Белая Ночь

— Сюда, скорее! — доктор скинул со стола мешавший свёрток. — Нужно положить его, давайте, осторожно. Раз, два, взяли! Перепачканные руки подхватили Джефферсона — доктор Франкенштейн подмышки, Румпельштильцхен под колени, — и взвалили на железную столешницу. — Теперь, прошу вас, отойдите, — Франкенштейн уже распарывал рубашку. Справившись с одеждой, он поправил лампу операционного светильника и потянулся к инструментам. — Подождите там. Я справлюсь. В том, как Виктор дёрнул головой, обозначая направление маршрута, явственно читалось: «Не мешайте, сгиньте вон». — Конечно, — Румпельштильцхен отступил назад, стряхнув с руки незавершённый жест. Сосредоточенная складка между хмурыми бровями и упрямо сомкнутые губы Франкенштейна намекали, что не стоит отвлекать его вопросами. — Закончу и зайду за вами. Ничего не трогайте, — предупредил ученый. — Будто у вас есть, что трогать, — усмехнулся Румпельштильцхен, воровато перебрав когтями в воздухе. — Не подведите, доктор. Я люблю его как брата. С этими словами Румпельштильцхен развернулся и пошёл к одной из металлических дверей, ведущих в помещения вокруг центральной залы. Хруст открытой ампулы и лязг железок за спиной звучали как насмешка: там, где магия бессильна, справится наука. Кто же знал, что их очередное «дельце» обернётся временным параличом магических способностей для Румпельштильцхена и ранами для Шляпника? Им очень повезло, что Джефферсон сумел воспользоваться шляпой, Румпельштильцхен — «вспомнить», как сражаться на мечах, а доктор — подоспеть с врачебной помощью. Толкнув стальную створку, маг переступил порог, оставив Шляпника на растерзание учёному.

* * *

На растерзание. Он потянул за ручку и прикрыл протяжно скрипнувшую дверь. На рассечение. На… Маг пошарил по стене, нащупывая рукоятку рычажка, который зажигал светильники. Мгновение спустя обвыкшиеся в темноте глаза пришлось зажмурить из-за вспышки неестественно белесого, как будто отфильтрованного света, придававшего вещам контрастность, но не цвет. Теперь он видел, что ему не показалось. Румпельштильцхен свёл ладони вместе и поднял их так, что указательные пальцы оказались на губах. На… как же это слово? Сепа… Тёмные, по-лягушачьи крупные глаза скользили по стене вивисектория слегка растерянным, как будто не вполне уверенным в правдивости увиденного взглядом; тот неумолимо поднимался к потолку, куда вели стальные стойки. Вивисекцию. Он вспомнил. Серые ладони медленно упали вниз, ударив по ребристой коже сюртука в немом «о боже». Румпельштильцхен так и не заметил, что лишившись сил, лишился красок. Всё его внимание сосредоточилось на невозможном, поразительном, ужасном зрелище, которое заставило его пересмотреть свой взгляд на Франкенштейна раз и навсегда. По центру помещения величественно развернулся чёрно-белый триптих. Он являл собой жреца, алтарь и фреску одновременно. Центральная фигура человека вытянулась вдоль колонны, руки были распростерты параллельно полу, ноги — выпрямлены и стояли вместе, восковую кожу покрывал каллиграфический рисунок из пунктиров и отметок. Это был мужчина, но его лицо опухло до неузнаваемости. Впрочем, вряд ли Румпельштильцхен знал его при жизни. На запачканных зубах сидел набухший слизень — кончик чёрного, прокушенного в пароксизме боли или наркотических переживаний языка. Запёкшиеся волосы, — сказать «мужчины» маг не мог, поскольку он, оно, утратило естественное сходство с человеком, — слиплись в склизкий ком. Заворожённый, маг спустился взглядом. Мясо шеи расслоилось, раскрываясь серыми сырыми лепестками. Ноздри Румпельштильцхена расширились, как будто он пытался уловить их трепет. Поборов оцепенение, он сделал шаг навстречу. Внутренность гортани лоснилась как мокрый шёлк. Хирургический разрез стремился дальше, по грудине вниз, по линии, делящей торс напополам, спускался до глубокого отверстия в утробе. Перед Румпельштильцхеном предстала гармоническая, точная симметрия блестящих мышц, мешочков, сочленений… Грудь была похожа на пустую дароносицу. Хрящи, соединяющие кости, были взрезаны, и рёбра распахнулись, точно два крыла, покрытые засахаренной коркой. Боковые створки триптиха. Пустой ковчег. Фонарь из тыквы. Вязкий сладковатый сок, в котором плавают большие семена. Влекомый любопытством, околдованный раскрытым алтарем науки, Румпельштильцхен подошёл почти вплотную. Он стоял на расстоянии протянутой руки, раскрытая грудная клетка приходилась против носа. Вены чуть заметно трепетали. Маг смотрел на толстые блестящие верёвки, отходившие по обе стороны от туловища; видел, как похожие на тыквенные семечки личинки пировали в мясе. Это был обильный праздник от плотских щедрот. С зеленовато-серебристого лица слиняли все гримасы, маска шутника сползла как мокрая бумага. Румпельштильцхен поднял руку, прижимая к высохшим губам платок. Надушенное кружево немного перебило вонь «объедков». Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, он щёлкнул пальцами, желая хоть немного освежить могильно-гангренозный воздух заклинанием, которое обычно применял над алхимическим столом, но ничего не изменилось. — Кто ты? — Румпельштильцхену почудилось, что монстр, гомункул (он не знал, как называлось это существо) пошевелил губами. Разумеется, несчастный не ответил, так что магу ничего не оставалось, кроме как возобновить осмотр. На мутные, заполненные чем-то вроде рыб и головастиков бутыли, Румпельштильцхен не смотрел, чешуйчатый шершавый подбородок был немного задран. Серые гирлянды потрохов, расправленные на стене зловонные вязанки. Сморщенный мешок желудка, будто порченая груша, брошенная в мутную пузатую бутыль. Он сделал несколько шагов — две маленькие почки, парный орган в паутине вен. Подкованные сапоги ступали тихо, с каждым шагом — тише. Пышная, как экзотический кисейный фрукт, печенка. С левой стороны в питательном растворе билось сердце, в метре от которого вздыхали губчатые лёгкие. Пройдя кругом и возвратившись к телу, Румпельштильцхен сел на металлическую этажерку и отнял от искривившихся в гримасе губ платок. Теперь он понимал, что доктор Франкенштейн — чудовище, и то, как восхищенно тот рассказывал о всемогущей, раскрывающей все тайны мироздания науке… Он действительно не видел, что наука облекает ужас в плоть. Под доносящийся из-под дверей железный лязг, под стоны Шляпника, под грохот грома за окном и гулкие глотки-удары бьющегося в банке сердца маг пытался дать ответ на непростой, пришедший сам собой вопрос. Допустим, он бы мог спасти Белфайера, но для этого ему пришлось бы принести такую жертву, сотворил бы он такое с человеком? С тем же Джефферсоном? Нет. Нет-нет, — он чуть встряхнул кудрявой головой. Не смог бы. Не сумел. Но если вдруг понадобится, у него есть доктор Франкенштейн. Нервозно усмехнувшись, он оправил пышную манжету.

* * *

За решётчатым окном прогрохотало эхо прокатившегося над горами грома. Дождь пошёл сильнее. Внутреннее чувство времени подсказывало магу, что прождал он долго. Наконец за дверью раздались шаги, и на пороге появился Виктор. Выглядел он утомленным, под глазами залегла усталость. Стоя на пороге, доктор Франкенштейн неторопливо комкал полотенце. — Операция, — он сделал паузу, немного оттянув момент триумфа, а потом добил, — прошла успешно! Румпельштильцхен встал, ударив каблуками по граниту. — Я не сомневался в вас ни на минуту, доктор. Хорошо, что хорошо кончается, но… Вы меня не просветите, — палец, норовящий затеряться в кружевах манжеты, указал на триптих. — Как? Лицо учёного немного оживилось. — Никаких загадок, лишь физиология. Всё честно. — Если, скажем, я решу украсить свой парадный зал… — замявшись, Румпельштильцхен посмотрел на Франкенштейна и соединил друг с другом кончики когтистых пальцев. В выбеляющем мертвецком свете кожа «крокодила» отдавала в серебро. — Конечно, это не предмет декора, но, — учёный посмотрел на мага, оживленное, почти карикатурное, лицо которого передавало столько искренних эмоций (в основном, мольбы), что Франкенштейн поддался шепотку гордыни. Он и не догадывался, что мольбы его обращены не к собеседнику, а к небесам и феям. — Вы не так уж далеки от чистых знаний. В нашем мире мы считаем, что алхимия — праматерь всех наук, поэтому я мог бы поделиться с вами опытом. Конечно же, взаимно. — Превосходно. — Румпельштильцхен уважительно кивнул. Он выглядел вполне довольным. — Я сообщу, как только будет надобность. Позволите проведать пациента? — Да. Прошу. Вернувшись в залу, маг приблизился к столу. Укрытый покрывалом Джефферсон был бледен и, похоже, крепко спал. Сказать по правде, Румпельштильцхен не надеялся на чудо и почти смирился с тем, что потеряет ценного подручного. Он собирался обернуться и спросить возившегося рядом Виктора, когда очнётся Шляпник, но плечо ужалила иголка — в руку будто впрыснули огонь. Отпрянув, маг занёс проклятье, но сплотившийся в сведённых судорогой пальцах сгусток иссиня багряной черноты распался, монохромная картинка потеряла четкость, мир покрылся рябью… — Знаете, пока я оперировал, я думал, — глядя в изумлённые глаза терявшего опору Румпельштильцхена, признался доктор, — выгода, которую сулит работа с вами — ровным счетом ничего в сравнении с той силой, что таится в вашем теле. Нужно только выяснить, как эту силу укротить. Тогда она пойдёт на благо, а не безнаказанное зло. Последней фразы маг не слышал. Он упал на пол в полутора шагах от свёртка, сброшенного со стола вначале, и последней мыслью было то, что этот свёрток походил на запеленатого в простыню младенца.