Они знали

Самая главная заповедь, которой меня учили в колледже при больнице Святого Мунго – настоящий целитель должен врачевать не только тело, но и душу своего пациента. Всю свою жизнь я старалась следовать этому правилу, потому и выбрала не слишком престижную и высокооплачиваемую должность школьной медсестры в Хогвартсе. Ведь дети – куда более уязвимые и беспомощные существа, чем взрослые, а тем более, когда они целых семь лет на большую часть года оторваны от своих семей. Мне хотелось дать им тепло и заботу, которых им так не хватало. Каждому ребенку, без исключения. Даже тем, кто делал вид, что не нуждается в этом. В Хогвартсе я чувствовала себя нужной, нужной по-настоящему. Болела душой за каждого из своих маленьких пациентов. Только так можно получать настоящее удовлетворение от работы… Северуса Снейпа я тоже помню маленьким мальчиком, худеньким и болезненным, с колючим взглядом и мрачным характером. На младших курсах он доставлял мне довольно много работы, в основном связаной с его чрезмерным усердием в учебе. Сколько раз я внушала ему, что нельзя учиться целыми днями и ночами, нужно беречь себя! Он меня не слушал. Но привычка «загонять» себя учебой – еще полбеды. Хуже, когда он попадал ко мне из-за своих экспериментов с зельями и неизвестными заклятьями. Уж сколько я ему рассказывала историй о волшебниках, которые от таких экспериментов жизни лишились или покалечились бог знает как, да без толку… Ничто его не могло отвратить от подобных развлечений. И зачем ему это надо, недоумевала я, залечивая очередной его ожог или рану… Правда, иногда приходилось мне и устранять последствия его конфликтов с компанией Джеймса Поттера. Честно говоря, меня всегда очень огорчали эти стычки – я ведь так любила Джеймса Поттера и Сириуса Блэка, они были такими милыми шалунами: всегда жизнерадостные, порывистые, горячие, они словно живой фейерверк освещали всю школу. Да и бедного Ремуса Люпина я любила и даже Питера Петтигрю, хоть он и стал потом предателем. Да, славные были ребята, прямо золото! Они все часто и охотно делились со мной своими проблемами, а уж как были дружны! Бывало, если кто из них попадет в больничное крыло, так тут же трое других рядом появляются, и пошло: шутки, прибаутки, разговоры о семье, о доме, о квиддиче, еще о каких-нибудь пустяках... Все больничное крыло будто ходуном ходит! Глянешь на них - сердце так в пляс и пускается. Северус же был совсем другим. Почти никогда не говорил о себе, о своей жизни. Cпросишь его о чем-нибудь – он либо молчит, либо огрызается. Я даже о рукоприкладстве его отца узнала не от него, а от Лили Эванс, хотя и раньше замечала у него на теле синяки, кровоподтеки, рубцы ... Сам-то он об этом ни единым словом ни разу не заикнулся. И не жаловался никогда – как бы больно ему ни было, сцепит зубы и ничего не говорит. Один раз я его, как Гарри на втором курсе, Костеростом напоила, а еще как-то вообще жуткое проклятие в него угодило – разрезало ему ногу от бедра до щиколотки, так он хоть бы раз застонал, пока я рану залечивала. Только побледнел больше обычного… А Лили частенько к нему приходила, когда он лежал у меня – приносила ему книги, разговаривала с ним вполголоса. Он с ее приходом будто оживал. До этого весь день лежит в постели, уткнувшись в очередную книжку, и не реагирует ни на кого вокруг. А стоило ей появиться в палате, он сразу встрепенется, к лицу приливает краска, на губах улыбка. Тогда он еще умел улыбаться, это потом остались только холодные язвительные гримасы, к которым я так привыкла за двадцать лет, что даже забыла, что когда-то было по-другому. Уж не знаю, дружила ли с ним Лили, или что другое, но я видела, что она для него человек особый. Пять лет это продолжалось, а затем что-то между ними разладилось. Больше она к нему не приходила, и вместе их не видели, они даже не разговаривали. Видать навсегда между ними черная кошка пробежала... А на шестом курсе он точно с ума сошел – заваливал себя учебой и всякими научными исследованиями, о которых мне Лили рассказывала, да еще есть и спать как следует перестал. Кончилось тем, что его двое однокурсников ко мне почти силой приволокли. Он чуть с ног не падал от усталости, а на трансфигурации и вовсе в обморок свалился. Я, конечно, оказала ему помощь, напоила укрепляющей настойкой, запретила столько заниматься, а потом взяла руку – пульс проверить и вдруг вижу на запястьях два тонких шрама. Спросила, что это такое, а он сразу же руку отдернул. Потом стал мямлить что-то про новое заклятие, которое придумал и решил проверить на себе, а оно, мол, сработало не так, как он рассчитывал. С кем другим его вранье может и прошло бы, да я-то на своем веку уж видала такие вот следы и сразу поняла, что они от магловской бритвы. Причем до летних каникул у него их не было. Тут я не на шутку забеспокоилась: ладно издеваться над своим организмом, но чтоб вены резать, это вам не шутки! Я и пригрозила, что если он мне сию же секунду не скажет правду, пойду и немедленно расскажу все профессору Дамблдору. И тут его как прорвало, в первый раз за шесть лет. Я даже не помню точно, что именно он говорил – сбивчиво, спутано, полунамеками. В основном что-то про общую ненависть, про то, что он никому не нужен, про одиночество, про то, что незачем жить... Только я почувствовала нутром, что он всего об одном человеке думал, о ком-то, кого он любит и кто ему очень дорог. Но мне даже в голову не могло прийти, что речь идет о Лили, я ведь всегда ее воспринимала только как его подругу. К тому же она в то время как раз от Джеймса перестала бегать, что меня очень радовало – они так красиво вместе смотрелись, не пара, а загляденье. Джеймс мне сам не раз повторял, что она ему очень нравится, только Лили все время ему от ворот поворот давала. Но Джеймс не унывал, она – твердил – все равно будет со мной, не будь я лучший игрок в квиддич во всей школе… Северус говорил-говорил, а потом голос у него сорвался и лицо стало такое, словно сейчас разрыдается. Все же он сдержался, улегся на кровать и к стене повернулся, я его окликнула, а он молчит и не реагирует, точно меня и нет вовсе. Я хотела мальчика как-то успокоить, начала произносить какие-то ободряющие слова, которые обычно в таких случаях используют, но такими они мне вдруг показались чужими, фальшивыми, равнодушными, что я сама не заметила, как умолкла. К тому времени он уже и сам взял себя в руки, а потом вдруг достал волшебную палочку, направил прямо на меня и пригрозил, что если я кому скажу как он тут со мной откровенничал да чуть не плакал, то он изменит мне память, и пусть, мол, не сомневаюсь, он сумеет, да так, что никто ничего даже не заподозрит. И видно по его лицу, что не шутит. Я ему сказала, что каждый медик дает клятву не разглашать тайны своих пациентов. Он вроде удовлетворился этим ответом, но с тех пор старался любым способом избежать обращения ко мне. Какие бы он ни получал травмы или ранения, как бы не мучился, но всегда находил предлог, чтобы не приходить в Больничное крыло. А если все же возникала уж совсем острая необходимость, то из него ни слова нельзя было вытянуть. Отвечал на все мои вопросы односложно и очень грубо, так что пропадало всякое желание с ним общаться. Понимала я, что он меня боится, я же его слабость видела, а Северус терпеть не мог выглядеть слабым. Как его ни убеждай, что ничего постыдного в этом нет, все равно ничего не докажешь. Так до самого окончания школы и продолжалось. А потом, когда Дамблдор его в школу взял преподавать, уже после смерти Джеймса и Лили – я его даже сначала не узнала. Строгий, холодный, угрюмый человек. Глыба льда одно слово. Глаза холодные, пустые, мертвые… Ему в ту пору было едва за двадцать лет, а вел он себя, словно, по меньшей мере, ровесник нашего директора. Со мной всегда держался исключительно по-деловому, на фамильярность вовсе не реагировал. Не любил вспоминать о том, как студентом был и на посиделки его не затащить было. Чашку кофе с коллегой выпить и то отказывался. На все праздники, которые в школе отмечали приходил с неохотой, заставляя себя веселиться, сидел с такой кислой миной, что у всех остальных тоже портилось настроение. В работе да, помогал – зелья варил для меня такие, какие ни в одной лавке не купишь. Мои-то снадобья и половины такого эффекта не давали, как те, что он изготовил. Потому я очень часто обращалась к нему, когда случай сложный попадался, либо требовался редкий ингредиент из его личных запасов. И о Темных Искусствах Северус знал куда побольше меня. Недаром Дамблдор именно ему поручил помочь той девочке, Кэти Белл, которую в прошлом году прокляли ожерельем. Я о таком проклятье, как на этом ожерелье было, даже и не слышала никогда, а он сразу распознал его, определил действие, остановил распространение, да еще и сделал так, чтоб оно нанесло как можно меньше вреда ее здоровью. Знакомый целитель из больницы Святого Мунго мне потом говорил, что случай с Кэти Белл у них был один из самых тяжелых во всей практике и кабы Северус вовремя не остановил распространение проклятия, так вряд ли бы им удалось спасти жизнь девочки. Когда Северус убил Дамблдора, я долго не могла поверить в такое. Директор ему больше всех доверял. Всегда ему поручал такое, о чем другим даже не рассказывал, полагался на него во всем. Северус даже входил в Орден Феникса, а это уж такой знак доверия, какого не каждый удостоится. Да и остальные ему только оттого и поверили, что раз сказал Дамблдор, будто Северус Снейп ему предан, значит, так оно и есть. Гарри тогда, после убийства директора долго изумлялся, как старик мог таким легковерным быть, чтобы проглотить «сказочку о глубоком раскаянии». И то правда, что Северус мальчика всегда терпеть не мог, как его покойного отца. Гарри тоже теплых чувств к нему не питал, а уж в ту ночь и слова-то такого грубого не найдется, которого он про Северуса не сказал. Я-то мало его слушала – не до того было совсем, ведь на школу Пожиратели Смерти напали, а дети с ними дрались. Кого ранило, кого заклинанием задело, кого еще что. Но среди детей-то, Слава Мерлину, серьезных травм не было, а вот Билл Уизли, которого тот сумасшедший оборотень покусал, тот плохо выглядел. (Как его мать с невестой помирились прямо возле его постели – я умилилась)... Да и профессор Флитвик пострадал, Северус же его оглушил, отправляясь на Астрономическую Башню. Гарри – тот вовсе в глубоком шоке находился. Он побежал вслед за Снейпом, оно и понятно, бедный мальчик хотел отомстить за своего учителя. Только где ему, против черного-то мага? Благо, что жив остался и невредим… Хоронили Дамблдора всей школой, он ведь не просто директором был, а самым, что ни на есть лучшим волшебником и человеком. Гарри пообещал, что найдет Северуса Снейпа даже под землей и заставит расплатиться за все: и за смерть Альбуса Дамблдора и за Джеймса с Лили, чьей гибели он поспособствовал. Мы все были в этом полностью солидарны с Гарри. А уж как сам Темный Лорд директором его поставил, да еще этих двух мразей Кэрроу ему в помощь определил – я от возмущения места себе не находила. Как мальчик, которого я помнила одиноким и страдающим, мог быть таким чудовищем? Служить бессердечному монстру, который убивает невинных людей, потворствовать тварям, которые не стеснялись пытать детей? Я в сторону Северуса даже смотреть не могла, такая ненависть меня захлестывала. Чувствовала, что убила бы его своими руками, если б сумела... Что они творили весь год, это словами не передать. Знали, что никто им ничего не сделает за их преступления, за тот ад, в который они Хогвартс превратили. Ребята наши такого стерпеть не могли, вот и пытались, как могли мучителей наказать, спокойную жизнь им испортить. Никогда у меня столько работы не было, как в тот год. Если бы не беспокоилась я так за детей – непременно ушла бы из Хогвартса. Но я ведь была им нужна. Совесть моя не позволила бы мне их оставить один на один с мучителями. Кто, кроме меня им поможет? Вот я и заставляла себя сдерживаться изо всех сил, чтобы не дать повода меня уволить. Довольно долго я была почтительна с директором и с Кэрроу, выполняла их распоряжения, старалась не показать виду, как больно и трудно мне смотреть на все эти ужасы, пытки и насилие… Однажды Амикус сразу троих первокурсников Круциатусом ударил, а Снейп только слегка пожурил его за это, мол, не нужно так эмоционально реагировать на ребячьи выходки. Я бедных детей еле-еле в себя привела, такой у них вид был, что страшно взглянуть. А Северус вечером пришел в больничное крыло, заявил, что хочет проверить, как я выполняю свою работу. Сделал мне выговор за то, что вовремя не пополнила запас Обезболивающего зелья, да еще и принес с собой несколько пузырьков, сказал, что сам сварил его, хотя это абсолютно не входит в его обязанности. У него, как он заявил, хватает более важных забот, чем думать о здоровье идиотов, которые сами же нарываются на неприятности. Тут уж я не удержалась, высказала ему все, что думаю о нем. Как только я его не называла – бесчеловечным выродком, которого непонятно как земля носит, отребьем, вероломным предателем, низким трусом и мерзавцем, даже худшим, чем его хозяин. Говорила, что его существование – оскорбление природы, что для таких как он даже поцелуй дементора – слишком мягкая участь и тому подобное. Я думала, он меня убьет на месте, а он молча выслушал, потом посмотрел на меня как-то очень грустно, оставил пузырьки с зельем на столе и ушел. Напоила я этим зельем бедных малышей и те выздоровели на удивление быстро - куда быстрее, чем обычно это бывало. Теперь я думаю: уж не дал ли мне тогда Северус какую-то улучшенную модификацию собственного изобретения? Ну а когда Гарри всем правду рассказал - тут-то мне и вспомнились все странности, которые я замечала за этот год. Почему, например, Джинни, Невилла и Луну наказали лишь ссылкой под надзор Хагрида? Я не сомневалась, что Кэрроу и Снейп их запытают до полусмерти - отчего же Снейп такое мягкое наказание выбрал, ведь не дурак же – знал, как наш лесник с гриффиндорцами дружен. Знал, что он защитит ребят от любой опасности, так что исправительные работы с Хагридом они даже и наказанием-то не сочтут... Каким образом эта пьяная скотина Амикус в декабре умудрился отравиться наливкой, присланной ему с совой неизвестно кем, причем незадолго до этого он пообещал на одном из своих уроков посадить в карцер до конца рождественских каникул всех учеников, плохо успевавших по его предмету? Кто посоветовал отправить в больницу Святого Мунго для более тщательного обследования Теодора Нотта, который своими постоянными издевательствами довел Симуса Финнигана до того, что тот наслал на него какую-то странную порчу? Порчу я сняла, но Северус заявил, что раз это заклятье мне неизвестно и я не представляю себе точно, какие оно может повлечь осложнения, следует доверить парня специалистам. Я подумала тогда, что он считает меня недостаточно компетентной в своем деле, ведь было очевидно отсутствие каких-либо серьезных повреждений. И все же новый директор настоял на своем. Нотта отправили в больницу Святого Мунго и обстановка сразу же несколько разрядилась, а потом Нотт уехал восстанавливаться после лечения домой, к родителям. Симус же отделался несколькими отработками и потерей сотни баллов. Кто в последнюю минуту остановил мучителей Майкла Корнера, напомнив о его чистокровном происхождении, благодаря чему Майкл сохранил здоровье и рассудок? Еще бы минута или две и ничего бы уже не помогло. Кто подбросил в мою комнату экстракт сибирского столетника – очень дорогой и почти недоступный в Англии ингредиент, который есть только у считанных профессионалов в зельеварении? Без него я не смогла бы снять последствия редкого Темного проклятия, наложенного двумя слизеринцами на нового старосту Рэйвенкло, за то, что он заступился за кого-то из младших учеников. И таких же случаев было еще очень много… Мы все приписывали эти счастливые случаи милости провидения, а теперь я понимаю, что все это было делом рук Северуса. Он находился рядом с нами для того, чтобы защищать и помогать нам во всем, тайком от нас. Мы проклинали его в то время, как он нас спасал. И ведь слепы были не только дети, но и взрослые: учителя и весь персонал Хогвартса. Вот и я сама обвиняла Северуса в том, что он поощряет Кэрроу, позволяет им издеваться над детьми. Я считала, что каждый шрам, каждый след на лицах и телах отважных членов сопротивления на его совести, он ответствен за их страдания. А на самом деле только благодаря ему эти двое садистов за год своего пребывания среди детей, никого не убили и даже не причинили никому по-настоящему серьезного непоправимого вреда. Помогая очередной жертве репрессий Пожирателей смерти, я желала ему испытать столь же страшные муки. И мое пожелание исполнилось – когда Гарри рассказал, как он умер, я не могла опомниться от ужаса и стыда. Я видела его тело - эти ужасные раны на горле, лицо без единой кровинки, слышала рассказ о последних секундах его агонии. И о том, как на пороге смерти, истекая кровью, он все еще пытался помочь сыну женщины, которую любил всю свою жизнь… Да, Лили-то он, выходит, и в самом деле любил, да еще как! Всего удивительней, что любовь эта так много времени оставалась и жила. Ведь почти семнадцать лет прошло со дня ее смерти. Большинство людей за столько лет уже давно «переболели» бы, а вот он нет. Как тогда, в юности, когда невольно открыл мне часть своей тайны, а я ничегошеньки и не поняла. Так и продолжал любить ее до самой смерти, и никто ничего не узнал бы об этом, если б не случай. Я тогда, на его шестом курсе, помнится, сказала по глупости, что вряд ли детская любовь стоит того, чтобы приносить ей в жертву жизнь. В том смысле, чтоб он больше не пытался покончить с собой. Такие вещи родители, учителя, медики, да и просто друзья, всегда говорят в подобных случаях. Но у Северуса-то любовь оказалась совсем не детской, а самой что ни на есть настоящей. Той, про которую всем так часто говорил Дамблдор, в которую он верил и которой молился – самой сильной на свете. Такой за которую только и можно отдать свою жизнь. Да, мои учителя говорили истинную правду: настоящий целитель может не только вылечить тело, но и понять душу своего пациента. Я не смогла...