Божественная трагедия

Персефона и ее мать, сестра богов и богиня плодородия, вместе наблюдали за тем, как рассвет медленно и лениво, точно праздная нимфа, спросонья тянулся по темной морской глади, словно море впитало в себя сияние ночи и не торопилось отдавать его дню. Прожив несколько веков в подземном царстве мертвых, Персефона научилась различать разные оттенки черного, научилась слушать музыку ночи. Музыка ночи ей все еще совершенно не нравилась, но теперь, по крайней мере, она могла поддержать беседу с мужем. Деметра смотрела на дочь с неодобрением. Ее золотоволосое дитя, чьи прекрасные кудри почернели, чья розовая кожа побелела: на голове ее дочери — золотой венок царицы подземного мира. Трое старших богов-олимпийцев — братья Деметры, но к Посейдону она была равнодушна, ведь на его подводных пастбищах не росли дикие травы, на его морских горах не шумели оливковые рощи, его водяные луга не покрывали цветы. Море казалось ей безжизненным. Зевс — к Зевсу Деметра пылала восторженным обожанием, ведь именно по его повелению орошались дождем ее драгоценные пашни. Персефона старалась об этом не думать. Старые боги, они настолько привыкли к древней игре знаков и символов, что не замечали ее, даже если сами были ее частью. Деметра и раньше Аида недолюбливала, ведь он был тьмой вокруг ее луча света: то, что она пробуждала к жизни, он погружал в вечный сон, то, что она взращивала, он губил, иными словами, она вдыхала жизнь — а Аид ее отнимал. Но с тех пор как ее дочь стала его женой и царицей, Деметра возненавидела Аида с такой неистовой силой, что даже ту жалкую треть года, что Персефона проводила с мужем, земля не родила и ничто не цвело, не росло, не давало плодов. — Хорошо здесь, — произнесла Деметра, горделиво оглядывая поросшие лавандой холмы. Такова богиня плодородия: гордая, исполненная достоинства, эгоистичная в своей безмерной любви. Только такую и мог полюбить сам Зевс-Громовержец, напоминает Персефоне мать, такой и должна быть богиня. А Персефона — не такая, и не может не проговорить маленьким язычком: «Но каких только Зевс не любил, если каждый второй полубог — его сын». Лаванда. Кипарисы. А в царстве Аида растет только плакучая ива и призрачные серебристые тополя. — Ты в детстве любила здесь гулять, — продолжала Деметра. Персефона знала, чем закончится этот разговор, но до поры хранила молчание. Она думала об Аресе, о своем отце, о черных конях в золотой колеснице, о нарциссах и бледной асфодели, о судьбе богов и судьбах людей. Если хоть в чем-то боги и люди равны, это в беззащитности перед лицом Рока — ведь даже судьба Зевса Громовержца предсказана и предопределена. — Останься. Все будет как прежде, — мать взяла ее за руку. Эти руки теплы и нежны, они качали ее колыбель, прижимали маленькую Персефону к груди, расчесывали ее волосы и заплетали их в косы. Она любила мать. Но Деметра никак не могла понять, что маленькая царевна выросла и сама стала царицей. — Ты знаешь, что я не могу остаться, — спокойно ответила Персефона. Она была спокойна потому, что знала — спокойствие ей еще пригодится. В разговоре с матерью ей пригодится все спокойствие Харона. Иногда Персефона спрашивала себя, как только с ней ладил отец. — Меня и моего царя связывают нерушимые узы брака... — Не смей называть его так, — оборвала ее Деметра. — Это Аид! — Аид — правитель загробного мира, — терпеливо ответила Персефона. Она жалела, что поддалась на уговоры матери, согласилась отослать океанид и прийти сюда, где цветет горная лаванда. Все это было неспроста. — Смерть — это только начало! За смертью начинается новая жизнь. А твой Аид царь Пыли и Пустоты, — воинственно парировала Деметра. Ее глаза сверкали, цветочный венок в волосах воинственно топорщился пушистыми лепестками, словно щетина на шлеме амазонки. — Это не так, — возразила Персефона, чувствуя закипающую ярость. — Да и откуда ты можешь знать? — Не дерзи мне, девчонка! — Деметра величаво поднялась на ноги, запахнувшись в зеленый плащ. Плащ был расшит по подолу алыми маками, гневно пылавшими на ткани, словно огненный Флегетон. — Я — не девчонка, — Персефона медленно выговорила каждое слово, поднимаясь с земли вслед за матерью. — А ты не смеешь так говорить о моем муже, потому, что он... — Похитил тебя, изнасиловал, обманом заставил съесть зерна этого проклятого граната! — вскричала Деметра. Ее пронзительный голос заскакал вниз по горной долине, отзываясь долгим эхом в скалах. В глазах матери Персефона оставалась невинной, жестоко принуждаемой к плотской любви овечкой, которая никак не могла понять, что за хищные волки ее окружали, и не позволяла матери себя защитить. — Ты не любишь его, — словно оракул, изрекла Деметра. — Я — твоя мать, и я тебя знаю лучше, чем ты сама знаешь себя. — Откуда ты можешь знать, люблю я его или не люблю? — спросила Персефона. Деметра хорошо знала свою дочь, но вот Персефона совсем позабыла, что обмолвиться при матери о чем-то, не предназначенном для ее ушей — значит вложить в ее руки оружие против себя. — Каждое свое лето на земле ты проводишь с Аресом. Разве это любовь? — уверенно парировала Деметра. — Ты и Аид, вы так и не смогли зачать ребенка! Ты бы скорее от Ареса понесла. — Ты не смеешь об этом говорить, — гневно возвысила голос царица. — Я не обязана тебе ничего объяснять! Как жалко прозвучали ее слова. Деметра облачена в материнскую любовь, как воин — в броню, и вооружена состраданием острее меча. Ее попытки сделать дочь счастливее причиняли Персефоне такую боль, которую не сможет причинить не один мужчина. А больнее всего уверенность Деметры в собственной правоте и непогрешимости, словно во всем мире нет суждений вернее ее собственных.