доберманы, которые казались мне куда более опасными, чем охранники Роберта, и стало как-то не до раскаяний. В конце концов, я даже оказалась им благодарна, что они не дали мне времени на такое ничтожное и самоуничижительное чувство, как раскаяние. Раскаяние - самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее. А моё место в мафии. В кровоточащем сердце тьмы. Поняв, что его охранная система не справляется с нарушителями, Вайн решил сыграть не по правилам. Стоило мне отбиться от последнего пса, как щелчок спускового крючка и тихий выстрел из пистолета с глушителем заставил меня обернуться в сторону вышедшего из-за своего стола и вставшего почти посреди комнаты Роберта, но пуля долетела быстрее, чем мой взгляд успел на нём сосредоточиться, и в следующую секунду меня слегка отбросило к стене, откуда я уже, медленно теряя равновесие, потихоньку сползла вниз, оставляя за собой красную полосу. Пуля прошла в опасной близости от сердца, и теперь кровоточащая рана под ним, обратившись в печь, пускающей огненные волны по всему моему телу, стала эпицентром огня, заставив сердце биться с такой силой, что я перестала чувствовать, как касаюсь саму себя, всё моё тело словно начало вибрировать от этого бешеного пульса. Боли не было, глушитель превратил выстрел в шок, и я лишь чувствовала, как под моей ладонью, прижатой к свежей ране, расплывается горячее мокрое пятно. Всё вдруг стало таким нереальным, словно я утонула и блуждала бестелесным духом по наполненному меланхоличной жизнью подводному городу. Неожиданное тепло комнаты, в которой я оказалось, бурой усталостью стало просачиваться в моё тело. Я слышала, как Роберт, в чьём пистолете потраченная на меня пуля оказалась последней, меняет обойму, я закрыла глаза. Моё искалеченное сознание на мгновение перенесло меня в больничную палату, залитую серым восходящим солнцем в редкий для Италии пасмурный день, как сегодня. Я чувствовала лёгкое прикосновение белой простыни на своей коже, когда слегка подвинула вверх босую ступню, неотрывно смотря в лицо моему принцу, перенесшему недавно, наверное, самую жуткую операцию в его жизни. Он водил пальцами ладони по моей руке, легко, словно желая убедиться, что я здесь, я настоящая, я из плоти и крови. В палате была идеальная тишина. Самый громкий звук, который я когда-либо слышала в своей жизни. Оглушающая тишина. Тишина, в которой тебя разносит на куски, как в безвоздушном пространстве. Я боялась. Я боялась больше, чем он, если он вообще ощущал хоть какой-то страх. - Ши-ши, что? - словно чувствуя моё волнение, нарушил эту тишину Потрошитель. Всегда ждёшь, что человек, избежав смерти, будет безмерно счастлив. Но так почти никогда не бывает. - Мне страшно... - Почему? - он редко так улыбался, мягко, словно успокаивающе, - Это только свет, Мина. Только его не стало. А я... я увидел всё, что хотел бы, всё, что теперь поможет мне так легко привыкнуть к темноте. Всё, - он перебирал пальцами на моей коже. - Знаешь, в чём была слабость Потрошителя? - я открыла глаза и проследила за тем, как Роберт с чётким щелчком вставил новый магазин в пистолет, - Он был как ветер. Быстрый, слишком быстрый. Из-за этого он не замечал кое-каких маленьких деталей, - он спустил предохранитель, направил его на меня и ехидно ухмыльнулся, - Чувства дежавю не возникает? Вы ведь были так близки, я думал, ты почувствуешь. Я убил его из этого пистолета, Минерва, - я подняла на него свой ненавистный взгляд, теперь я точно знала, кого ненавидеть, - Это конец, - хмыкнул Вайн. - Конец будет, когда я скажу! - в движениях моей руки чувствовалась рука Потрошителя, нож, пролетевший над головой Роберта, врезался в крепления массивной люстры на потолке. Роберт нажал на курок, и пуля пронеслась в опасной близости рядом с моим лицом, когда я уклонилась в сторону, бросившись на пол. - Мимо, - сообщил он мне, наставив дуло пистолета на меня и собираясь сделать контрольный выстрел. - А я и не хотела в тебя попадать, - следом за моими словами треснули крепления люстры, и Вайн только и успел поднять голову перед тем, как одна из её массивных искусственных ветвей, в которых находились искусственные свечи, ударила его по голове, и тогда, когда он падал, я кинула в него ещё один стилет. Снова не наповал, лезвие только задело шею, но недостаточно глубоко, чтобы убить. Когда я осталась наедине с лежащим на полированном паркете, в котором отражался потолок, Робертом Вайном, откашливающемся теперь кровью, и брызги моей и чужой крови были теперь на моём свадебном платье, где багрово-красный цвет теперь торжественно и громогласно бросал вызов безмолвной белизне, ко мне впервые вернулась ясность рассудка с тех пор, как я вошла на порог этого особняка, трясясь и покрываясь мурашками от мучительного нетерпения начать бойню. Очередной кашель в нескольких метрах от меня прервал эту странную почти мазохистскую эйфорию мгновения, когда я только начала ощущать, как жжёт моя огнестрельная рана, и я решила, что пора кончать со всем этим. Подошла к лежащему на полу Роберту, обошла его стороной, немного задрала подол платья и, усевшись сверху на него, придавив лезвие ножа к его вспотевшей шее, ледяным тоном осведомилась: - Твои последние слова? Задыхающийся, захлебывающийся в собственной крови, он взглянул на меня и неожиданно рассмеялся. Насколько ему позволяло стремительно покидающее его здоровье. Он смеялся и одновременно кашлял с кровью, и мелкие брызги его розоватой теперь слюны, не достигая моего лица, падали мне на грудь и живот, бессовестно пачкая моё любимое платье. - Как мило, - он заходился в кашле, - Как мило, чёрт возьми. Месть. Ты, - из-за бесконечного кашля было трудно разобрать его слова, - Ты, похоже, сильнее его, раз сейчас готовишься убить меня. Очень мило. А хочешь... хочешь перед этим узнать, как я убивал твоего дружка? Как смотрел за тем, когда жизнь выветривалась из его глаз? Это было последней каплей. Отбросив в сторону нож, я сжала руки на его горле и начала душить его, разъярённая с остервенением одновременно ударяя его затылком о пол и крича не своим голосом: - Мр*зь! - удар, - П*донок! - усиленное сжатие кистей рук на его шеи, - Урод! - обессиленными, не слушающимися руками Вайн пытается меня остановить, хватаясь то за мои запястья, то отталкивая меня от себя, - Ни черта ты не мог увидеть, гнида п*скудная! И ты бы сдох как бездомная шавка, попадись ты ему раньше, попадись ты ему полгода назад до того..., - ладони в последний раз с дикой хваткой надавили на шею Роберта и в момент, когда я перестала чувствовать его трепещущую жизнью жилку под своими пальцами, а слёзы уже затмили предо мной весь окружающий мир, я в последний раз сорвалась на душераздирающий крик, - Попадись ты ему до того, как он ослеп, у*людок! Всё закончилось, и я, убрав кисти рук с его шеи, обессилено скатилась в сторону на пол и, закрыв лицо ладонями, которые только что отобрали чью-то жизнь, разрыдалась в голос. Я думала, мне полегчает, когда я это сделаю. Думала, что испытаю очищение, избавление от боли и бессильной ярости, от пустоты, когда убью этого человека, думала, что это будет так же приятно, как и все мои предыдущие убийства, подобно исповеди и благословению святых сил очищающие мою душу от скверны и от все тех мрачных чувств и эмоций, но это оказалось не так. Это оказалось иначе, и теперь внутри меня стало ещё более пусто, а уставшие и разгорячённые от слёз глаза, когда я, наконец, перестала плакать, отражали только боль и работающие настенные лампочки, закрепленные по всем стенам помещения. Бельфегор получал пик наслаждения, когда нечто невидимое, таинственное, пульсирующее - жизнь - неожиданно отхлынула от тела его жертвы, и когда лицо, которое только что ещё жило, было каким-то " я ", имело имя, превращалось в бездыханную, застывшую маску. В этом он находил самую мощную точку экстаза убийства. А я? Меня словно перекрутили в мясорубке и кучкой фаршированного мяса сложили в какую-нибудь тарелку, пока разогревается сковородка на плите... Я села на колени около ещё не остывшего тела Роберта и взглянула в его открытые, остекленевшие глаза, в которых не увидела жизни - только своё отражение, и, опустив двумя пальцами его веки, медленно поднялась на ноги и вздохнула полной грудью, оглянулась по сторонам. А дом, в котором жил этот у*людок, был действительно красивым. Потолок с замысловатой лепниной ( я только что обратила внимание на то, каким он был высоким ), поднимался ввысь, так высоко, что он мог бы быть небом. Свет настенных лампочек, заменявших теперь освещение от люстры, превращал высокие арочные окна в тёмные зеркала, где виднелся мой бледный силуэт, делая из меня призрака, одиноко разгуливающего по старой исторической постройки в ночи, молча переживая страдания из своей прошедшей жизни, которые не давали ему покоя и в смерти. Я остановила свой взгляд на початой бутылке рома на рабочем резном столе Вайна и, подойдя к нему, оперившись одной рукой о косяк стола, с радостью сняла по очереди туфли с обеих ног, почувствовав мгновенное облегчение. Каблуки у них были гораздо меньше тех, что я обычно ношу, но ремешки из белой кожи меня прилично измучили. Встала в одних чулках на бесстыдно испачканный в крови паркет, который перед тем как я устряпала тут всё брызгами крови, кто-то усердно полировал до зеркального блеска. Чулки, как и подобает, были по наряду кремово-белые, но не как нижнее бельё, а скорее как кожа под этим бельём. Что ещё сказать, свой свадебный наряд я продумала до тончайших деталей. Я быстро поставила на открытом на какой-то порно-странице ноутбуке покойного Роберта Шопена и, плеснув себе немного в его стакан его выдержанного рома, закрыла глаза, сделала один небольшой глоток и насладилась прелестью момента: абсолютная тишина, где как тончайший аромат изысканного парфюма играет второй ноктюрн в ми мажоре, поэтичная картина трупов в сочетании с изумительным, роскошным интерьером особняка, а внутри меня великолепная, удовлетворённая опустошённость. Роберт, наверное, хотел бы быть бессмертным, и потому так переполошился, когда я начала его душить. Сейчас многие люди одержимы бессмертием, ненасытные, копошащиеся муравьишки, неспособные наслаждаться тем богатством, что уже имеют, и главное из которое состоит в возможности вот так просто насладиться настоящим. Жить и радоваться не трудно. Для этого нужно только две вещи: во-первых - жить, и, во-вторых - радоваться. Так ли она хороша эта вечная жизнь? Представьте бессмертие, когда даже брак длинной в полвека покажется приключением на одну ночь. Представьте, как моды сменяют друг друга, стремительно - не уследишь. Представьте, что с каждым веком в мире становится всё больше и больше людей и в людях всё больше и больше отчаяния. Представьте, как вы меняете религии и работы, места жительства и диеты, пока они окончательно не утратят ценность. Представьте, как вы путешествуете по миру из года в год, пока не изучите его весь, каждый квадратный дюйм, и вам станет скучно. Представьте, как ваши чувства - любви и ненависти, соперничества и победы - повторяются снова и снова и, в конце концов, жизнь превращается в бесконечную мыльную оперу. Всё повторяется снова и снова, пока рождения и смерти людей не перестанут тревожить вас и волновать, как никого не волнуют увядшие цветы, которые выбрасывают на помойку. Я оглянулась в сторону на тела охранников Роберта, лежащих в таких театральных позах поблизости своего босса, словно я их намеренно так разложила, оглянулась просто так, чтобы убедиться, что они всё ещё истекают кровью. Я бы тоже так хотела. Так красиво умереть. Чтобы не просто ё*нуться мордой в тарелку с томатным супом во время обширного инфаркта, чтобы не просто сдохнуть с пеной на губах и выпученными глазами от какого-то там яда, чтобы не просто помереть в постели во время болезни с запутанными грязными волосами, помятой мордой и запахом трёхдневного пота, а чтобы вот так красиво, при параде, с налакированной причёской, в изящной позе и с задумчивым красноречивым выражением на лице, будто вспоминаешь строчку из Шекспира, которую будешь произносить в обществе людей из высшего общества. Вот так бы я хотела умереть. Всё остальное не стоит того, чтобы покинуть жизнь. Мой взгляд прошёл мимо мёртвых тел, он остановился на до боли знакомой фигуре, безвольной соломенной куклой стоящей над этими трупами, не шевелясь. Отставив свой стакан в сторону и сойдя с краюшка стола, на который я уселась после того, как сняла туфли, я медленно подошла к его спине и осторожно, без особой уверенности обвила его своими перепачканными в крови руками и поалевшими подолами рукавов свадебного платья. Прижалась к нему, как будто ничего не изменилось, и, ощущая, как глаза мои вновь намокают от слёз, размывая мир вокруг меня в одно большое расплывчатое пятно, припала щекой к его спине. При каждом вздохе и выходе она немного шевелилась, и на моих губах то и дело проскальзывали полные светлой грусти мечтательные улыбки. Он дышит. Это... великолепно. - Останься со мной, - шепчу я, даже не надеясь на ответ, - Ты не мог умереть. Я знала это с самого начала. Ты всё ещё живёшь. Я тебя чувствую, даже если ты жив только под моей кожей, внутри меня. Не уходи, прошу, останься. Останься... - Минерва, - обернувшись на голос Франа, я быстро повернулась назад, но увидела перед собой лишь раскинувшиеся трупы мафиози, - Пора уходить. Пока Фран довёл меня домой, придерживая с такой неожиданной хваткой, словно мне в каждую минуту могли отказать ноги и я могла упасть, что со стороны, если не присматриваться к тому, насколько юным и физически более хрупким, чем его спутница смотрелся этот мальчишка, можно было бы решить, что он просто напоил свою барышню и теперь отводит её к себе домой, желая получить свои дивиденды, пока она не протрезвеет, я уже окончательно потеряла связь с реальностью, и по моему виду было понятно, что я даже не осознаю, что кто-то куда-то ведёт меня под талию. Это была тотальная отстранённость от всего мира; наверное, именно так выглядят люди, испытавшие настоящий, полноценный шок, на который я никогда не была способна: оцепеневшее лицо походит на маску, в тусклом свете попадающихся всё реже по дороге фонарей, когда мы идёт по спальному району, оно выглядит совершенно безжизненным, а в глазах застыло выражение стеклянной пустоты. Ну, плюс-минус ещё тот факт, что во время моей нетвёрдой походки ноги периодически зацеплялись одна за другую, и это значило, что я так же способна в конечном итоге кульком упасть на землю, и наверняка не предприму хотя бы крошечную попытку для того, чтобы вновь принять вертикальное положение. Кажется, Фран всё это осознавал, и, кажется, ему решительно нечем было заняться, раз он решил сопроводить меня до дома, ведь свой долг он выполнил, и рядом со мной его больше ничего не держало. Он сам отомкнул входную дверь моим ключом, оставил в прихожей мой чемоданчик, где в пакете теперь лежало моё испачканное в крови свадебное платье ( я не планировала вернуться из штаба Вайна, но всё же захватила с собой сменную одежду ) и провёл меня прямиком в спальню. Усадил меня в кресло, находившееся без малого противоположно не зашторенному окну и кровати, стоявшее чуть в сторонке в углу комнаты, и ещё раз взглянув в моё лицо, словно проверяя, изменилось ли что за время нашей пешей прогулки, но наткнувшись лишь на взгляд в пустоту, в холодную бездну небес за оконным стеклом, поглощающие весь мир вокруг, понял, что ему ещё придётся со мной пронянчиться, уложив спать. Тогда он присел рядом и стал снимать с меня туфли, что включило относительную ясность рассудка и я словно в каком-то бессознательном любопытстве, что там твориться с моими ногами, взглянула вниз, на него. - Что ты делаешь? - я сама удивилась, насколько слабым и тихим прозвучал мой голос, обычно он был на несколько октав громче и периодически, стоило мне хоть немного протрезветь, он принимал категорический тон, а сама я словно становилась другим человеком: чёрствой и бесчувственной. Алкоголь же всегда включал во мне озорную, немного находящуюся не в себе, девицу - в общем жалкую копию Потрошителя. - Разве когда вы напивались до чёртиков, Бел-семпай не помогал вот так вам раздеться и не укладывал вас в постель? - развязав ремешок на первом туфле, снял его в моей ноги Франческо. - Нет, он предпочитал добиться того, что я протрезвею, - ответила я, тщетно силясь улыбнуться при воспоминании о том, как Бел добивался моей трезвости, вызывая в первую очередь инстинкт самосохранения, за которым обычно идёт логика. Просто, без вытрезвителя, он давал мне понять, что трезвость рассудка мне сейчас пригодиться для того, чтобы потом не оказаться в госпитале под капельницей. Фран, вроде, тоже слегка улыбнулся, или мне показалось? Нет, наверное, всё же показалось. Я никогда не видела на его лице другого выражения, нежели мировая скорбь, усталость снулых зелёных глаз и наплевательское равнодушие. - Зачем ты это делаешь? - попытка Франческо перевести разговор на другую тему не увенчалась успехом, и я вновь вернулась в исходную позицию, лишь сформулировав тот же вопрос по иной системе, - Ты вернул ему долг, ты ничем больше ему не обязан, а значит, не должен сейчас находиться здесь и обхаживать меня. - Всё не так просто, Минерва-сан, - ответил иллюзионист, сняв с меня вторую туфлю. - А как? - не унималась я, - Что он для тебя значил? Я не видела в ваших отношениях особой симпатии, но может..., - я запнулась. В голове зазвучал голос Бельфегора: " Он не такой бесчувственный, каким кажется, мой кохай. Это просто защитный рефлекс, вроде как у хамелеона, который подстраиваться под окружающую среду. На самом деле Фран всё предпочитает переваривать в себе, может, считает недостойным показывать свои истинные эмоции, может, считает их слишком личными. Никогда не знаешь, что на уме у этого земноводного. " Что, может? Может, он любил своего учителя не меньше неё? Это она хотела сказать? Иллюзионист не стал отвечать на вопрос Минервы, да и зачем ему это? Его мысли, это только его мысли, и вся прелесть в тех немногих чувствах и ощущениях, что он способен переживать, в том, что они принадлежат только ему, а не становятся поп-достоянием, когда открываешь их на всеобщий показ. Франческо ценил всё, что он чувствовал, даже боль. Он коллекционировал эти чувства, складывал их в коробочку в сущем беспорядке, а когда выпадала возможность побыть наедине с собой, садился за эту коробку и начал их разбирать, раскладывать, рассматривать и восхищаться ими. Это как плакать в одиночестве. Как это чудесно: выплакаться всласть, не думая, что сейчас тебя остановят. Никто не говорит тебе " ну не плачь, всё будет хорошо ", никто не молит о прощении, никто не вмешивается. Может, это и могло бы показаться странным, но на самом деле Фран тоже состоял в фанклубе Бельфегора, только в особом его подразделении, поскольку в своём мёртвом семпае, которого он ежедневно старался довести до белой горячки, всеми силами и с мастерской театральностью показывая, как он его терпеть не может, он любил всё, даже его девушку. Или, во всяком случае, старался её полюбить. Чувства Франческо были настолько путанные и все они казались ему такими странными и необычными именно в силу того, что их было очень и очень мало, что он временами сам не понимал, что конкретно чувствовал. Он знал только базовую информацию о своих ощущениях, и о своих ощущениях к своему учителю он знал, что тот был дорог ему. Возможно, дороже всех, к кому он когда-либо испытывал симпатию. И если он выбрал именно эту женщину, то почему бы ему, Франу, тоже не выбрать её, ведь это по большей части единственное наследство, оставленное после смерти Потрошителя, та, в которую он вложил свои чувства. А она касалась его, ощущала эти чувства, и теперь, касаясь Минервы, ставшей для него чем-то наподобие медиума, иллюзионисту казалось, что он мог коснуться Бельфегора. - До кровати сами дойдёте? - снова сделав вид, что он не услышал моего вопроса, опять крутанул тему диалога как рулетку в казино варийский туман. - Да, - со вздохом сообщила я, по усталости своей решив, что я сейчас не совсем в том состоянии, в котором проявляют убойную любопытность к личной жизни других людей. Сообщила, и в качестве подтверждения собственных слов встала и, пройдясь нетвёрдым шагом до кровати, плюхнулась на неё, не снимая одежды сделала вид, что мгновенно заснула, закрыв глаза. Франческо подошёл закрыть шторы, после чего у него зазвонил мобильник, и он спешно оставил меня одну, осторожно прикрыв за собой дверь. Звонившим варийскому иллюзионисту оказался Скуало: - Как всё прошло? - голос второго императора мечей как всегда был полон мужественной суровости, в которой время от времени проскальзывали нотки сарказма. - Она спит, - короткий, тихий ответ Франа, ещё более тихий, чем обычно. - Чёрт тебя дери, Фран! Ты что, не понял указала Занзаса?! - послышался ор из телефона, - Как думаешь, почему ей так сошло с рук убийство нового офицера Варии?! Почему он послал тебя с ней?! Чтобы ты убедился, что она останется там, и подохнет там же, где и её женишок! - Она справилась без моей помощи, - таким же голосом ответил Франческо. - Тогда, чёрт возьми, с твоей помощью она должна была там и остаться! - прокричался в последний раз варийский комнадир и отключил звонок. Франческо положил телефон обратно в карман и буквально вылетел из прихожей на этаж, а оттуда его шаги раздавались сквозь неплотные стены дома вплоть до того, пока он не покинул коттедж. Как только неприятный разговор варийского иллюзиониста с начальством был закончен, я открыла глаза.