Белая Ночь

25 апреля. Это кажется невероятным, но все пробы крови — те, что находились в холоде, и те, что я оставил при стабильной комнатной температуре, — остаются жидкими. Я собираюсь провести развернутый анализ. Приступлю, как только возвращусь из утренней поездки в город. 2 часа дня. Разделение красных кровяных клеток и плазмы ярко выражено. Удивительно быстрый процесс: вместо положенных нескольких часов он занял четверть часа! 3 часа дня. Красные кровяные тельца — как в осадке на дне пробирок, так и в плазме — аномальной формы. Количество эритроцитов крайне низко, по моим оценкам, содержание гемоглобина менее чем сорок грамм на литр. С учетом удивительной жизнеспособности исследуемого объекта это озадачивает, впрочем, мною было сделано куда как более невероятное открытие. Анализ белых кровяных телец показывает: через сутки нахождения в рефрижераторе они не только живы, но и всё ещё активны! Произвёл очередной забор проб крови. Состояние объекта ухудшается. Похоже, он впадает в состояние глубокой летаргии. Попытаюсь снизить дозу морфия, но это может вызвать ряд серьёзных осложнений при работе: он сильней, чем может показаться. Поместил четыре пробы лейкоцитов в разные химические и температурные условия. Хочу найти граничные для них условия жизнеспособности. 28 апреля. Лейкоциты живы во всех пробирках. Погибших клеток не наблюдается. Поразительно. Сегодня ночью собираюсь провести трепанобиопсию. Поздно вечером. К несчастью, операцию придется отложить. Я совершил ошибку, переоценив способность организма к заживлению. В руке, с которой я работал в понедельник, ниже локтя развился выраженный некротический процесс. Неудивительно, учитывая препарацию, но я надеялся на аномальную живучесть. Вынужден с большой досадой констатировать, что слухи о регенерации не подтвердились. Может быть, мешает морфий? Стоит ли ввести объекту налорфин? Не забывать, чем может кончиться. Опасно. 1 мая. Не прекращаю поражаться: собранные слёзы существа являются суспензией микроскопических частичек золота. В ближайшие два дня займусь глазами. Запись кончилась, и голос доктора сменило монотонное шипение, в котором скрался механический щелчок: замок поддался. Шляпник вытащил отмычку и, нервозно оглянувшись, отодвинул металлический засов обшитой листовым железом двери. Каждое движение давалось через силу, лоб покрыла крупная испарина, в ушах звенело, накрахмаленная ткань халата, найденного им на спинке стула и накинутого вместо прежней щегольской рубашки, липла к телу. Так и стоя на коленях — он забыл подняться, — Джефферсон толкнул глухую дверь. Толкнул ещё раз — та не поддавалась. Навалился на неё всем весом и лишь после обратил внимание на петли: открывалось на себя. Конечно. Кое-как поднявшись с пола, Шляпник наконец открыл её и оказался в клаустрафобической холодной камере, залитой тем же чахлым светом; сделал несколько шагов, качнулся, будто новорожденный лосенок, и вцепился в волосы руками. В первую секунду Джефферсону показалось, что лежавший на кушетке маг был мёртв, и мёртв давно: цвет кожи был мертвецким, серым, со свинцовыми следами ран, края которых стягивали частые стежки. Безжизненные руки были туго забинтованы, местами марлю пропитала серая, как плесень, кровь. Грудная клетка не вздымалась, рот был приоткрыт. Обычно усмехавшиеся губы покрывала чёрная потресканная корка, левый глаз скрывала плотная повязка, но второй, открытый, был как тёмное стекло. Невидящий, пустой. Помявшись, Джефферсон всплеснул руками. Молча. Вместо слов раздался звук шлепков — ладони стукнулись о бёдра. Оторвавшись от осунувшихся заостренных черт, он посмотрел на стену, медленно считая до шести. Считать до десяти, как полагалось, Шляпник побоялся: каждая секунда промедления могла стать роковой. Придя в себя и успокоившись, он снова посмотрел на полуобнаженную фигуру. Кожа на груди и животе казалась тоньше и светлее, как у ящериц. На ней виднелись стертые следы от грифеля. Приблизившись вплотную, Джефферсон нагнулся к серому, с прилипшими ко лбу и скулам прядями лицу. За дверью продолжал шипеть фонограф. Шляпник наклонялся ниже, ниже, сжав руками воротник халата, до тех пор, пока не прикоснулся ухом к ледяным губам. Закрыв глаза, он замер и стоял так несколько секунд. Внезапно Джефферсон отпрянул, прошипел проклятье и затряс его за плечи. — Просыпайтесь! Просыпайтесь же, ну! Вырванный из наркотического забытья, колдун шарахнулся, шершаво чиркнув чешуей о стену. Брови, губы, скулы сбросили оцепенение; он пробудился с безъязыким криком. Вжавшись стену, маг закрылся раненой рукой. На перекошенном лице застыла безнадежная мольба. На выставленной кисти не хватало пальцев. — Нет… Пожалуйста! — Без звука. Шляпник понял по губам, но корки затрудняли чтение; на них мгновенно выступила кровь. У Джефферсона отлегло от сердца: маг был жив, а значит, шансы выбраться из этого кошмара повышались. — Это я, — ожесточённо зашептал он, — Шляпник. Надо выбираться. Слышите меня? Рука, трясущаяся, словно в лихорадке, опустилась, двинулись ключицы. Маг кивнул кудрявой головой: «Да, надо». Только через несколько мгновений Шляпник понял, что его несостоявшийся спаситель отключился. — О, нет, н-нет-нет, — он снова тряханул его за плечи, но на этот раз безрезультатно: Румпельштильцхен не очнулся, подбородок мага рассекла чернильная дорожка крови. План побега с треском провалился. В общем, плана-то и не было, но до последнего момента Джефферсон надеялся, что просто отопрёт засов, а Румпельштильцхен щёлкнет пальцами и — вуаля! Все дома. Но надежда Шляпника была лишь ширмой, за которой крылся страх: что, если камера окажется пустой? Что, если маг его подставил? Или бросил? Или продал? Или, или… Румпельштильцхен шевельнулся. Непроглядно-чёрный глаз моргнул и покосился в сторону закрытой двери. Помоги. Ещё раз посмотрев на швы, на вылезшие вены, Джефферсон отдал себе отчёт, что выносить его придется на себе. — Простите. Не могу, — ответил Шляпник, про себя оправдываясь тем, что совершенно выбился из сил, пока искал его и взламывал замки. Услышав это, Румпельштильцхен медленно сглотнул и тяжко перевёл дыхание, пытаясь выдавить из горла хоть какой-то звук. Ему не удалось. — Я правда не могу. Ответа не последовало. Никакого. Веко медленно закрылось. Румпельштильцхен был в сознании, но Джефферсон почувствовал, что в тот момент остался в камере один.

* * *

— Всего-то… тысячи… две унций. Если мы отсюда, — он перехватил запястье выше серого пятна на марле, — выберемся, слышите меня? Заплатите мне… золота по весу. Сильная одышка вынудила Шляпника заткнуться. Каждый шаг давался чуть труднее предыдущего. Он никогда бы не подумал, что тщедушный маг окажется таким тяжёлым; Джефферсон уже не чувствовал плечо, а Румпельштильцхен прекратил перебирать ногами и повис на нём всем весом. Ось чугунной лестницы была хребтом строения: блестящий позвоночный столб пронзал цилиндр башни, проходя сквозь ярусы подвала, где располагались камеры и машинерия, лаборатории и находящиеся наверху апартаменты. Снизу долетали звуки. Шляпник мог поклясться, что ему послышались шаги, а через несколько мгновений до него донёсся голос, от которого внутри похолодело: 25 апреля. Это кажется невероятным, но все пробы крови — те, что находились в холоде, и те, что я оставил при стабильной комнатной температуре, — остаются жидкими. Услышав голос Франкенштейна, Румпельштильцхен дернулся всем телом. Этот судорожный импульс передался Джефферсону: волоски на взявшейся за поручень руке поднялись дыбом, приглушенная морфином боль в боку забылась и не вспоминалась до середины лестничной спирали. Осторожно глянув вниз, он ощутил в коленях слабость. Разум не желал анализировать увиденное, вместо этого в висках стучал набат. Как только Шляпник понял, что не так с остановившимся под лестницей созданием, апатия исчезла, появились свет и звук. Он чуть не застонал от отвращения. Едва перебирая ватными ногами, Шляпник стал карабкаться наверх, к двери с привинченной табличкой «Operantem». Дверь была закрыта. Времени вскрывать замок у Джефферсона не было. Неловко сбросив Румпельштильцхена на пол площадки — маг протяжно охнул, — Шляпник прошептал ему: «Откройте!» Не ответив, Румпельштильцхен потянулся к скважине. Рука качалась, словно маг был пьян. Схватив запястье, Шляпник приложил его ладонь к замку. Он слышал, как чудовище полезло по ступеням. «Ну же, ну же, ну…» — наверное, он никогда так не боялся. Губы мага шевелились, заклинание срывалось вместе с каплями собравшейся на подбородке крови. Дверь поддалась колдовству с шестого раза. Распахнулась, окатив их одуряющей волной лабораторных запахов: металла, формалина, антисептиков… Ввалившись, Джефферсон втащил упавшего на локти Румпельштильцхена, захлопнул дверь и прислонился к ней затылком. Это он проделал машинально, разум Шляпника был поглощен другой задачей. Он хотел забыть. Забыть о твари. Не было за дверью никого, всему виной галлюцинации. Усевшись на колени, Румпельштильцхен перевёл дыхание и посмотрел на погружённый в синеватый сумрак зал. Знакомый запах, узнаваемые очертания предметов: медицинские приборы, лампы, стол. Он предпочёл бы оказаться где угодно, но не в этом месте. Шрамы, ссадины и швы заныли с новой силой. — Мы тут загостились, — посмотрев на посеревшую от выступивших пятен ткань халата, Шляпник всхлипнул. — Кровь. Я истекаю кровью. Румпельштильцхен оглянулся на него. Один из швов из-за нагрузки разошёлся и кровоточил, за дверью мялось чудище, а в дальней комнате перебивалось плавающее в бутыли сердце. Потянувшись к Шляпнику, он сжал его плечо, как если бы хотел сказать: «Держись».