Божественная трагедия

«Ave, formosissima, gemma pretiosa!» Dulcissima Vidi florem floridum, vidi florum florem, Vidi rosam Madii cunctis pulchriorem, Vidi stellam splendidam, cunctis clariorem, Per quam ego degeram lapsus in amorem. Quid plus? Collo virginis brachia iactavi Mille dedi basia, mille reportavi, Atque sepe sepius dicens affimavi: «Certe, certe istud est id, quo anhelavi!»

Меж дерев жарко вспыхивали отблески костров, слышался хмельной смех, звуки музыки — но флейты пьяно визжали, в барабаны словно кентавр бил копытом, а струны лир то и дело рвались с жалобным вскриком. Даже в песнях, призывающих к безудержному веселью и бесконечному наслаждению, слышались отзвуки битвы. Здесь пировал Арес, нелюбимый сын Зевса и хмурой Геры. По правую руку от него сидела Эрида, колкая, изжелто-бледная, с иссохшими когтистыми пальцами и черными как смоль волосами, по левую — безжалостная краснолицая Энио со свирепым взглядом и низким лбом. Они пировали на руинах древнейшего из мусейонов, который почти полностью поглотил колдовской лес Пана, хозяина этих мест. Козлоногий мог пустить сюда Ареса и его шайку только если бог войны пригрозил ему сравнять с землей его зеленое царство, как если бы дубы были вражеским войском, а лесистые холмы — полем брани. Если же сюда наведался бы сам Мусагет, то Арес поднес бы ему чашу вина — или ударом поверг на землю. Арес неистов и яростен. Обезумев при виде крови, он разил без разбора и правых, и виноватых, и стариков, и женщин, и даже детей — любого, кто попадется под руку. Иногда его жажду крови могло утолить вино. Тогда Арес делался шумным и веселым, но его веселье всегда могло обернуться внезапной вспышкой гнева. — Сестра моя, Персефона! — закричал он ей и поднялся из-за стола, чуть тот не опрокинув. Нимфы сидели на коленях у фавнов, кентавры сжимали в объятиях пьяных вакханок, сам Дионис сидел во главе пиршества — венок из виноградных листьев сполз ему на один глаз, второй — фиолетовый и лукавый — подмигнул Персефоне, обещая сохранить ее тайну. Луна скрылась с небосклона, но от этого лишь ярче загорелась алмазная россыпь звезд на хитоне ночи. Золотая броня Ареса сияла в свете костра, на плечах его лежала белоснежная баранья шкура, темные волосы вились, ниспадая на плечи, завитки каштановой бороды обрамляли загорелое лицо. Он казался прямодушным прекрасноликим воителем, но Персефона знала, что это не так: Арес жесток, коварен и безумен. — Выпей! — велел он, протягивая Персефоне чашу — и она выпила. Арес тут же вырвал килик из ее рук и жадно допил остатки. Закончив, он смял золотой килик в руке — тот только и успел, что жалобно хрустнуть — и швырнул в огонь. Огонь взорвался алыми, кроваво-красными, малиновыми всполохами, языки пламени взлетели до небес, словно стремясь слизнуть с неба звезды. Хмельная свора Диониса встретила колдовство восторженным ревом — так Арес показывал свою силу. Он взял Персефону за руку, сполна насладившись их восхищением, и увел в манящую лесную прохладу: они брели среди руин, где с колонн и полуразрушенных стен свешивались плети дикого винограда, но камень посерел от поцелуев жестокого любовника — Времени. Арес взял царицу за шею и поцеловал, просунув язык между ее сомкнутых губ, но он не целовал, он насиловал ее рот. Он был пьян. — От тебя несет чесноком, — оттолкнула его Персефона, из-под полуприкрытых век наблюдая за тем, как злобная гримаса исказила его лицо. Словно он пытался поцеловать гадюку, а та его укусила... — Твой муж воняет мертвечиной, а ты делишь с ним ложе треть года, — огрызнулся Арес, но олимпийка только рассмеялась в ответ, оперевшись рукой о полуразрушенную стену. Бог войны, наклонив голову, точно готовый к нападению, пышущий яростью племенной бык, пошел в атаку. Он подошел к ней и сдвинул в сторону полу дорийского хитона, что носят спартанки; Персефона с готовностью опустилась на колени. Она знала, что от любви его на плечах и бедрах оставались фиолетовые с желтым, точно ирисы, синяки — но таков Арес, такова сила в его руках и таковы цветы их страсти. — Ты должна была достаться мне, — проговорил Арес, тяжело дыша. Его руки на бедрах Персефоны, ее руки упираются в замшелый каменный пол, сквозь плиты которого давно проросла трава. Мелодично звенит на груди ее золотое ожерелье, позвякивает на бедрах пояс в виде цепочки из плодов граната, где спелые зерна выложены матовыми рубинами. Одну руку Арес положил ей на плечо: — Почему Зевс отдает все лучшее кому угодно, только не мне? И даже Афродита досталась Гефесту... — Не смей говорить о ней, когда занимаешься любовью со мной! — прошипела Персефона: ревность тугим змеиным клубком свернулась в ее сердце. Арес схватил сестру за волосы, грубо, больно, тут же, подцепив одним пальцем, провернул на ее талии гранатовый пояс: — Это ведь он тебе подарил? Сам и застегивал, наверное, после того, как... Персефона вскинула руки к голове и впилась ногтями в его ладонь. Арес закричал от боли — любовь с ним часто превращалась в битву. Сильный молодой зверь, он жаждал ее унижения и покорности, но Персефона, словно змея, увернулась и принялась жалить его, жалить в самые больные места — она знала их все, знала наперечет, как и каждый изгиб его тела. Победа над ним доставалась ей часто, но не сейчас — прогнувшись, она застонала, падая на локти; дыхание стало тяжелым, в глазах потемнело; она забилась под сводным братом, словно необъезженная кобылица, а Арес брал ее грубо и жадно, как будто бы насильно, как будто бы трофей на поле брани, рыча от переполняющей его чресла страсти. Бог войны замер — Персефона гладила его руки на своих бедрах. Арес наклонился и заключил ее в объятья. Он прижался щекой к ее спине, и Персефона, словно во сне, произнесла: — Мой милый. Слова эти отрезвили Ареса. Он знал, что они прозвучали не для него. Он видел, как она смотрела на мужа, которому была насильно отдана Зевсом. Арес не верил ей, он бы убил ее, прямо здесь, задушил бы после того, как излился, мечтал о том, чтобы отнять ее последний вздох. И чтобы этот последний вздох, в нем прозвучало его имя. Но ярость, переполнявшая его — это была ярость бессилия. — Я мог бы дать тебе больше, чем Аид, — сказал Арес в нежном, персиково-розовом свете Эос. Персефона молчала, поправляя на плече разорванный хитон. Еще в детстве Ареса начали мучить ужасные приступы гнева, во время которых он переставал быть сводным братом царевны и превращался в багровое от злобы чудовище, крушащее все на своем пути. За это Зевс и возненавидел своего сына. А Гера ненавидела Зевса за его измены, ведь Громовержец был не в меру любвеобилен и многие нимфы, богини или простые смертные женщины — и рыбачки, и царицы — могли похвастаться плодами его любви. Арес родился от ненависти своей матери и многие тысячелетия вынужден был расплачиваться за ее жестокосердие. Персефона обняла его, поцеловала в щеки и попросила, забыв все обиды: — Береги себя. Любви в жизни может быть много, но ты мой брат по отцу, ты — моя кровь. Ближе этого ничего быть не может. Как ей хотелось бы, чтобы эти слова достигли его души! В свете утренней зари Персефона верила, что Арес ее поймет.