Божественная трагедия

Персефона проснулась, укрытая черным плащом Аида. В уголке плаща торчала серебряная застежка, разветвлявшаяся кверху тремя головами Цербера, верного стражем Подземного мира. Царица провела рукой по темной ткани, еще хранившей тепло тела мужа, еще хранившей его запах с легким привкусом асфодели. Золотые барашки облаков виднелись меж переплетенных ветвей яблоневого сада, они плыли в лучах солнечного света: то было небесное стадо величавого Олимпа, утреннее приветствие ее возлюбленного отца. Слышалось птичье пение — где-то в глубине сада журчал ручей и звенели веселые юные голоса. Персефона приподнялась на локте, пытаясь расслышать, о чем они говорят, и плащ спал с ее плеч к животу. Как же Персефоне сейчас не хватало любви Аида, его поддержки, его совета. Как остановить Ареса, как отвлечь его внимание, куда отвести его, где бы не слышались отзвуки свадебного пира? О, если бы могла она сейчас пасть мужу на грудь, оказаться в кольце его рук, рассказать все, о чем болит сердце, о том, как запуталась Персефона, словно певчая птица в тенетах, отравленная безжалостной любовью сводного брата. Из тенистой глубины сада на поляну выбежали девушки в белых хитонах, с кувшинами, в которых плескалась родниковая вода, а с ними — пастушок с тростниковой флейтой, белокурый и озорной. Красивый юноша, подумалось Персефоне смешливо, не попался бы на глаза Аполлону — ведь прекрасный брат ее после той печальной истории с нимфой совсем забросил женское общество, теперь ему только звонкоголосых пастушат и бронзовокожих атлетов подавай. Увидев Персефону, девушки заробели — сбились вкруг, как овечки, только пастушонок и остался стоять перед ней, теребя флейту и облизывая пересохшие губы. — Отчего не поприветствуете меня? — спросила Персефона, величаво откинув плащ и поднимаясь с земли. Словно по мановению ока заструилось на ней длинное, багровое, цвета спелых гранатовых зерен платье с золотыми заколками-солнцами. В волосах сверкнул венок, а в ушах зазвенели тяжелые серьги. Не вестницей весны, а грозной госпожой царства смертной тени показалась Зевсова дочь. То осень близилась, и все меньше оставалось в ней от счастливого весеннего дитя, приносящего в мир тепло и наполняющего луга цветами; все сильнее становилась власть Аида, крепли незримые узы. — Госпожа... Госпожа-а, — зашептал мальчик, пятясь, пока не уперся спиной в стадо безмолвных овечек в белых хитонах. Девичьи руки тут же схватили его за плечи, выталкивая из тесного круга, в котором пастушонок попытался спрятаться. Только что перед ними была заснувшая в лесу женщина, укрытая одним плащом — и вот уже она стоит гордо, словно знатная госпожа, глаза ее сияют нездешним светом и белоснежная кожа будто бы лучится изнутри, со складками хитона играет неощутимый ветер и золото в ее волосах горит темным огнем. Богиня, неужто небожительница-олимпийка спустилась в рощу? — Как вы посмели потревожить мой покой? — спросила Персефона, наступая на них с притворно разгневанным видом. Палая листва кружилась в урагане, трещали ветви деревьев, черные тучи затягивали лазоревые небеса, и где-то далеко грозным рокотом пронеслось громовое предупреждение. То-то визгу было, то-то было писку, кутерьмы! Персефона не смогла удержаться от смеха и, ударяясь об землю, исчезла, оставляя после себя лишь нежный запах асфодели. Перед фессалийками расступились деревья, вновь засияло солнце, под ногами их распустились цветы: мирады розовых тюльпанов. Пастушонок протянул руку к голове — а на голове его благоухал пышный маковый венок; поднес флейту к глазам — и глазам своим не поверил. Чистым серебром блестела его флейта. А Персефона уже порывом ветра неслась над фессалийскими землями, пытаясь скорее понять, где искать Ареса, почувствовать неистовое горение пламени его сердца: все, лишь бы найти и увлечь брата собой, колдовскими чарами сковать его вслух, отвести его взор от белоснежной вершины Олимпа. Когда обманутый Арес поймет, что Афродита уже стала женой хромоногого мастера, умницы-Гефеста, он уже ничего не сможет изменить. Ведь царица Персефона уже будет с Аидом в их Подземном Царстве, а Гефест, даром что кузнец, имеет такую силу в руках и нрав столь крутой, что даже бог войны побоится учинить ему подлость или несправедливость в отместку за украденную любовь Зевсовой сестры. Персефона услышала неистовый смех, звон мечей, стук щитов, звуки битвы там, где лежала суровая Фракия. Воинственные мисы пришли из Азии, чтобы сражаться с фракийскими племенами, желая захватить их земли. Помогал ли Арес своим верным фракийцам? Нет, ее брат реял над битвой, наслаждаясь ее жестокой красотой, вдыхая запах льющейся крови; он разил слабых, разил и сильных, разил правых и виноватых, и все — для собственного развлечения, для потехи. За плечом его парила Эрида — хватала крючковатыми пальцами за плечо, щурила подслеповатые черные глаза, указывая на воинов, бьющихся плечом к плечу: рань одного, порази другого, пусть сокрушат друг друга, пусть думают что тот, с конем на щите, мечтает завладеть возлюбленной лучшего друга. Глаза Ареса загорелись пламенем ненависти. Он страдал — бог войны в разлуке с возлюбленной сестрой Персефоной, с возлюбленной невестой Афродитой: обеих бы хотел сделать рабынями уязвленного своего самолюбия! Вот уже занес копье Арес — но рука сестры отвела его, занесенное, в сторону. — Зачем ты мне помешала? — вскричал Арес, охваченный бешенством — и воины попадали на землю, зажимая уши руками, от его громогласного крика. — А вот зачем, — ответила Персефона и пылко бога войны поцеловала. Дрогнула рука сына Зевса, упало копье, услужливо подхваченное уродливой Энио. — Пойдем со мной, тебе нужно отдохнуть от битв, — ласково проговорила Персефона, играя с каштановыми кудрями сводного брата. Волосами и статью Арес пошел в отца: все то же золотящееся карее руно. Жаль, не было в нем ни отцовской мудрости, ни великодушия, ни доброты. Персефона поняла, что не любит брата и никогда не любила: лишь жалость, может быть, теплилась в ее сердце. Юношеская страсть бросила их в объятия друг друга, и до сих пор Персефона чувствовала к нему благодарность за любовь и нежность — ведь много веков назад бог войны был совсем другим. — Что ж, пойдем, сестрица, — Арес опустил тяжелую руку на плечи Персефоне, обнял ее, прижимая к себе. Война всегда пробуждала в нем жажду, которую не мог утолить ни один кувшин вина; а вид истерзанных, изувеченных тел пробуждал в нем неистовый плотский голод. Ее брат — чудовище, осознала Персефона. Он упивался страданием, не было в нем ни капли жалости или милосердия — он был ужасен. И объятия его — как прикосновение мертвых рук, царица едва могла сдержать дрожь отвращения. Однако она увлекла бога войны его за собой, но куда отвести его теперь? Под ногами детей Зевса проносились леса и поля, пока не открылся взору царицы цветущий луг перед пещерой, в которой Персефона росла вместе с подругами-океанидами; колдовской лес, надежно скрывший ее от материнских глаз, когда свершилось похищение дочери Зевса царем Подземного мира. Они опустились на цветущий луг, держась за руки. Арес попытался сестру поцеловать, но Персефона показалась ему печальной и безответной. — Что с тобой, сестра моя? — спросил бог войны. — Невесела ты сегодня. На мгновение царица почувствовала вину перед сводным братом, ведь снова перед ней предстал ее Арес, ее любимый Арес, верный товарищ по детским играм, пылкий возлюбленный. Показалось — он еще не безумный убийца, насквозь пропитанный кровью невинных. Но нет, это была всего лишь иллюзия. Арес не изменится никогда. — Нет, брат мой... Я, — начала было Персефона, но тут сияние разлилось по лугу, и в сиянии этом появилось печальное лицо Афродиты. Зеркало! Проклятое всевидящее зеркало, через которое можно было увидеть, что творится в каждом уголке земли и посредством которого можно было говорить с любым. Даже с тайным любовником на собственной свадьбе... Гефест, что же ты поторопился отдать молодой жене свадебные дары? В глазах богини любви стояли слезы, голос ее прерывался; на Персефону она даже не смотрела, все ловила недоумевающий взгляд Ареса. — Любовь моя, мой брат выдает меня замуж за Гефеста сегодня, свадебные клятвы уже принесены, но знай — сердцем и душой я твоя навеки. Арес застыл на месте, словно статуя. Жилы вздулись на его руках, желваки заиграли на скулах: никогда еще Персефона не видела брата таким. Глаза бога войны налились кровью — и окружавший сына Зевса цветочный ковер начал вянуть, сохнуть, словно что-то высасывало из полевых цветов жизнь. С диким криком Арес разбил святящееся колдовское зеркало, солнечными зайчиками оно рассыпалось по лугу. Бог войны закричал снова — и молния прочертила потемневшее от грозных туч небо. Когда гневается бог, Природа вторит его гневу, покоряясь, а Зевсовы дети все были связаны с грозой. — Брат мой... — прошептала Персефона испуганно. Она не за себя боялась, за Ареса. Арес заскрежетал зубами, волосы ниспадали ему на лицо, словно грива дикого зверя, кровью налились глаза. Вид ее брата был ужасен: царица отпрянула в страхе, но ее бог войны наотмашь ударил ее по лицу. Такова сила его удара, что Персефона упала на землю, отлетев к далекой колдовской дубраве. Одним прыжком Арес покрыл разделяющее их расстояние и достал из-за спины свой победоносный молот. В ужасе царица заслонилась руками, мысленно прощаясь с отцом, с мужем, с матерью и подругами — ничто не спасло бы ее от гнева брата. Но... Персефоне послышался звон металла о металл. Вилы Аида прижали молот Ареса к земле. Арес зарычал от ненависти, пытаясь высвободить свое смертоносное оружие — мускулы на его руках перекатывались и вздувались, словно каменные глыбы в чреве земли во времена Войны Титанов. Но Аид был сильнее. Аид сражался с безумными порождениями Кроноса тогда, когда даже мать Ареса еще не обрела в этом мире ни власть, ни форму. Тогда, в предвечной тьме, лишь трое братьев-олимпийцев противостояли своему безумному отцу. В руках правителя подземного мира жила совсем иная сила, не молодая и горячая, неистовая сила Ареса, а мощь самого Тартара. Персефона взглянула в агатовые глаза мужа и видит в них холодную ненависть. «Он убьет Ареса, — поняла она. — Потому, что Арес поднял руку на единственное, ради чего Аид способен покинуть свое царство, в жаркий полдень подняться на поверхность, под слепящие лучи солнечной колесницы Гелиоса и сражаться, несмотря на боль в старых ранах». Аид мощным ударом отшвырнул Ареса на середину цветущего луга: в падении тот вспахал спиной валы земли. Аид поднес свои вилы к горлу поверженного бога войны. Персефона зажмурила глаза. И услышала глуховатый голос мужа, полный презрения: — Ничтожный мальчишка, убирайся из моих преддверий. Если ты еще хоть когда-нибудь поднимешь преступную руку на мою жену, твою добродетельную сестру, единственное существо, что в целом свете испытывает к тебе малую толику любви и жалости, которых ты, червь, не заслуживаешь... — Твоя жена, — вскинулся Арес и царица похолодела душой. Сейчас он расскажет Аиду все. Сейчас ее тайна будет раскрыта, сейчас окажется она опозорена и муж отвернется от нее. — Твоя жена, — повторил Арес; царице вдруг послышалось в словах брата призрачное эхо голоса его-прежнего, кудрявого мальчишки, который так любил лазить по деревьям и срывать с верхних веток самые сочные плоды. — Очень добра ко мне. И к тебе тоже. Аид опустил грозное свое оружие, оставив поверженного Ареса лежать на земле и, запахнувшись в плащ, подошел к Персефоне, опираясь на вилы. Она чувствовала, что захромать мужу мешает только его сумрачная гордость. Тревожно царица глядела на супруга, робея, давно она не видела его таким — грозным и прекрасным. — Ты не ранена? — спросил Аид, вглядываясь в милые черты Персефоны, коснулся пальцами щеки царицы, на которой ладонь Ареса оставила красный след. — Мы дети Зевса, нам не впервой подраться, — облегченно вздохнула Персефона,: нет, муж не гневается на нее. — Что же ты, моя царица, совсем забыла? Сегодня ты возвращаешься домой, — проговорил Гадес, улыбаясь. Персефона уже могла слышать ржание четверки черных, как ночь, как сама Геката, жеребцов, запряженных в золотую колесницу Аида и ее охватило радостное предвкушение скачки наперегонки с закатом. Ведь никто не правил колесницей лучше Аида-Пиларта, властелина Подземного мира.