Игры лицемеров

Лето в Нотт-мэноре всегда было несколько вдохновляющим для каждого члена семейства. Миссис Нотт с нетерпением ждала необходимые лунные фазы, во время которых расцветали те или иные цветы, с ранней весны подросшие в теплицах. Домовики пересаживали их на просторные клумбы, окаймляющие дом и уводящие выложенную камнем тропинку в глубину парка. Там, расположившись в беседке, проводил многие часы мистер Нотт, беспрепятственно наполняя жаркий воздух табачным дымом, наслаждаясь ледяными напитками и прессой, коей приходило ни много, ни мало, а целых двенадцать газет, три журнала и около десяти брошюр ежедневно. Он не успевал прочесть их все, когда солнце начинало припекать едва тронутый сединой темноволосый затылок, и от лучей совершенно невозможно было спрятаться – солнце было везде и сразу. В конце концов, мистер Нотт сдавался, отправляясь в западную часть поместья, где распахивал каждое высокое окно, откидывал шторы, продолжая прерванное чтение в компании своей жены и племянниц, музицирующих или занятых вышиванием. Каждое лето семья возобновляла старые знакомства и находила новые с теми, кто приезжал из Лондона на лето и снимал находящиеся неподалёку дома. Одной из таких семей стали Паркинсон, явившиеся не только для отдыха на природе. Счастливая новость! Теодор Нотт просил руки их единственной дочери, и мистер Паркинсон, с трудом скрывая своё счастье, не раздумывая дал утвердительный ответ. С тех пор начались приготовления, постоянные визиты, которые тут же возвращались, новые лица из тех, кто, услышав замечательную новость, перебрался поближе, желая в полной мере насладиться прекрасным обществом. Тео, как только удавалось, сбегал в глубину парка, на другую сторону озера, где укрытый порослью камышей и тяжелыми, упавшими на воду ветвями ивы, наслаждался он обществом более приятным, чем то, что ждало его по вечерам в самых шикарных гостиных, которые можно себе вообразить. Но сколько не прячься за переплётом, сколько не погружайся в чужой мир, твой никуда не пропадёт и подтверждением этому был отец, лично явившийся в логово Тео и вырвавший его из отрешенных дум. — Рад, что ты начал покидать свою комнату не только по ночам. Теодор, вздрогнув, поднял взгляд на отца, обрамленного солнечным светом, пробивавшимся сквозь крону дерева. Теобальд Нотт даже в своём почтенном возрасте оставался красивым мужчиной с густой шевелюрой и цепким взглядом, выдававшего в нём гордого, но безмерно скучающего человека. Мало с кем он находил общий язык, мало с кем мог подолгу общаться – его взгляд на вещи был непримирим ни с чьим другим, хотя говорил он об этом не выходя из рамок приличий, умудряясь обругать систему так, что всем казалось, что он является её преданным сторонником. Не добившись в Министерстве какого-либо влияния, он рано вышел на пенсию, где никто не мешал ему хранить и оберегать во многом консерваторские устои. Старший Нотт протянул сыну сливу, проговаривая: — Наконец, начали созревать. Я думал, этот день никогда не наступит, а после ненастий, что обрушились на долю садов, и вовсе полагал, что моему несчастному наследнику не удастся вдоволь наестся своих любимых пирогов с фруктами. К слову, фруктовые пироги любил именно старший Тео, но по каким-то своим причинам скрывал сей факт, прикрывая его заботой о сыне, которому всего лишь, смешно подумать, двадцать пять. Самое время любить пироги и жениться. Криво улыбнувшись, Тео принял угощение, но есть не стал, задумчиво стирая с лилового бока сливы белесый налет, ожидая, когда отец поведает ему, зачем пришел. Он не оставил сына томиться в неведении, сказав: — Мистер Уолкерс уведомил нас, что Отдел урегулирования вопросов наследования вынес свой вердикт. — Неужели? — Тео отложил книгу, поднимаясь на ноги и прохаживаясь по примятой траве до самого озера. — Какое нам дело? — Ровно никакого, но если, Мерлин помилуй, мы с тобой умрём в расцвете лет, — Тео улыбнулся, но тут же стер ухмылку с лица, хотя отец никак не мог её заметить, продолжая: — то хозяином поместья станет Эйвери. — Ему лет сорок, отец, могу тебя заверить, что переживу этого болвана. — Сын, — предостерегающе протянул Нотт, на что Тео лишь вскинул бровь, ухмыляясь и высказывая: — Возможно, мне не хватает воспитания, такта и учтивости, что, вероятно, ваша с матушкой вина, но скорей всего виновен сам Эйвери, который умудрился проиграть всё принадлежащее ему имущество, кроме небольшой фермы, на которой держит - абсолютно незаконно - мантикор. Я бы мог подивиться его храбрости, которая, несомненно, необходима, чтобы жить рядом с этими существами и, еще хуже, красть их яйца, - если бы мне не был противен его способ заработка. Одно могу сказать с полной уверенностью – Эйвери скорее попадет в Азкабан, чем в наше поместье. — Благоприятный был бы исход. Мне бы не хотелось, чтобы люди узнали о таком наследнике. — И не узнают, — проговорил Тео, вгрызаясь в сливу. Несмотря на свой цвет, она оказалась зеленой и просто ужасающе кислой. — Хорошо. Если ты так уверен, то и я уверен, — Теобальд смешался, а сын посмотрел на него, всё еще с искривленным лицом. — Паркинсоны уважаемое семейство, а Панси замечательная девушка. Общий наследник только укрепит наше положение. — Успокойся, — бросил Тео, швырнув сливу в заросли камыша и поднимая с земли книгу. — Я не собираюсь разрывать помолвку или что-то в этом роде. — Это было бы в твоём духе. — С чего ты взял? — удивился Тео, уверенный, что его образ для родных безупречен. — Разве я давал повод сомневаться в своих решениях? — Нет, но ты едва ли принимал решение серьезней тех, с которыми сталкивался в работе с рестораном. Тео мог бы поспорить, если бы не знал заранее бессмысленность подобных действий. Он мог убедить отца сменить своё мнение, только бросившись в озеро и решительно начав тонуть, но и в этом случае Теобальд скорее бы предоставил поместье Эйвери, чем отказался от своих слов. Мысленно захлебнувшись озерной водой, даже почувствовав на губах привкус тины и ила, Тео брёл за отцом в дом, слушая счастливые речи, дескать «теперь будет веселее» и «возможно, даже, немного тесновато, но мы ни в коем случае не против», «дело ваше, только не затягивайте слишком уж долго, хотелось бы подержать внука на руках до того, как они ослабнут» и так далее, тому подобное и всякое такое прочее. Минорные настроения завладели Теодором. Все выходы из ситуации были предельно ясны, только если путь до одного из них был вымощен мрамором, то второй был заваленным окурками, стертым тысячами подошв полом гей-клуба, заработком в котором Нотт пренебрег, отказавшись от исполнения собственных желаний. Ему некого было обвинять в сложившейся ситуации – будь он с самого начала предельно честен с роднёй, у него бы нашлось больше времени, чтобы переубедить их, или для того, чтобы создать хоть некое подобие самостоятельной жизни. Приходилось признавать, что теперь, когда родители раскрыли свои чаяния, показывая самое глубокое беспокойство о судьбе наследника, признаться им во всём было решительно невозможно. *** Несмотря на создаваемое Панси впечатление открытой нараспашку души, дело обстояло совершенно иначе. Она была невероятно учтива с Ноттами, обходительна настолько, что у Тео создавалось впечатление, что его невесту подменили прямо у него под носом – так она преображалась, премилейшим образом общаясь с его матушкой, словно спустилась со страниц старинного романа в их довольно скучный мир, который преисполнился еще большей светскостью с её появлением. Никто не мог и подумать, что Панси могла носить такие наряды – это после брюк и кожаных курток, которые она не снимала, будучи студенткой Хогвартса. Никто не представлял, кроме миссис Паркинсон в своих фантазиях, что Панси будет так подвержена влиянию чистокровного семейства, кичащегося своим происхождением чуть больше её собственной родни. Только Теодору было позволено наблюдать её превращение, и то, урывками, он замечал, как, покинув обед, на котором она была представлена его кузинам, Панси устало выдыхала, стягивала с себя перчатки, снимала тяжелые серьги, нащупывала в сумочке плеер, вставляла наушники в уши и, спрятавшись в одной из многочисленных ниш дома, пребывала в блаженном, как считал Тео, одиночестве. Ему оставалось только мечтать о подобном. Погрязнув в постоянных обсуждениях их будущего, в подготовке к свадьбе, он сам и не заметил, как смирился со всем происходящим и, более того, проникся этим действом как никто другой. Увы, невеста не разделяла его чувств. К всеобщей радости, они проводили много времени вместе, разрешая небольшие проблемы, возникающие в процессе подготовки. — Ты серьёзно? — Панси покрутила в руке бутоньерку, с недоумением смотря на своего жениха. — Георгины? — А что? — Тео оторвался от сортировки гостей – к немалому сожалению, он не мог посадить всех подальше от их стола. — Чем тебе не угодила классика? Белые и красные розы, например? — Мне не идёт красный, — Тео поиграл бровями, увернувшись от брошенной в него бутоньерки. — А если серьёзно, то я не хочу забыть этот день по причине того, что он сольется со всеми остальными свадьбами, на которых я бывал. — Не хочу привлекать лишнее внимание. — Какими бы ни были цветы на нашей свадьбе, мы всё равно станем объектом повышенного внимания и во многом благодаря твоей персоне. Панси печально улыбнулась, взяв из стопки каталогов магловских и магических ателье один и углубляясь в чтение. Она даже не пыталась имитировать увлеченность. Изредка высказывалась по какому-то незначительному моменту, а после отмахивалась, милостиво позволяя делать как угодно. Чем грязно пользовались как Нотты, так и Паркинсоны. Тео было не по себе. Пусть их брак не являлся чем-то возвышенным и заключенным на небесах, но нельзя делать вид, что тебя это не касается, и свадьба событие чуть более серьезное, чем поход к дантисту. Правда, он так и не решался сказать Панси об этом. О том, что несмотря ни на что, не обращая внимания на некоторую расчётливость их женитьбы, Панси будет счастлива с ним. Что они заведут ребенка, купят дом, в котором всё будет так, как она хочет. И еще о том, что ей совершенно не обязательно любить его. Идеальные отношения. — А что с ним? — Панси покрутила в руках рассадочную карту, не определенную ни к какому из столов. Тео поднял взгляд, смотря на карту, хотя и без того прекрасно знал, чье имя красуется на увитом золотыми вензелями листке. Холодно обронил: — Не уверен в платёжеспособности Уизли. Панси вздохнула, сев рядом, а затем достала из своих списков карточку, протягивая её Тео. — Вот и я не уверена, что готова воплотить месть в жизнь. Расфокусированным взором Тео смотрел на надпись «Гермиона Грейнджер». Он не мог высказать удивления из-за отсутствия подкрепления полученной информации реальными фактами, делающими их случаи совершенно одинаковыми, хоть и диаметрально противоположными в области пола участников. — Маглорожденная? Твой отец подавится галстуком. — Не пытайся разыграть беспристрастного слизеринца, Тео, мы оба знаем, что финансы и кровь здесь ни при чем. Нотт опустил взгляд. — Но не будет никакого смысла в свадьбе, если мы не пригласим их. В груди заклокотало – от стыда и некоторой обиды, если он вообще был в праве обижаться, что не ему первому в голову пришло провернуть нечто подобное со своим… нет, не бывшим. Черт, даже не бывшим, а столько треволнений. Может, и случай Панси был схожим, а может, обстоятельства сложились так и никак иначе, и не скрывали за собой никаких сердечных мук, кроме задетой гордости? — А как же наследник? — вырвалось помимо воли. — Может, посадим их за один стол? Никто ничего не заподозрит – они, в конце концов, бывшие однокурсники. — Ты солгала? — не унимался Тео. — Не разыгрывай святую невинность. Неизвестно, кому первому пришло в голову отомстить бывшему посредством процедуры, дарованной избранным, — высказала она едва ли не слово в слово недавние мысли Тео, а он смог лишь вымолвить: — Он не мой бывший. — Тогда стоит ли оно того? — Я не знаю. Панси тоже не знала ответа на вопрос, который задавала скорее себе, чем Тео. Насколько глупо они поступали? Если смотреть со стороны рассудительности, рассматривать всё через призму чистокровного мага, то они поступали весьма и весьма благоразумно – пусть Панси была единственной дочерью, но в её возрасте девушки давно покидают семью. Нотт для неё отличная партия, как и наоборот – приданное наследницы Паркинсон было внушительным, даже без учёта поместья, которое наследовалось не только по мужской линии, как в случае Ноттов. Но если смотреть на ситуацию с другой, сердечной и склонной к сантиментам стороны, то ситуация обрисовывалась самая плачевная и к тому же не было никаких утешающих вариантов, что закрутившийся вокруг них переполох можно как-то остановить. *** В один из особенно жарких дней немилосердное солнце, раскалившее стены мэнора, выгнало всех обитателей в западную часть дома, где в одной из комнат Панси обнаружила своего жениха, устало развалившегося на кушетке с ледяным чаем в руке. Увидев бокал, Панси шумно сглотнула, широким шагом миновала разделяющее их расстояние, выхватила из пальцев Тео чай, осушая в несколько глотков. — Что случилось? Взмахом палочки захлопнув дверь, Панси было открыла рот, но произнесла явно не то, что намеривалась: — Прикажи домовикам принести выпить. Поднявшись, Тео ударил ладонью о ладонь, бегло отдавая приказ и повторяя вопрос, которым поприветствовал невесту. Она угрюмо молчала, не находя слов. На лице её проступил пот, к вискам и шее прилипли завивающиеся от влажности волоски. Угнетенный её молчанием, Тео обновил чары в комнате, наполняя её прохладой, и вернулся на кушетку, но лишь сел, сцепляя пальцы в замок. Получив долгожданный напиток, Панси осушила бокал, со звоном возвращая его на поднос и сразу же выдавая терзающие её мысли: — Я написала ей письмо. Знаю, ты скажешь, что мне не стоило этого делать и будешь прав, - это полнейшая глупость. Но я ничего не смогла с собой поделать. — Зачем? — Тео был оскорблен и не находил слов. — Зачем ты сделала это, Панси, глупая, ты понимаешь, что это ничего не изменит? — Я попытаюсь. Я найду слова, если она ответит. Резко поднявшись, чем напугал не ожидавшую такой реакцию Панси, Теодор высказал: — Что ты задумала? Хочешь во всём признаться? — Если наградой за этой будет она, то да, я задумала признаться. Ошарашенный, уязвлённый, он не находил слов и когда нашел, вышло сипло из-за вмиг пересохшего горла: — Это позор. — Позор? — глаза Панси полыхнули злобой. — Позорно то, что ты на это не решился. Горько усмехнувшись, он кивнул сам себе. В её словах не было лжи или подобающего случаю ехидства, но Тео рассмотрел их в её словах, ослепленный злобой и закостеневшими в его мыслях доводами. Свадьба давно прекратила быть чем-то, что удручало его, это поистине разумный шаг, не говоря уже о том, что вместе с тем этот шаг позволял воздать всем по заслугам. Младший Нотт слишком долго пользовался добротой своих милых родителей, позволяя себе вольности, о которых даже не слышали в стенах этого дома. Если быть до конца честным, его поведение недостойно наследника влиятельного рода. В какой-то неудачный момент он вообразил себе, вдохновившись друзьями, что сможет жить свободно, ни от кого не завися и ни на кого не полагаясь. Но на деле даже не представлял, что стоит для этого сделать. Признаться семье и навек потерять их расположение? Нет, никогда, лучше навечно погрязнуть в светском обществе, каждое утро просыпаться в постели с женщиной, чем лишиться их. Кроме того, что высказанная правда обрекла бы его на бедность, что бы он приобрел, кроме мнимой свободы? У него даже не было надежды на настоящую любовь, надежды, коей тешила себя Паркинсон, окончательно, судя по всему, лишившись рассудка. Поэтому Теодор предпочел думать, что в этом вопросе обязан являться голосом разума. — Не уверен, что твоя возлюбленная ответит тебе, но если это произойдет, то мне остается лишь пожелать тебе всяческого счастья и удачи. Несомненно, последнее особенно пригодится тебе, когда ты будешь прятать маглорожденную подругу от длинных рук своего семейства, — он покачал головой, прикладывая ладонь к груди в притворном приступе сердечной боли. — Какой печальный конец ожидает возлюбленных. — Ты говоришь так же, как и они. — Потому что я такой же. — Нет, — уверенно высказала Панси, недоверчиво хмурясь и вновь поднимая на Тео взгляд. — Нет, я не верю. — Тем не менее, если твоя подруга откажется от воссоединения двух любящих сердец, то я запрещаю её приглашать на церемонию. — Запрещаешь? С чего ты решил, что имеешь право что-то запрещать мне? — Ты слышала, что я сказал. Я передумаю, только если твои отец и мать дадут своё согласие. Панси метнулась вперед, впиваясь Нотту в плечо, разрушая тем самым их наигранную учтивость друг с другом. Выговорила: — Я не виновата, что тебя бросили. Не виновата, что ты боишься признаться. Но я хотя бы попытаюсь и плевать на последствия. — Сочувствую. Винить жару, предсвадебную лихорадку лишено смысла. Теодор понимал её, как никто другой, чувствуя то же самое,- он ускользал из его пальцев. Шанс быть с ним каждый день становился всё призрачней, хотя ранней весной, когда Тео впивался взглядом в бездушное небо, стоя на набережной Темзы с разбитым носом, шанс казался эфемерным. Нежно стряхнув с плеча руку Панси, Тео непреклонно проговорил: — Подумай, чем это грозит. Не только тебе, но и мне, нашим семьям, твоей… — Не смей, — рыкнула Паркинсон, угрожающе сжимая кулаки. — Не вздумай, чертов осел, даже произносить её имя. Широким шагом она направилась к двери, но была остановлена негромким: — Я не хочу, чтоб мы стали одной из многих пар, что открыто друг друга ненавидят. Панси обернулась, сверкая глазами, оскалилась, отвечая тем же тоном: — Как жаль, что поздно этого желать. *** Панси не пришла на приём. Тео заходил на третий круг по залу, полному гостей, когда его перехватил Теобальд: — Ты видел это? — таким голосом Нотт-старший мог потрошить заживо. Тео, перестав искать глазами невесту, опустил взгляд вниз, на газету, всученную отцом. «Ежедневный пророк» вещал: Гарри Поттер, первый британский игрок болгарской сборной по квиддичу «Морские волки» обвинён в домогательстве. Подробности на стр. 3 Колдография друга была неудачной – он стоял в дверном проёме, что-то озлобленно крича в лицо какой-то женщины. Тео поднял взгляд на отца, передергивая плечами и говоря: — Зачем ему домогаться до кого-либо? Ты ведь знаком с ним и знаешь, что Гарри бы так не сделал. — Знаком, именно поэтому я вышел на своих друзей в Болгарии, которые поведали, что твой дружок изнасиловал какого-то малолетнего пацана. — Что? — недоверчиво переспросил Тео, усмехнувшись. Теобальд придвинулся ближе, рыча в лицо сына: — Чтобы ноги его не было в моём доме. — Что? — он опешил. — Он мой лучший друг. — Как и Драко Малфой, насколько мне известно. Отлично же ты выбираешь друзей. — Это и мой дом тоже, — голос сорвался. — Я – Глава рода, Теодор, — громогласно заявил Нотт-старший. — И мне решать, с кем будет водить знакомства мой сын. Он отошел, даже не выслушав доводов Тео. Тот, мрачный словно туча, несколько минут пялился в пол, сжимая и разжимая кулаки. В груди бурлила злоба. Не обратив внимания на приветственный кивок подошедшего к нему Гойла, Тео аппарировал. Дойти пешком до дома Паркинсонов заняло бы на пятнадцать минут больше, а Тео не желал ждать. Ему всё опротивело. Он сам себе был неприятен. Если бы существовала возможность, то он бы пожелал держаться от себя подальше. Ворота распахнулись перед ним, едва он повернул к поместью. Дверь открыл домовик, тут же оповестивший, что хозяев нет дома. Тео это знал – успел оказаться увлеченным беседой с четой Паркинсон. Резко спросив, где Панси и не получив вразумительного ответа, Тео отправился наверх, не обращая внимания на причитающего домовика: — Мисс пожелала отдохнуть. Её мучают боли. — Я не займу много времени мисс. — Мистер Нотт, хозяева распорядились… Тео, развернувшись, показал домовику свой фамильный перстень: — Знаешь, что это? Домовик прижал уши к голове, мотая ей и стороны в сторону. — Это кольцо твоего будущего Главы. Так что если не хочешь по истечении некоторого времени получить одежду, то заткнись и проведи меня уже к своей мисс! Захлопнув рот, домовик быстро кивнул, поманив длинным пальцем за собой. Они пошли в обратном направлении и свернули на повороте, где имелась ведущая наверх лестница. Остановившись, домовик вымолвил: — Мисс запретила нам посещать её. Тео, перешагивая через две ступени, поднялся наверх, где, пройдя просторную, но абсолютно пустую, не считая пары картин и гобеленов, комнату, постучал в единственную дверь. — Я же сказала свалить к чертям! Усмехнувшись, Тео, проворачивая дверную ручку, заметил: — Домовики так не выражались… Он застыл, оглушенный, смотря на Панси, сидящую перед зеркалом и стирающую алую кровь с лица, на котором не было живого места. Подскочив, она метнула в Нотта первое попавшееся под руку, но промахнулась, крича: — Пошёл прочь! — Панси… — Уебок, — сквозь зубы. Глаз у неё полностью заплыл, бровь, скула, губа рассечены и сочились кровью. Взмах палочки - и Тео отшвырнуло назад, а дверь перед ним захлопнулась. Дыша сквозь стиснутые зубы и потирая ушибленный затылок, он шагнул вперёд, ударяя по двери ладонью: — Открой. — Пошёл к черту! — Открой, Паркинсон, иначе я вышибу эту дверь. — Пожалуйста! Делай всё, что тебе заблагорассудится! Не обращай внимания на то, что из-за тебя чья-то жизнь катится под откос! — голос сорвался. — Давай! Вышиби эту чертову дверь! Разрушь всё, до чего дотягиваешься! Тео не стал размениваться на простое отпирающее, он буквально сорвал дверь с петель, проходя внутрь и хватая Панси за худые плечи. — Я ничего не делал, слышишь? Я ничего никому не говорил, ясно тебе? — Но они знают! Знают, кто она такая и чем занимается! — она качнула головой, болезненно скривившись. — Я не хотел, чтобы так произошло. — Да, давай, начинай, — она отпрянула назад, поведя плечами, поморщившись будто от отвращения. — Только не здесь. — Панси. Я никому ничего не говорил. — Хватит лгать мне, черт побери! — её руки, её худые, липкие от крови руки сжимают измятые кружева платья, будто она хочет оторвать их. — Только не мне. — Я не лгу тебе, — он качнул головой, но Панси лишь закатила глаза, или, точней говоря, глаз, отворачиваясь. Тео, вспылив, подошел к её шкафу, распахивая дверь, и, быстро пройдясь пальцами по вешалкам, выбрал платье, швыряя его на кровать. Паркинсон опешила. — Вот, — Тео широким шагом оказался рядом с ней, сжал пальцами подбородок, накладывая Заживляющие, а после, когда лицо утратило признаки повреждений, Косметические чары. Панси бросила быстрый взгляд в зеркало и приоткрыла рот от удивления, молча смотря на Теодора, говорящего: — Вот, что я могу. Могу одеть тебя так, что все, любого пола и возраста, будут хотеть тебя. Могу нанести такие Косметические, что все вокруг будут исходить желчью от зависти. Могу сделать тебе чертов Космополитан и Маргариту, от которых у тебя просто крышу сорвёт. Вот и всё, Панси, что я могу! — он сорвался на крик. Паркинсон молчала. — Я не могу защитить ни тебя, ни себя, потому что не обладаю качествами, которыми должен обладать. Я пытаюсь, ясно тебе? Я пытаюсь стать кем-то большим, чем жалкий педик, в чьей жизни, кроме танцев, нихрена нет. Хочешь, мы сходим в клуб? Снимем для тебя самую лучшую сучку на танцполе? Хочешь, пройдёмся по магазинам или сходим в книжный? Поверь, лучшего советчика ты не найдёшь во всём Лондоне. Но это всё, ясно тебе? Это всё, на что я способен. Он вдруг неожиданно для самого себя всхлипнул. Отвернувшись от Панси, прижимая руку к губам, сдерживал рвущиеся рыдания. Как же глупо, черт побери. — Ты не станешь чем-то большим, женившись на мне и возглавив род. Знаешь, мне кажется, ты станешь чем-то еще меньшим. — Я не знаю, чем помочь тебе. Я не могу помочь тебе. Я пришёл сказать, что мой друг попал в беду, поэтому я отправляюсь к нему. — Ты хочешь перенести дату свадьбы или что? — недоумевала Панси. Тео качнул головой, поднимая на неё усталый взгляд и проговаривая: — Если я в это влезу, то никакой свадьбы не будет. В общем, за этим я и приходил, так что… — он развернулся, покидая комнату. Панси, справившись с собой, позвала его, когда он уже был на лестнице. Обернувшись, Тео взглянул на растерянную Паркинсон, мнущуюся посреди пустой комнаты. Она спросила хрипло: — Так ты это сделаешь? Рискнёшь всем? — Он мой лучший друг. Конечно я это сделаю. — А мне, — она заправила волосы за ухо, оглядываясь, словно пытаясь найти нужные слова среди стен, — мне можно с тобой? Улыбнувшись, Нотт ответил: — Разумеется. Кивнув, Панси развернулась, возвращаясь в комнату. Теодор, покинув дом Паркинсон, аппарировал в свои покои. Без помощи домовиков собрал вещи, не имеющие особой ценности, если перевести их в денежные единицы, но обладающие особыми, ничем незаменимыми качествами. Собрание английских народных сказок. Книга, которую родители читали ему по очереди до пяти лет, пока он не начал вырывать книгу из их рук и читать самостоятельно. Значок старосты. Несколько колдографий, не из тех, что они делали на ужинах и вечерах, когда напудренные, тяжело надушенные люди сбивались в одну кучу, рассаживались на стулья и делали надменный вид перед объективом камеры. Он сам, высокий и тощий, был на каждом кадре где-то с краю, кроме колдографии, на которой был Малфой, затянувший его в центр и треплющий за волосы. Выражение лица мистера Малфоя идеально совпадало с выражением лица Нотта-старшего. Эту колдографию Тео забрал, как и несколько других. Он тщательно перебрал свой гардероб, упаковав себе только несколько костюмов и наборов белья. Не взял станок для бритья, потому что он был из золота, а брать что-то ценное он не хотел. Оставил собрания редких сочинений, свои запонки, набор перьев. Оставил всё, что ему покупали родители. Сундук не понадобился, хватило чемодана. Он сжимал в руке палочку, спускаясь в главный зал и проходя в его центр. Взмахнув ею, выпустил сноп алых искр в потолок, обращая на себя внимание всех собравшихся. Мать, заметив сына, а затем и чемодан у его ног, бросилась вперёд со слабым: — Сынок… — Извините, что прервал веселье, — голос Тео был тверд. Мать замерла, смотря на него огромными глазами. Отец, находящийся в другом конце комнаты, медленно шел к нему. — Я решил, что не имею права скрывать правду от вас, потому что некоторые из вас особенно дороги мне. Некоторых я бы и на порог не пустил, но я ведь не Глава рода, так что… — Теодор. — Подожди, отец, — он поднял ладонь вверх. — Я не договорил. Еще раз обведя всех взглядом, Тео продолжил: — Несколько месяцев назад мой отец запретил мне общаться с моим лучшим другом, Драко Малфоем, о репутации которого, благодаря газетам, вам прекрасно известно. Не стану говорить о том, что эти заявления были ложными, потому что это не моя жизнь. Но сегодня мой Глава сказал, что не желает видеть на моей свадьбе Гарри Поттера, открытого гея, к слову, от общения с семьёй которого вы все отказались в своё время и который сейчас подвергается нападкам газетчиков. Тут я могу заявить с огромной уверенностью, что какое-либо заявление о Гарри как о насильнике является грязной инсинуацией. — Теодор, — отец сделал шаг вперёд, сжимая тем не менее волшебную палочку в кармане мантии. — Давай всё обсудим в более приватной обстановке. — Я так не думаю. Потому что в таком случае тебе удастся меня переубедить, а я устал жить с этой ношей. — О чём ты...? — Я гей. В зале, в котором стоял тихий шелест голосов, мгновенно стало тихо. Теобальд, сверкая глазами, отмер первым. Качнулся вперёд, вынимая из кармана волшебную палочку, в то время как Тео даже не подумал поднимать свою, говоря: — Если хочешь проклясть меня – давай. Я не заплачу как какой-то маленький педик. Можешь уговорить меня жениться, можешь запретить мне видеть всех, кого я когда-либо знал. Но чтобы ты ни сделал – это неважно, потому что я все равно останусь твоим голубым сыном. Они сверлили друг друга глазами, пока мать переводила взгляд с одного на другого, дергая мужа за рукав мантии. Никто не произнёс звука, никто не попытался перечить, и Тео, пожав плечами, взял в руку чемодан, аппарируя. В огромной зале, в которой еще никто не пришёл в себя в достаточной степени, чтобы обсудить ситуацию с соседом, прозвучали одинокие хлопки. Паркинсон, в выпачканном кровью платье, с опухшими от слез глазами, широко улыбалась, аплодируя пустоте, оставшейся после Теодора Нотта.