Please, show me your world

Амадея смотрит в ярко-синее небо, смотрит так долго и сосредоточенно, что у нее начинает кружиться голова. Она закрывает глаза, и на сетчатке все еще продолжают мерцать яркие пятна – красные, бордовые, оранжевые. Короткие травинки щекочут ее шею, но Амадея не хочет двигаться. Она вдыхает полной грудью прохладный воздух с медовым привкусом полевых трав и скользит невидящим взглядом по мягким и пушистым облакам – Амадея уверена, что они именно такие на ощупь. Где-то на периферии зрения она видит неспешное шевеление в траве – это змей, хранитель этого места. Амадее кажется, что это потомок того искусителя, который когда-то соблазнил первых людей, подтолкнул их к греху. Или же тот самый змей, переживший всех остальных. Но ему не удастся совратить Амадею – она уже и так пала слишком низко. Она чересчур избирательна в грехах – выбирает их с изощренностью знатока, со вкусом и знанием дела. Амадея уверена, что в этом деле может дать фору даже змею-искусителю. Но она здесь не ради этого. Ей просто нужно место, в котором она не будет чувствовать себя чужеродной, в котором будет лишь шум ветра и пьянящий запах маков. И Амадее кажется, что после бесконечных скитаний по многочисленным мирам, она наконец нашла свое место. Она бы хотела остаться здесь навсегда. Но у нее есть только полчаса. Всего лишь полчаса раз в неделю – таков уговор. Небольшая отдушина, невинная блажь – Амадея может рассчитывать лишь на это. Она даже не уверена в том, в каком из бесчисленных миров существуют эти кучерявые облака и бескрайние поля маков и тюльпанов, простирающихся чуть ли не до самого горизонта. Быть может, это кусочек того самого потерянного Адамом и Евой Эдема? Амадея закрывает глаза и на несколько секунд ей кажется, что она лишилась слуха – кругом стоит поразительная и оглушающая тишина. Слишком тихо. Она резко открывает глаза – солнечный свет ослепляет до слез, и они мелкими бисеринками скатываются по щекам – и слух возвращается к ней вновь вместе с шумным порывом ветра и шелестом травы. Так прекрасно, что хочется плакать. И Амадея плачет, и она не знает – то ли это от резких солнечных лучей, то ли… Сердце не ноет и душа не болит – внутри удивительно пусто, будто бы кто-то выкачал из шарика весь воздух. У Амадеи вдруг возникает безумное желание, чтобы кто-нибудь эту пустоту заполнил. Ей кажется, что она не слышала звука чужого голоса уже сотню с лишним лет. Но Амадея лишь проводит ладонью по траве, зарываясь в нее пальцами, и вновь закрывает глаза. Не сейчас. Еще пятнадцать минут. Пока в мире красных маков и синего бескрайнего неба проходит полчаса, в обычном мире луна и солнце успевают сменить друг друга три раза. Азазель каждое утро наблюдает за восходом и каждый вечер разглядывает закатное небо, разукрашенное чьей-то невидимой рукой. Ей кажется, что где-то глубоко внутри, там, где у нее глухо стучит сердце, кто-то сжимает ее нервы в тугой комок и тянет, тянет, заставляя крепко сжимать кулаки, до красных лунок от ногтей на ладонях. Азазель хочет почувствовать что-то еще, помимо этой давящей пустоты. В ее мире пахнет сыростью, мхом и какими-то лесными ягодами – запах терпкий и спокойный, он мягко вяжет на языке и оставляет чуть горьковатый привкус. В мире Азазель нет полей с красными маками, ослепительного неба и ласкового ветра. В ее мире вечные сумерки – предрассветные или же вечерние? Азазель пугает эта неопределенность, она хочет знать, что же ее ждет впереди – свет или тьма, но ей так и не суждено это узнать. Она пытается разглядеть среди этой лесной чащи горизонт, поднимает глаза к небу и силится увидеть кусочек неба, но сквозь редкие прорехи между ветками пробивается лишь прохладный фиалковый цвет. Всего лишь полчаса. В мире Азазель есть река, по берегам которой растут диковинные розовые цветы – они похожи на пушистые облака, решившиеся спуститься и полюбоваться на свое отражение. Но вода никуда не течет – время словно остановилось здесь и для нее. Порой водная гладь бывает настолько неподвижной, что напоминает зеркало. А у реки есть собственный хранитель – живущий на дне дракон, будто бы сошедший со страниц старинных сказок. Порой Азазель чувствует, как от его дыхания вибрирует и волнуется вода. Они не сразу привыкли друг к другу. Поначалу наблюдали издалека, и только спустя некоторое время Азазель решилась сделать первый шаг на пути к сближению. Она нисколько не боялась – чувствовала, что за свирепым видом и внушительным размером скрывается кто-то, похожий на нее саму – кто-то, кто отчаянно пытается сблизиться. Хоть с кем-нибудь. Но почему же все равно так пусто? Чешуя прохладная и влажная от воды, переливается в мягком свете, словно диковинный драгоценный камень – Азазель чувствует теплое дыхание на своей руке и едва слышное утробное урчание. Знакомство прошло успешно. Она любит сидеть на берегу беззвучной реки, всматриваясь в неподвижную водную гладь – порой ей хочется, чтобы этот поток наконец пришел в движение, чтобы здесь наконец забурлила и запенилась жизнь, но в каждый ее очередной визит ничего не меняется. Время так и стоит где-то между рассветом и закатом, и от этой неопределенности и безысходности становится не по себе. Слишком медленно. Азазель чувствует, что где-то там наверху ветер шевелит ветки столетних деревьев. Порой ей кажется, что она может увидеть облака, стремительно рассекающие небо цвета черники со сливками, но она не может проверить. В этом мире она лишена самого главного – своих крыльев. За все причитается своя плата. Но даже несмотря на это Азазель любит бывать здесь. Любит наблюдать за стайками крошечных светлячков, перелетающих с места на место и кружащих у самой воды. Любит смотреть на то, как под водой неторопливо проплывает грозный лишь на вид дракон. Любит рассматривать фрагменты неба, зияющие сквозь ветки. В такие моменты Азазель кажется, что пустота все же сдалась и отступила. Но затем она возвращается в обычный мир, но Амадеи в нем не оказывается. Азазель пытается уловить запах полевых цветов и зеленых травинок, запутавшийся в ее волосах, но не чувствует ничего, кроме вони выхлопных газов. И липкой пустоты.